Жанр: Электронное издание
shestoet
...о работе, то Балбесов и
Петя-Петушок почему-то решили разделить со мной все тяготы триумфатора
и героя дня и приняли на себя часть предназначенных мне поздравлений,
за что я им остался весьма благодарен. Тамара же Андреевна вилась
вокруг меня, сияя обворожительной (как она сама думала) улыбкой и сыпля
комплиментами, и была, по-моему, на седьмом небе от счастья. Еще бы!
Пол-института имело возможность лицезреть ее сегодня! Не было одного
лишь Евграфа Юрьевича. Как выяснилось чуть позже, он укатил в местную
командировку и обещал быть завтра.
Кульминацией дня был звонок поверженного мною гроссмейстера
Иванова-Бельгийского и предложение выступить с ним в паре на
предстоящем вскоре международном состязании на приз... в общем,
какой-то там приз. Я надулся, как индюк, и обещал дать ответ в самом
ближайшем будущем. И даже не имея возможности читать мысли по телефону,
я по его тону понял, что мои слова большого удовольствия ему не
доставили. Но, согласитесь, после столь сокрушительной победы мне
как-то не к лицу было сломя голову кидаться на любую авантюру, и хотя в
глубине души я конечно же сразу принял предложение моего вчерашнего
соперника (разумеется, поеду, куда же я денусь! ведь Бразилия же!), то
тон выдержать я все же считал необходимым. Мол, пусть знают наших!
Но утром следующего дня ореол славы и почета вокруг моей особы
внезапно рассыпался и оставил лишь некий неприятный осадок в душах
всех, кто так или иначе оказался причастен к этому делу. И виной тому
стал Евграф Юрьевич. Не успел я войти в помещение нашей лаборатории,
как меня пронзил пристальный взгляд моего шефа. "И не стыдно?" — как
бы спрашивал этот взгляд. И я вдруг понял, что да, стыдно, но что ж
теперь делать, раз все так получилось...
— Проходите, проходите, дорогой Николай Николаевич, — сказал он
вслух, не опуская глаз и не моргая. — Проходите и садитесь. — Я
прошел и сел, но сел почему-то не на свое рабочее место, а на стул
рядом со столом шефа. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Удивили
вы меня, Николай Николаевич, право же, не ожидал. Как же вам это
удалось?
Я развел руками и слегка пожал плечами.
— Да знаете ли... — я замялся, трепеща перед шефом всем своим
нутром. — Я и сам не ожидал.
— Вот как? — усмехнулся шеф. — Интересное дельце. А знаете что,
Николай Николаевич, я ведь тоже в молодости в шахматишки поигрывал. Не
желаете ли партейку сыграть? — вдруг спросил он и извлек откуда-то
из-под стола шахматную доску с уже расставленными фигурами. — А?
Надо заметить, шеф всегда ставил меня в тупик своим поведением.
Вот и сейчас: я ожидал от него всего что угодно, вплоть до выговора с
занесением (хотя, вроде бы, и не за что), но такого... Нет, моей
фантазии на такое не хватило бы. И если уж говорить честно, то я
опешил.
— Как! Прямо сейчас? Здесь? — спросил я, не веря своим ушам.
— А почему бы, собственно, и нет? — спросил он.
Тамара Андреевна ойкнула, Балбесов захихикал и запрядал ушами от
восторга, а Петя-Петушок сотворил такое, от чего человек, знающий его,
наверняка бы пришел в неописуемый ужас, — он выключил плейер и снял
наушники, а лицо его приняло осмысленное выражение. В этот самый момент
в помещение заглянуло еще несколько человек (принесла ж их нелегкая!),
чтобы выразить мне свое восхищение и если надо — предложить взаймы, --
и тоже замерли в изумлении, услышав предложение шефа. Все смотрели на
меня и ждали, что же я отвечу. А ответить я мог только одним --
согласием, ибо теперь я не просто старший инженер Нерусский, а
шахматный гений, и ответь я сейчас отказом, несмываемое пятно легло бы
на мою репутацию как человека смелого и бесстрашного. Я просто обязан
был принять вызов Евграфа Юрьевича, невзирая на то, что он начальник, а
я подчиненный, невзирая на рабочее время, невзирая на явно
провокационный характер самого предложения — невзирая ни на что. И я
принял его.
— Согласен! — махнул я рукой. — Была не была!
— Три партии, идет? — тут же подхватил Евграф Юрьевич,
прищуривая один глаз.
— Идет! — снова махнул я. — Э-эх, гулять так гулять!
Шеф тотчас же освободил свой стол от посторонних предметов,
оставив только шахматную доску, и деловито предложил:
— Играйте белыми, Николай Николаевич. Уступаю.
— Нет, ну зачем же, — проявил я великодушие. — Я могу и
черными. С Ивановым-Бельгийским я играл именно черными.
— О! — Евграф Юрьевич понимающе кивнул. — Я понимаю — черные
приносят счастье. Именно поэтому и уступите их мне: я очень боюсь
проиграть. Особенно вам.
В его словах звучала какая-то двусмысленность, но я никак не мог
уловить ее смысл. Тем более, что его мозг был закрыт для меня.
И тут я вдруг осознал всю глубину пропасти, в которую увлекал меня
Евграф Юрьевич. Ведь я не смогу прочесть ни одной его мысли, и, значит,
я обречен на верный проигрыш: играть в шахматы я практически не умел.
Даже если шеф не ахти какой игрок, то хуже меня он все равно не сыграет
— хуже, как говорится, некуда. Более того, я оказался в положении даже
худшем, чем некий герой одной из песен Высоцкого, который мог себе
позволить ненароком бицепс обнажить, мне же не дано было даже этого
удовольствия — как-никак соперник был моим шефом. Одним словом, я
понял, что дело стремительно и бесповоротно мчится к катастрофе.
Я с треском проиграл все три партии. Евграф Юрьевич разделал меня
под орех — причем так, что я даже глазом моргнуть не успел. Все
закончилось за какие-нибудь пятнадцать минут. Даже я, совершеннейший
профан в шахматном деле, понял, насколько сильно играл мой шеф. Его
комбинации были блестящи, стремительны и неожиданны. Шесть-семь ходов
— и мне объявлялся мат. И какой мат! Любо-дорого посмотреть. Но самое
обидное, самое неприятное было в другом. Весь мой позор проистекал в
присутствии не только моих ближайших коллег по работе, но и множества
других, порой совершенно посторонних, лиц, припершихся с утра пораньше
лицезреть гения в моем лице и насладиться общением с ним. Более того,
как только весть о необычном турнире разнеслась по институту, толпы
любопытных тут же хлынули в наше малогабаритное и совершенно не
предназначенное для подобных паломничеств помещение. Таким образом, к
концу третьей партии мне в затылок дышало не менее полусотни жадных до
зрелищ ртов. Третий мат исторг у толпы шахматных болельщиков жуткий
стон, в котором сквозило и разочарование, и сожаление, и страстное
желание залить горе вином, и порядком испугавшее меня намерение
определенной части сотрудников, преимущественно мужского пола, намылить
мне шею за халтуру, обман и надувательство. Я был окончательно
уничтожен.
С победой закончив турнир, Евграф Юрьевич поднялся и удивленным
взглядом окинул помещение. Толпа тут же притихла и затаилась в
ожидании.
— Вы что, все ко мне? — спросил он тоном проголодавшегося
людоеда.
Толпа все поняла и безропотно стала рассасываться, попутно обливая
меня презрением, жалостью и возгласами типа "э-эх!", "халтурщик!" и "ну
что, съел?" Когда мы остались в своем первоначальном составе, то есть
впятером, шеф произнес, небрежно смахивая шахматы в ящик стола:
— А теперь за работу, Николай Николаевич, за работу. Хватит
предаваться забавам — не место, да и не время.
Хороши забавы! Можно сказать, в душу плюнул, растоптал, выставил
на всеобщий позор, унизил на глазах у всего института — и это у него
называется забавой! Впрочем, и я хорош, нечего было хвост распускать,
словно павлин. Ведь если на то пошло, то у Иванова-Бельгийского я
выиграл обманом, применив недозволенный прием, что-то вроде допинга --
вот за то и страдаю. Если уж рассудить по справедливости, то я получил
по заслугам. Рано или поздно все равно бы все открылось — ведь
эксперимент не вечен, — и тогда мне пришлось бы краснеть не перед
своими коллегами по работе, а, скорее всего, перед лицом всего мира --
на каком-нибудь международном шахматном турнире — в Рио-де-Жанейро,
Буэнос-Айресе или, скажем, в Нью-Васюках. Слава Богу, а также
благодетелю моему, Евграфу Юрьевичу, что все закончилось, еще толком и
не успев начаться. Я наконец понял, что лучшего выхода для себя из
этого дурацкого положения я бы и желать не мог. Как говорится, что Бог
ни делает — все к лучшему. Так что будем уповать на Бога, случай и
шефа моего, наимудрейшего Евграфа Юрьевича.
В тот же день я позвонил Иванову-Бельгийскому и отказался от
участия в предстоящем турнире, сославшись на внезапную командировку,
срочную, длительную и очень-очень далекую. Мне кажется, гроссмейстер
вздохнул с облегчением — по крайней мере, выражая сожаление, он
горячо, и даже слишком горячо поблагодарил меня за этот звонок.
Шахматная эпопея закончилась также быстро, как и началась. И если
уж быть до конца справедливым, то одно благое дело (не считая, конечно,
звонка гроссмейстеру) я все же сделал в тот злополучный день: Балбесов
просто сиял от восторга, смакуя мое падение с пьедестала. Что ж, если
смысл жизни заключен в благодеяниях, оказываемых нами нашим ближним, то
в тот день, судя по Балбесову, смысл жизни был постигнут мною весьма
основательно.
К концу дня судьба преподнесла мне еще одну неожиданность, вернее
— сюрприз. Не успел я войти в собственную квартиру, как нос к носу
столкнулся с женой моей Машей, которая заговорщически подмигнула,
выпучила глаза и громко зашептала мне в самое ухо:
— Там тебя гость дожидается. Говорит, на рыбалке познакомились.
Странный какой-то, все молчит да улыбается.
Сердце мое забилось с бешеной силой. Нежели он?..
Я влетел в комнату, забыв снять один ботинок. Навстречу мне
поднялся улыбающийся человек в безупречной тройке и с массивными часами
на цепочке в жилетном кармане. "Павел Буре", — вспомнил я. Мы крепко
обнялись.
"Здравствуй, Николай!" — родилось в моем мозгу его приветствие.
"Рад тебя видеть, Арнольд!" — ответил я.
"Вот я и прилетел — как обещал".
"А если бы не обещал — не прилетел?"
"Прилетел. Куда бы я делся?"
"Спасибо, что не забыл меня".
"Да я только о тебе и думал все это время. У меня ведь настоящих
друзей нет. Ты первый".
"И у меня с друзьями не густо. Выпьешь?"
"Не откажусь".
Тут я заметил, что Маша стоит в дверях и с удивлением смотрит на
нас. Пожалуй, наш немой диалог был слишком необычен для нее, поэтому я
решил ввести в обиход обычную человеческую речь — в целях конспирации
и удобства общения с представительницей прекрасного пола, коей являлась
моя супруга. Арнольд мысленно поддержал мое начинание.
— Познакомься, Маша, это Арнольд Иванович, мой самый лучший друг.
— Весьма польщен, сударыня, встречей с вами, — галантно
поклонился Арнольд, а потом повернулся ко мне. — Только мы уже полтора
часа как знакомы. — Он улыбнулся. — Так-то.
— Правда, за эти полтора часа, — добавила Маша, — твой лучший
друг и трех слов не проронил. Все молчит и молчит, словно воды в рот
набрал. Только и сказал, что познакомился с тобой на рыбалке.
Я развел руками.
— Верно, неразговорчивый он, но уж каков есть.
— Молчанье — золото, — улыбнулся Арнольд своей обворожительной
улыбкой.
— А вы знаете, Арнольд Иванович, Коля ведь о вас мне ничего не
говорил. Правда, он часто заводит знакомства во время своих рыбалок, но
ни о ком он не отзывался, как о своем лучшем друге. И ни один из его
знакомых не навещал нас. Вы первый.
— Вот как? Очень, очень рад, что на мою долю выпала такая честь
— быть первым. Что ж ты, Николай, своей очаровательной супруге о
лучшем друге не рассказал? Нехорошо как-то получилось. — Он хитро
сощурился.
— Ну и не рассказал, — буркнул я. — Сам ведь говорил...
— Что-что? — переспросил Арнольд. — Не слышу, что ты там
бормочешь?.. Вы знаете, любезная Мария Константиновна, он ведь не
многим лучше меня — тоже молчун еще тот. Двое суток просидел с ним бок
о бок, и если бы не осетр, который вдруг клюнул на его удочку, я бы,
наверное, так его голоса и не услышал. Уставится в поплавок, замрет --
и часами может сидеть, не шелохнувшись. Вот это, я понимаю, выдержка,
не то что у меня. А вообще-то, по секрету вам скажу, — он наклонился и
зашептал ей на ухо, — он мужик ничего, можете не сомневаться.
Маша весело рассмеялась.
— А я и не сомневаюсь.
— Ну, хорош шептаться, — проворчал я. — Тоже мне — трех слов
не проронил. Зато сейчас наверстал за все предыдущие часы.
— Все, все, молчу, — зачастил Арнольд, дурачась. — Забылся.
Каюсь.
— Поужинаете с нами? — предложила Маша гостю. — Я пельменей
наварила. Сибирских, с маслом.
— Не откажусь, дорогая хозяюшка. Давно я пельмешек не едал.
"Во, заливает!" — подумал я. После сегодняшнего краха моих
шахматных надежд настроение у меня было никудышнее, но беззаботная
болтовня Арнольда делала свое дело: тучи на моем горизонте постепенно
рассеивались, а честолюбивые планы, связанные с чемпионским титулом,
казались теперь такой пустой, никчемной, бессмысленной суетой, что я
даже рассмеялся.
— Смейся, смейся, — сказал Арнольд, — только настоящих
сибирских пельменей, я уверен, тебе отведывать не приходилось, это лишь
коренным сибирякам дано.
Маша направилась было на кухню, но я остановил ее жестом руки.
— Может, по случаю приезда дорогого гостя... а?.. у нас, кажется,
где-то было, с майских праздников оставалось...
Маша нарочито сердито покачала головой.
— Ну что с вами поделаешь! Ладно уж, раз такое дело — и я к вам
присоединюсь.
— Вот это по-нашему! — в один голос воскликнули мы с Арнольдом.
— Какое единство взглядов и вкусов! — рассмеялась Маша и вышла.
"А розы-то стоят!" — подумал Арнольд, кивая на букет космических
цветов. Я смущенно опустил глаза.
"Стоят... Только, знаешь, я чуть было их..."
"Знаю, все знаю. Главное — что ты все понял".
"Спасибо Маше, она их спасла".
"У тебя прекрасная жена. Береги ее".
Через четверть часа мы уже сидели втроем за столом, с аппетитом
уминая горячие пельмени, запивая их мускатом и весело болтая о всякой
чепухе. А по телевизору тем временем, создавая удачный фон нашей
непринужденной беседе, шла то ли двадцатая, то ли тридцать пятая серия
бразильского киносериала "Рабыня Изаура".
Арнольд сыпал перлами красноречия и был сама любезность. По-моему,
он не ударил бы в грязь лицом и на приеме у самого папы римского. По
крайней мере, от его молчаливости не осталось и следа. Словом, вечер
пролетел удачно и незаметно, и когда Арнольд вдруг стал прощаться, я с
удивлением обнаружил, что скоро полночь.
— Я провожу, — сказал я, одеваясь.
— Вы на машине, Арнольд Иванович? — опросила Маша. — А то,
знаете, милиция...
— Нет, что вы, Мария Константиновна, какая там машина! Да вы не
волнуйтесь, я совершенно трезв. — Он понизил голос до шепота. — Я на
летающей тарелке.
Она улыбнулась и погрозила ему пальцем.
— Ах вы, хитрец! Только знаете, Арнольд Иванович, никому не
говорите, что вы на этой, на тарелочке прилетели.
Арнольд рассмеялся, а я, честно говоря, замер от неожиданности.
— Это почему же? — поинтересовался гость.
— Все равно никто не поверит, — сказала Маша. — Слишком уж вы
земной — наш, словом. Скорее, Николай за инопланетянина сойдет, чем
вы.
Арнольд от души расхохотался.
— Позволите счесть это за комплимент? — спросил он,
нахохотавшись вволю.
— Разумеется! — ответила Маша. — Разумеется, это ваше
достоинство. К сожалению, не каждый человек может называться настоящим
землянином... Я надеюсь, ваша тарелочка еще посетит наше скромное
обиталище?
Арнольд сразу стал серьезным.
— Я не хотел бы обнадеживать вас, Мария Константиновна, но если у
меня появится хоть малейшая возможность повидать вас с Николаем, я
обязательно воспользуюсь ею. Признаюсь, я бы очень хотел этого.
Поверьте, — если, конечно, вы сможете поверить человеку, которого
впервые увидели лишь несколько часов назад, — вы с Николаем — самые
близкие для меня люди. Я ведь один в мире, как перст — ни друзей, ни
родных, ни семьи. Все летаю по свету, как... — Он махнул рукой.
— Приезжайте! Мы будем вас ждать. Правда, Коля?
— Правда, — кивнул я.
— Не обещаю, — ответил Арнольд, — но очень, очень буду
стараться. Прощайте, любезная хозяюшка!..
Когда мы вышли на улицу, я спросил его:
— Ты правда прилетишь еще, Арнольд?
Он грустно покачал головой.
— Нет, Николай, больше мы не увидимся. Скоро закончится
эксперимент, и всякие контакты с тобой станут невозможными. Это закон.
Но, поверь, я не кривил душой, когда называл вас с Машей самыми
близкими для меня людьми. У меня действительно никого, кроме вас, нет.
Так уж сложилась моя судьба.
— Жаль. Очень жаль... Постой, Арнольд, а где ж твоя тарелка-то?
— Да здесь недалеко, за углом.
— Как, ты ее прямо так, на улице, и оставил? — удивился я.
— Зачем на улице? Здесь у вас стройка есть, так на ней, если не
ошибаюсь, не то что случайного прохожего — строителя увидеть
невозможно. Как это у вас называется — стройка века, что ли? По-моему,
точнее не назовешь, боюсь даже, что и за век не управятся. Так вот на
этой стройке я и оставил свою колымагу.
При призрачном свете луны мы добрались, наконец, до заброшенной
стройки, проникли сквозь дыру в заборе на ее территорию и увидели
звездолет — тот самый звездолет, при взгляде на который у меня вдруг
сжалось сердце. Мы обнялись — в последний раз.
— Прощай, Арнольд!
— Прощай, Николай!
Через десять минут космический аппарат бесшумно поднялся с
покинутого строителями фундамента недостроенного дома и унес в
безбрежные просторы Вселенной моего лучшего и единственного друга --
теперь уже навсегда. Звездолет пришельцев растаял в ночной мгле, словно
призрак.
Я медленно поплелся домой, пиная пустую консервную банку по ночной
московской улице. Какой-то нервный тип высунулся из окна и выразил не
очень вежливое пожелание, чтобы я сходил куда-то очень и очень далеко и
надолго, но я не расслышал — куда именно. Мне было грустно.
Глава десятая
Никаких особенных причин не ездить в эти выходные на рыбалку у
меня не было. Я просто забыл о ней, а когда вспомнил, поезд, как
говорится, уже ушел. Из головы не выходил визит Арнольда и его слова о
том, что мы больше никогда не увидимся. И зачем он их сказал? Ведь мог
бы обнадежить, как обнадеживает врач обреченного больного. И был бы это
уже не обман, а акт гуманности. Впрочем, у них там на Большом Колесе
истина, возможно, дороже самой гуманной, самой человечной лжи — кто
знает?
Маша не мешала мне предаваться грусти и печальным мыслям,
безошибочно постигая мое состояние не умом, а каким-то чисто женским,
интуитивным чутьем, которое ее никогда не обманывало. Весь день сыпал
мерзкий, холодный, напоминающий осень дождь, еще больше усугубляя мое
гадкое расположение духа.
Чтобы как-то развеяться, я решил навестить все-таки того
филателиста с Авиамоторной (ну уж теперь мне не то что майор Пронин --
сам комиссар Мегрэ помешать не сможет!). Маша вздохнула и отпустила
меня, сама же решила повидать свою сестру, которая жила то ли в
Химках-Ховрино, то ли в Коровино-Фуниково. Василий третий день гулял на
проводах и домой носа не показывал.
На Авиамоторной филателиста я не нашел. Словоохотливый сосед
сообщил, что он буквально три дня назад переехал в центр, и поспешил
дать мне его новый адрес. Я поблагодарил и отбыл на поиски неуловимого
филателиста. Нашел я его не сразу, проплутав некоторое время по уже
начавшим сгущаться сумеркам; жил он, как выяснилось, в двух шагах от
гостиницы "Россия".
Когда я вновь вышел на улицу, просидев у старого коллекционера
битых четыре часа, на Москву уже опустилась ночь. Свинцовые тучи
обложили город, сократив световой день на несколько часов и заметно
приблизив наступление темноты. Сырые, безлюдные тротуары гулко вторили
моим одиноком шагам и отражали холодный свет уличных фонарей своими
гладкими, чистыми, чуть ли не зеркальными от влаги, асфальтовыми
лентами. Дождь прекратился, но воздух был насыщен влагой до такой
степени, что я не удивился, если бы из-за угла вдруг выплыла
какая-нибудь рыбина или, скажем, медуза, как в знаменитой книге
Габриэля Маркеса.
Марками я увлекался с детства. Впрочем, в те далекие безмятежные
времена у нас каждый второй мальчишка бегал с дешевым кляссером под
мышкой, в котором лежало что-нибудь эдакое, особенное, и все мы знали,
что вон у того есть "колония", которую он отдаст только за три
"Америки" или, в крайнем случае, за две "Африки" ("Гвинею" не
предлагать!), а у этого есть полная серия (все двадцать шесть!) бабочек
княжества Фуджейра, которую он готов махнуть исключительно на серию
афганских цветов; "Польша", "Румыния" и "Чехословакия" шли штука за две
"наших". Изредка на нашем марочном рынке всплывала какая-нибудь
экзотика вроде "Ньясы", "Кохинхины", "Фернандо По", "Занзибара" или
"Оттоманской империи". Да, золотое было время!.. С тех пор большинство
бывших мальчишек забросили потрепанные кляссеры на чердаки и вспоминают
об увлечении детства лишь по великим праздникам, и то не каждый год. Я
же сохранил в своей душе эту страсть по сей день и, признаюсь, не жалею
об этом.
Идя к ближайшему метро по темным сырым переулкам, я мысленно был
все еще там, у старого чудака-филателиста, вызывая в памяти десятки и
десятки марок, которые только что длинной чередой пронеслись перед моим
восхищенным взором. Я ясно видел их: потертые, прошедшие через
многочисленные руки, порой теряющие ценность из-за повреждения
перфорации, но тем не менее представляющие немалый исторический
интерес, — и целые, не тронутые ничьей посторонней рукой и лишь
пожелтевшие от времени и длительного хранения в пыльных альбомах
экземпляры — все это целительным бальзамом изливалось на мою
страждущую душу и отвлекало от печальных дум. Я шел и никак не мог
вспомнить, каким же годом датирована та итальянская марка с портретами
Гитлера и Муссолини, и сколько экземпляров из бесконечной серии с
изображением профиля Гинденбурга удалось собрать моему коллекционеру --
тридцать шесть или тридцать восемь?..
— Эй, отец, курево есть? — услышал я вдруг грубый, резкий голос.
Я остановился. На противоположной стороне улицы, чуть впереди,
четко обозначились три фигуры молодых парней из клана "металлистов" --
длинные, мокрые сосульки волос, ржавые цепи, заклепки, наручники,
кожаные куртки и плакат "Трэш — норма жизни!" Меня взяло сомнение,
знают ли они вообще, что такое "трэш" (я-то знал, и причем весьма
основательно — благодаря Василию, который с утра до ночи гонял свой
"Панасоник"), и уж совершенно не был я уверен, что какой-то стиль
музыки, пусть даже и "трэш", может и должен быть нормой жизни. Вся эта
демонстрация — дань моде, — решил я, — не более. При встрече с
такими молодчиками я обычно старался обходить их стороной и не
задевать, дабы не быть задетым самому, но в данном случае вопрос был
обращен лично ко мне и не ответить на него я не мог.
— Не курю, — соврал я, хотя курева у меня, действительно, не
было. Я пошел было дальше, но тут же услышал, как кто-то из них зло
процедил сквозь зубы:
— Жлоб! — и добавил нечто длинное и неподдающееся
воспроизведению на бумаге.
Мне бы пройти мимо и сделать вид, что я ничего не слышал, но
какой-то дурацкий авантюризм и совершенно никчемное сейчас чувство
собственного достоинства толкнули меня на этот опрометчивый шаг — я
остановился, пересек узкую улочку, проник телепатическим щупом в мозг
каждого из них и вдруг брякнул со злорадством и решимостью утопленника:
— Это кто, я жлоб? А пачку "Винстона" кто зажал, тоже я, скажешь?
— Чево-о? — удивленно промычал один из них, тот, что с
наручниками на поясе. — Какую еще пачку? Ты что, спятил, предок?
— Ну, я тебе, положим, не предок, — распалялся я все больше, --
а пачку ты у Кинга свистнул, из его сумки, десять минут назад, когда вы
у "Зарядья" терлись. Вру, скажешь?
— Послушай, Дэн, что он несет? — спросил у приятеля Кинг, тот
что постарше и поздоровее.
— А я почем знаю? — Дэн с нескрываемой злобой смотрел на меня,
кулаки его сжались и захрустели от напряжения.
Кинг открыл свою утыканную медными заклепками сумку и нахмурился.
— Пачки нет. Дэн, твоя работа?
— Да ты чего, Кинг, поверил этому плешивому? — закипятился Дэн,
скорчив мину оскорбленного до глубины души праведника. — Да чтоб я...
Но Кинг не слушал его. Он в упор и с неприязнью смотрел на меня и
также сжимал кулаки.
— Ладно, с Дэном я разберусь, и если он действительно спер
сигареты, он свое получит. Мне другое интересно: ты-то откуда знаешь об
этой пачке, а?
"Ах ты, сопляк! — возмутился я в глубине души. — Ты мне еще
допрос учинять будешь!.."
— Вы чего, мужики, пачку "Винстона" зажали? — встрял третий
"металлист" — тот, что с плакатом.
— Умри, — оборвал его Кинг и снова уставился на меня. — Ну так
как же, плешивый?
— Ну хорошо, пусть я плешивый, — усмехнулся я недобро, с каждым
словом увязая в этой опасной трясине все глубже и глубже, — зато чужих
кассет, Кинг, я не продавал. Так сколько Левон тебе за нее отсыпал?
Двести целковых, если не ошибаюсь?
Кинг грозно двинулся на меня.
— Ну ты, ублюдок, — зашипел он, — заткни свою пасть, пока я
тебе зубы не проредил.
— Это он о чем? — спросил молодчик с плакатом, подозрительно
косясь на Кинга. — Это он что, о моей кассете? А, Кинг?
— Да цела твоя кассета, Сынок, цела! Отвяжись! — Кинг собрал
своей пятерней плащ у меня на груди и с силой сжал его в кулаке. — Ты
откуда взялся, плешивый? Тебя что, Слон подослал?
— Убери руки, Кинг, — промычал я, трепыхаясь в его клешне,
словно муха в паутине, — и в ваши делишки со Слоном меня не путай.
Слон влип со своими камешками, и ты, Кинг, знаешь это не хуже меня.
— Вот оно что! — злорадно произнес Дэн, приближаясь к Кингу. --
А я все никак не мог понять, Кинг, куда же это наши...
Сильный удар в челюсть отбросил меня на середину мостовой. Кинг
подул на левый кулак и повернулся к Дэну.
— И ты веришь этому гаду? Да это же мент, у него на роже
написано!
— Мент? — Дэн задумался. — Ну, тогда другой разговор.
Я, кажется, слегка переиграл. Даже не слегка,
...Поділитися у соцмережах
