Жанр: Электронное издание
SHAKESP
..."А я, - сказала гранд-дама, - и вовсе действовала не логикой, а
набором определенных приемов, приспособленных для совершения определенных
действий, о которых я пеклась, хотя я не уверена, что "пеклась" здесь
подходящее слово. Я теперь испытываю затруднения, вспоминая, как именно я
пеклась о делах, ради которых работала. Если совсем искренне, то я думаю,
что мной двигали не столько дела, сколько возможность, предоставляемая
ими, сохранять и использовать определенные важные положения. Подумать об
этом теперь, так эти важные положения, казавшиеся такими желанными и
привлекательными, изошло в ничто. Но я, должно быть, воистину отличалась в
общественном мнении, ибо как бы иначе мне предложили честь, которой
удостоены мы все трое, когда было решено, что один из нас должен быть
женщиной. Так что я бы предположила, что возглавлять многочисленные
комитеты, работать во многих комиссиях, участвовать во всяческих группах
расследования по вопросам, о которых я не знала почти что ничего, и
выступать перед большими и малыми аудиториями - это должно казаться
стоящим делом. И после всего этого времени, пытаясь составить мнение о
том, по праву ли я здесь, я рада, что так вышло. Я рада, что я здесь. Если
бы не это меня не было бы нигде, сэр Монах, ибо я полагаю, что мне никогда
не удавалось склонить себя поверить в вашу концепцию бессмертной души."
"Это не моя концепция, - возразил монах. - Я и сам не верю в
бесконечную жизнь. Я пытался заставить себя поверить, потому что мое дело
основывалось на необходимости веры. И был еще мой страх смерти, да,
пожалуй, и жизни тоже."
"Вы приняли свой теперешний пост здесь с нами из-за своего страха
смерти, - сказала гранд-дама, - а я из-за чести - оттого, что мне
непривычно было отвергать почет и уважение. Я чувствовала, что меня, может
быть, вовлекают в нечто такое, что будет не по мне, но я слишком долго
стремилась быть у всех на виду и оказалась органически не в состоянии
отказаться. Уж по самой крайней степени, сказала я себе, это будет способ
обрести такую вспышку известности, о какой я и не мечтала."
"А теперь, - спросил ученый, - все ли вам кажется правильным? Вы
удовлетворены, считаете свое согласие правильным?"
"Я удовлетворена, - ответила она. - Я даже начинаю забывать, и это
оказывается благословением. Были ведь Ронни Дуг и Альфонс..."
"Кто это были?" - спросил монах.
"Мужчины, за которыми я была замужем. Они и еще пара других, имен
которых я сейчас не могу припомнить. Не имею ничего против того, хотя было
время, когда я имела бы, чтобы сказать вам, что я была нечто вроде
стервочки. Довольно царственной стервочки, пожалуй, но все-таки грязной
стервы."
"Мне представляется, - сказал ученый, - что мы действуем так, как
было задумано. Что-то, более чем вероятно, продолжается дольше, чем
замышлялось. Но еще за тысячу лет, быть может, мы сможем стать тем, чем
должны стать. Мы честны сами с собой и друг с другом, а я пологаю, что это
должно быть частью того же. Мы не смогли полностью сбросить с себя все
человеческое за такое короткое время. Человеческая раса потратила два
миллиона лет или около того, на то, чтобы выработать человеческие
качества, и это не такая вещь, которую можно стащить легко, как одежду."
"А вы, сэр Ученый?"
"Я?"
"Да, как насчет вас? Другие двое из нас наконец честны. А как с вами?
"
"Я? Я никогда не думал об этом. Никогда не сомневался. Любой ученый,
а в особенности астроном, как я, готов был бы продать душу, чтобы пойти.
Если подумать, то, фигурально выражаясь, я и продал душу. Я потворствовал
своему назначению в этот конгломерат интеллектов, или как его там не
назови. Потворствовал назначению. Я бы дрался за него. Я упрашивал
кое-каких друзей, самым секретным и осторожным образом, чтобы они помогли
моему назначению. Я готов был на все ради этого. Я не думал о своем
выборе, как о чести. Я действовал не из страха, как вы двое - и однако, в
некотором смысле, может быть, и из страха. Я, знаете ли, старел, и начинал
уже приобретать это лихорадочное чувство, что время уходит, песок
высыпается. Да, если подумать, то, может быть, был и страх:
подсознательный страх. Но в основном было ощущение, что я не могу
позволить себе сойти в последнюю тьму, когда столько осталось сделать. Не
то, чтобы мои теперешние набльюдения или выводы имели какое-то земное
происхождение, ибо я больше не часть Земли.
Но по конечному счету, я думаю, все это и неважно. Моя работа
предназначалась не для Земли и не для товарищей, а для меня самого - для
моего личного удовлетворения и удовольствия. Я не искал аплодисментов. В
отличие от вас, моя дорогая леди, я скрывался. Я избегал публики, я не
давал интервью и не писал книг. Писал, конечно, статьи, чтобы поделиться
своими находками с товарищами по работе, но ничего такого, что прочитал бы
человек с улицы. Я думаю, если подытожить, что я был крайним эгоистом. Мне
не было дела ни до кого, кроме себя. Теперь я рад сообщить вам, что свое
размещение с вами двумя я нахожу очень удобным. Словно мы - старые друзья,
хотя раньше мы никогда не были друзьями, да может быть, ни один из нас в
действительности и не друг двум другим по классическому определению
дружбы. Но раз мы можем действовать совместно, то я думаю, что при данных
обстоятельствах мы можем назвать это дружбой."
"Вот так экипаж у нас подобрался, - сказал монах. - Ученый-эгоист,
женщина, ищущая славы и бывщий испуганный монах."
"Бывший?"
"Я больше не боюсь. Больше ничто не может меня коснуться, как и
любого из вас. Мы добились этого."
"Нам предстоит еще долгий путь, - сказал ученый. - Здесь не место и
не время для торжества. Скромность, скромность и скромность."
"Я всю свою жизнь провел в скромности, - сказал монах. - Со
скромностью я покончил."
18
- Что-то не так, - сказала Элейн. - Что-то не на месте. Нет, может
быть дело далеко не в этом. Но есть что-то такое, чего мы не нашли. Ждет
здесь какая-то ситуация - может и не нас, но ждет.
Она напряглась, почти замерлаот напряжения, и на ум Хортону пришло
воспоминание остаром сеттере, с которым он временами охотился на уток.
Чувство ожидания, знания, и в тоже время не совсем знания, привставания на
цыпочки от острого ощущения присутствия.
Он остановился, подождал, и наконец, как бы с усилием, она
расслабилась.
Элейна посмотрела на Хортона просящими глазами, просящими о том, чтоы
ей повреили.
- Не смейтесь надо мной, - сказала она. - Я знаю, что здесь что-то
есть - что-то необычайное. Я не знаю, что это такое
Элейна посмотрела на Хортона просящими глазами, просящими о том,
чтобы ей поверили
- Не смейтесь надо мной, - сказала она. - Я знаю, что здесь что-то
есть - что-то необычайнейшее, Я не знаю, что это такое.
- Я не смеюсь над вами, - ответил он. - Я верю вам на слово. Но ка
к...
- Не знаю, - ответила она. - Однажды в такой ситуации, как эта, я
себе не поверила. Но теперь - нет. Это уже случалось раньше, много раз.
Почти как знаешь наверняка Словно предупреждение.
- Вы думаете, это может быть опасно?
- Невозможно узнать, - Просто ощущение чего-то.
Мы пока ничего не находили, - сказал он, и это было близко к истине.
В трех обследованных ими зданиях не было ничего, кроме пыли, дряхлой
обстановки, керамики и стекла. Для археолога это могло бы иметь значение,
сказал себе Хортон, но для них двоих это были просто древности - пыльные,
заплесневевшие, однообразные древноцтикоторые одновременно угнетали и явно
никуда не годились. Когда-то в далеком прошлом жили здесь разумные
существа, но для его нетренированных глаз ничто не указывало на цели их
пребывания.
- Я об этом часто думала, - сказала Элейна. - Удивлялась. Я ведь не
единственная у кого это есть. Есть и другие. Новая способность,
приобретенный инстинкт - невозможно точно сказать. Когда люди вышли в
космос и высадтлись на других планетах, они были вынуждены
приспосабливаться - как бы это назвать? - ну, может быть, к непохожести.
Им пришлось развить новые способы выживания, новые способы думать, новые
взгляды и чувства. Может быть, мы этим и обладаем - новым органом чувств,
новым способом узнавать. Что-то подобное появилось у земных пионеров,
когда они попадали в неизвестные области. Может быть было это и у
первобытных людей. Но на давно уже заселенной и цивилизованной Земле
наступило время, когда в этом уже не осталось нужды, и оно исчезло. В
окружении цивилизации мало неожиданностей. Всякий хорошо знает, чего он
может ждать. Но когда он отправляется к звездам, он вновь испытывает нужду
в этом древнем способе познания.
- Не смотрите на меня, - сказал Хортон. - Я один из жителей того, что
вы назвали цивилизованной Землей.
- А она была цивилизованной?
- Чтобы ответить на это, нужно уточнить термины. Что значит
цивилизованный?
- Я не знаю, - ответила Элейна. - Я никогда не видела совершенно
цивилизованного мира - в том смысле, в котором цивилизованной была Земля.
Или я думаю, что не видела. В теперешние дни нельзя быть уверенным. Вы и
я, Картер Хортон, происходили из различных эпох. Могут возникнуть случаи,
когда единственным правильным курсом для каждого из нас будет терпение
друг к другу.
- Вы говорите так, словно видели множество миров.
- Так и есть, - подтвердила она. - Во время занятий картированием.
Приходишь в какое-нибудь место, остаешься там день или два - ну, может
побольше, но никогда особенно долго. Лишь так долго, чтобы сделать
несколько наблюдений и набросать кое-какие замктки, чтобы составить
впечатление того, что это за мир. Понимаете, чтобы можно было опознать
его, если вернешься снова. Ибо важно узнать, приносит ли вас система
тоннелей когда-либо обратно, в место, где вы уже были. В некоторых местах
хочется остаться подольше. Но таких мало. Чаще всего вы бываете рады уйти.
- Скажите мне одну вещь, - попросил Хортон. - Я все о ней думаю. Вы
отправились в экспедицию по картированию. Так вы это называете. По мне,
так это похоже на сумасброднейшую идею. У вас шансов больше, чем один на
миллион, и однако...
- Я же говорила, что есть другие.
- Но даже будь у вас хоть миллион, только один будет иметь шанс
вернуться в мир, который уже когда-то посетил. А если всего один из вас
отыщет обратный путь, это будет пустой тратой времени. Множество вас
должно преуспеть, прежде, чем появится какая-то статистическая вероятность
нанести тоннели на карту, или хотя бы начать их наносить.
Та холодно посмотрела на него.
- Там, откуда вы явились, вы, конечно, слыхали о вере.
- Конечно, о вере я слышал. Вера в свое "я", вера в свою страну, вера
в свою религию. Какое все это имеет отношение к нашей теме?
- Вера - часто все, что есть у человека.
- Вера, - заявил Хортон, - это когда считают что-то возможным, хотя
совершенно уверены, что это не так.
- Зачем так цинично? - спросила Элейна. - Откуда такая узость зрения?
Отчего такой материализм?
- Я не циничен, - возразил он. - Просто я принимаю в некоторый расчет
шансы. И зрение наше не было узким. Это мы припомните-ка, первыми
отправились к звездам, и мы смогли уйти, убедили себя в уйти только
благодаря материализму, который вы по-видимому так презираете.
- Это верно, - согласилась она, - но я говорю не об этом. Земля это
одно, звезды - другое. Когда вы оказываетесь между звезд, ценности
меняются, сдвигается точка зрения. Есть древнее выражение - "это совсем
иная игра" - вы мне, кстати, не скажите, что это означает?
- Я полагаю, она относится к какому-нибудь виду спорта.
- Вы имеете ввиду эти дурацкие упражнения, которыми когда-то
занимались на Земле?
- Вы ими больше ек занимаетесь? Совсем никаким спортом?
- Слишком много необходимо сделать, слишком многому научиться. Мы
больше не нуждаемся в искусственном забавлении. У нас нет времени, а даже
если б и было, все равно это никому не интересно.
Элейна показала на здание, почти поглощенное деревьями и кустами.
- По-моему, это оно, - сказала она.
- Оно?
- Это в нем странность. Нечто, о чем я говорила.
- Не пойти ли нам посмотреть?
- Я не совсем уверена, - отвечала она. - Сказать вам по правде, я
немного боюсь. Того, что мы можем найти; вы понимаете.
- У вас нет никаких мыслей? Вы говорите, что можете чувствовать это
нечто. Простирается ли ваше восприятие настолько, чтобы дать хотя бы
какой-то намек?
Элейна покачала головой.
- Только странность. Что-то совсем необычное. Может быть, страшное,
хотя я по-настоящему не боюсь. Просто напряжение в мыслях, страх
необычного, неожиданного. Просто ужасное чувство странности.
- Похоже, туда трудно будет пробраться, - сказал он. - Заросло
наглухо. Я могу сходить в лагерь и взять мачете. По-моему, мы его
прихватили.
- Не нужно, - возразила она, вынимая из кобуры высевшее на поясе
оружие.
- Этим можно прожечь тропу, - сказала она. Оружие было больше, чем
казалось, когда оно находилось в кобуре, заканчивалось иглой и выглядело
несколько громоздким.
- Хортон посмотрел на оружие.
- Лазер?
- Пожалуй. Я не знаю. Это не только оружие, но и инструмент. На моей
родной планете оно стандартно. Их все носят. Его можно настраивать,
видите... - Она показала ему диск, установленный на рукояти. - Узкий
резак, вентилятор, все, что угодно. Но почему вы спрашиваете? У вас оно
тоже есть.
- Другое, - возразил Хортон. - Довольно грубое оружие, но
эффективное, если знать как с ним обращаться. Оно выбрасывает метательный
снаряд. Пулю. Сорок пятого калибра. Оружие, но не инструмент.
Элейна наморщила лоб.
- Я слышала о таком принципе, - сказала она. - Очень древняя идея.
- Может быть, - сказал Хортон, - но к тому времени как я покинул
землю, оно было лучшим. В руках человека, знающего, как оно действует, оно
точно и весьма смертельно. Высокая скорость, очень большая энергия
торможения. Приводится в действие порохом - по-моему, нитритом, а может
быть, и корбдитом. Я не знаток химии.
- Но порох мог пролежать много лет, пока вы были на корабле. Он со
временем разлогается.
Хортон бросил на нее пораженный взгляд, удивленный ее познаниями.
- Об этом я не подумал, - сказал он. - Но это верно. Конечно,
преобразователь материи...
- У вас есть преобразователь материи?
- Так мне сказал Никодимус. Я его, собственно, не видел. Я вообще
никогда не видел ни одного преобразователя, говоря по правде. Когда нас
погрузили в анабиоз, таких вещей, как преобразователи материи не
существовало. Их изобрели позже.
- Еще одна легенда, - пробормотала Элейна. - Утраченное искусство...
- Вовсе нет, - возразил Хортон. - Технология.
Она пожала плечами.
- Что бы там оно ни было - это утрачено. У нас нет преобразователя
материи. Как я уже сказала, это легенда.
- Ну, - спросил Хортон, - собираемся мы посмотреть, что это там у вас
такое, или мы...
- Мы пойдем и посмотрим, - сказала Элейна. - Я поставлю оружие на
самую низкую мощность.
Она нацелила свое приспособление и из него вылетел бледно-голубой
луч. Подлесок со зловещим шипением задымился и по воздуху поплыла пыль.
- Осторожнее, - предупредил Хортон.
- Не беспокойтесь, - резко ответила Элейна. - Я умею с ним
обращаться.
Она явно умела. Лучь прорезал ровную узкую тропу в обход дерева.
- Нет смысла его подрезать. Пустая трата энергии.
- Вы это еще чувствуете? - спросил Хортон. - Эту странность. Можете
понять, что это такое?
- Она еще там, - подтвердила Элейна, - но у меня не больше
представления о том, что это, чем было.
Она спрятала оружие в кобуру и Хортон, светя перед собой фонариком,
первым пошел к зданию.
Внутри было темно и пыльно. По стенам стояла развалившаяся мебель.
Маленькое животное, пискнув от неожиданности и ужаса, пробежало по комнате
маленьким темным пятнышком в темноте.
- Мышь, - сказал Хортон.
Элейна равнодушно ответила:
- Не мышь, по всей вероятности. Мыши пренадлежат Земле, так, во
всяком случпе, говорят старинные детские стишки. Есть среди них такой:
"вышли мыши как-то раз посмотреть, который час..."
- Так детские стишки сохранились?
- Некоторые, - ответила она. - Я подозреваю, не все.
Перед ними возникла закрытая дверь и Хортон, протянув руку, толкнул
ее. Дверь развалилась и обрушилась на порог грудой обломков.
Хортон приподнял фонарик и посветил в следующую комнату. Оттуда
блеснуло в ответ прямо в лицо, ярким золотым блеском. Они отскочили на шаг
и Хортон опустил фонарик. Вторично он подымал его осторожнее, и на этот
раз, в блеске отраженного света, они рассмотрели, что его отражает. В
центре комнаты, почти заполняя ее, стоял куб.
Хортон опустил фонарик, чтобы избавиться от отсвета и медленно шагнул
в комнату.
Свет фонаря, не отражаясь больше от куба, словно бы поглощался им,
всасывался и растекался по нему изнутри, так что казалось, будто куб
освещен.
И в этом свете парило некое создание. Создание - только это слово и
приходило на ум. Оно было огромным, почти во весь куб, тело его
простиралось за пределы их поля зрения. На миг появилось ощущение
массивности, но не просто какой угодно массы. В ней было ощущуние жизни,
некий изгиб линий, по которому инстинктивно чувствовалось, что эта масса -
живая. То, что казалось головой, было низко обпущено перед тем, что могло
бы быть грудной клеткой. А тело - или это не тело? Тело покрывал сложный
филигранный узор. Словно броня, подумал Хортон - дорогостоящий образчик
ювелирного искусства.
Элейна рядом с ним вздохнула от удивления.
- Прекрасно, - сказала она.
Хортон чувствовал, что обмирает, наполовину от удивления, наполовину
от страха.
- У него голова, - сказал он. - Чертова штука живая.
- Она не движется, - возразила Элейна. - А она бы должна была
двигаться. Она шевельнулась бы при первом прикосновении света.
- Она спит, - сказал Хортон.
- Не думаю, что она спит, - сказала Элейна.
- Она должна быть живой, - настаивал Хортон. - Вы это почувствовали.
Это и должна быть та странность, которую вы почувствовали. У вас
по-прежднему нет представления, что это такое?
- Никакого, - ответила она. - Ни о чем таком я никогда не слышала. Ни
легенд. Ни старых историй. Вообще ничего. И такое прекрасное. Ужасное, но
и прекрасное. Все эти чудные, тонкие узоры. Словно на нем что-то надето -
нет, теперь я вижу, что это не надето. Это гравировка на чешуе.
Хортон попытался проследить очертание тела, но как ни пытался, ему
это не удавалось. Ничиналось все хорошо и он прослеживал какую-то их
часть, а потом очертания исчезли, блекли и растворялись в золотой дымке,
плававшей в кубе, терялись в прихотливых извивах самой фигуры.
Он шагнул вперед, чтобы посмотреть поближе, и остановился,
остановленный - пустотой. Не было ничего, что бы его остановило; словно он
натолкнулся на стену, которой не мог ни видеть, ни чувствовать. Нет, не
стену, подумал он. Мысли его лихорадочно забегали в поисках какого-то
подобия, чтобы выразить случившееся. Но подобия словно бы не было, ибо то,
что его остановило, было пустотой. Он поднял свободную руку и протянул его
перед собой. Рука ничего не встретила, но была остановлена. Не физическим
ощущением, он ничего не мог почувствовать или ощутить. Было так, подумал
он, словно он столкнулся с концом реальности, будто он добрался до места,
откуда уже некуда было идти. Словно кто-то провел черту и сказал: здесь
мир кончается, за этой чертой ничего нет. Неважно, что бы вы ни видели или
не думали бы, что видите - здесь ничего нет. Но если это верно, подумал
Хортон, то что-то очень неправильно, потому что он заглянул за пределы
реальности.
- Там ничего нет, - сказала Элейна, - но ведь что-то там должно быть.
Мы же видим куб и создание.
Хортон отошел на шаг и в этот момент золотое сияние в кубе словно
растеклось и окутало их обойх, сделав их частью создания и куба. В этой
золотой дымке мир будто исчез и мгновение они стояли в одиночестве,
отрезанные от времени и пространства.
Элейна стояла рядом с ним и, опустив взгляд, он увидел розу,
татуировку на ее груди. Хортон протянул руку и коснулся ее.
- Прекрасно, - сказал он.
- Благодарю вас, сэр, - ответила она.
- Вы не сердитесь, что я обратил на нее внимание?
Элейна покачала головой.
- Я начинала уже разочаровываться оттого, что вы ее не замечаете. Вы
должны были понять, что она здесь именно для того, чтобы привлекать
внимание. Роза предназначена быть фокальным узлом.
Никодимус сказал:
- Гляньте-ка на это.
Хортон наклонился чтобы посмотреть на неглубокую линию, которую робот
выбил в камне зубилом по периметру панели.
- О чем ты? - спросил он. - Я ничего особенного не вижу. Кроме того,
что ты, вроде бы, не особенно продвинулся.
- Вот это-то и плохо, - сказал Никодимус. - Я ничего не добился.
Зубило отбивает камень на глубину нескольких миллиметров, а потом камень
твердеет. Словно металл, возле поверхности немного проржавевший.
- Но это не металл.
- Нет, это камень, все равно. Я пробовал другие части скалы, - он
махнул в сторону поверхности камня, указывая на продобленные в нем
борозды. - По всей поверхности то же самое. Изветренная часть вроде бы
поддается, но под ней камень невероятно твердый. Словно молекулы связаны
крепче, чем должно быть в природе.
- Где Плотоядец? - спросила Элейна. - Может, он про это знает.
- Очень сильно сомневаюсь, - сказал Хортон.
- Я его отослал, - сказал Никодимус. - Велел ему убираться к черту.
Он дышал в спину и подбадривал меня...
- Он так сильно стремился покинуть эту планету, - сказала Элейна.
- А кто не хотел бы? - заметил Хортон.
- Мне его так жалко, - сказала Элейна. - Вы уверены, что нет никакого
способа взять его на корабль - я имею ввиду, если все остальное не
удастся.
- Не вижу, как, - сказал Хортон. - Мы, конечно, можем испробовать
анабиоз, но более чем вероятно, это его убьет. Что ты думаешь, Никодимус?
- Анабиоз приспособлен для людей, - сказал робот. - Как он будет
работать на другом виде, я не имею представления. Подозреваю, что не очень
хорошо, а то и вовсе не будет. Прежде всего, анастезирующее средство,
которое мгновенно прекращает деятельность клеток, прежде, чем подействует
холод. Для людей надежность почти абсолютная, потаму что для людей он и
предназначен. Чтобы работать с другой формой жизни, может понадобиться
изменение. Пожплуй, это изменение может оказаться небольшим и достаточно
тонким. А я не приспособлен для таких изменений.
- Ты имеешь в виду, что он умрет еще раньше, чем получит шанс быть
замороженным?
- Подозреваю, что так оно и будет.
- Но вы не можете просто бросить его здесь, - настаивала Элейна. - Вы
не можете уйти, а его бросить.
- Мы можем просто взять его на борт, - сказал Хортон.
- Со мной - не можете, - заявил Никодимус. - Я его убью в первую же
неделю по отбытии. Он мне на нервах играет.
- И даже если он избежит твоих смертоубийственных настроений, -
прибавил Хортон, - то какой в этом будет смысл? Не знаю, что у Корабля на
уме, номогут пройти столетия, прежде чем мы вновь совершим посадку.
- Вы можете сделать остановку и высадить его.
- Вы можете, - сказал Хортон, - я могу. Никодимус может. Но не
Корабль. У Корабля, подозреваю, виды более длительные. И отчего вы
думаете, что мы найдем другую планету, на которой он сможет выжить - через
двенадцать лет, через сто? Корабль тысячелетие провел в космосе, пока мы
не нашли эту. Вы должны помнить, что Корабль - досветное судно.
- Вы правы, - согласилась Элейна. - Я все время забываю. Во времена
депрессии, когда люди бежали с Земли, они разлетелись во всех
направлениях.
- При помощи сверхсветовиков.
- Нет, не сверхсветовиков. С помощью кораблей-времяпрыгов. Не
спрашивайте меня, как они работают. Но представление вы уловили...
- Краешек, - согласился Хортон.
- И все равно, - продолжала она, - им пришлось странствовать много
световых лет, чтобы найти планеты земного типа. Некоторые исчезли - на
огромные расстояния, затерялись во времени, покинули эту вселенную;
невозможно узнать. С тех пор о них не слухали.
- Итак, - подытожил Хортон, - вы видите, как невозможно становится
это дело с Плотоядцем.
- Может быть, мы еще сможем разрешить проблему с тоннелем. Этого
Плотоядец хочет по-настоящему. Этого и я хочу.
- Я исчерпал все подходы, - сказал Никодимус. - Новых идей у меня
нет. Мы еще не рассматривали простейшую ситуацию, что тоннель кем-то
закрыт. Крепкость этой скалы неестественна. Кто-то ее укрепил. Они
приложили массу усилий, чтобы тоннель не отурылся. Они знали, что
кто-нибудь может сунуться в тоннель и приняли против этого меры.
- В этом что-то кроется, - сказал Хортон. - Какая-то причина
заблокировать тоннель. Может быть, сокровища.
- Не сокровища, - возразила Элейна. - Сокровища они забрали с собой.
Скорее всего - опастность.
- Кто-то здесь что-то упрятал для безопастности.
- Я так не думаю, - сказал Никодимус. - Тогда ему когда-нибудь
пришлось бы это достать. Добраться до него, конечно, можно, но как унести
отсюда?
- Они могут прилететь кораблем, - сказал Хортон.
- Это маловероятно, - сказала Элейна. - Самое лучшее объяснение, это
что они знают, как обойти блок.
- Значит вы
...Поділитися у соцмережах
