Жанр: Электронное издание
SEEDLING
...ать раз, а
ведь это слово вроде бы ничего не значит. Совершенно уверен, что если
наши создатели в записи, сделанной на века, повторили одно и тоже слово
хотя бы дважды, для нас жизненно важно понять, что оно означает...
Лавон снова встал.
— Запредельные миры, исполинские лодки, слова, лишенные смысла,--
может, они и существуют, но нам-то что за печаль? Прошлые поколения
Шаров посвящали свою жизнь тому, чтобы вывести культурные сорта
водорослей и научить нас ухаживать за ними, избавив народ от
превратностей охоты за бактериями. Еще раньше Шары строили военные
машины, разрабатывали военные планы, и это тоже окупалось. Лавоны в те
дни и думать не думали о металлических пластинах со всеми их загадками
— и Шарам своим заказывали. Ты, конечно, можешь продолжать возиться с
этой штукой, если это занятие прельщает тебя больше, чем выращивание
водорослей, но мое личное мнение таково, что ее надо выбросить...
— Ну что ж,-- Шар в свою очередь пожал плечами,-- раз ты не хочешь
вести беседу, тогда закончим ее. Пойдем каждый своей...
Со стола послышался нарастающий гул. Пара приподнялся, его реснички
колыхались волнообразно, как колышутся созревающие грибки на придонных
полях. В течение всей беседы цилиндр хранил такое глубокое молчание, что
Лавон начисто забыл о нем, и Шар, судя по его испугу, тоже.
— Это великое решение,-- затрепетали реснички.-- Мы издавна опасались
таинственной пластины, опасались, что люди разберутся в ее письменах и
переселятся в иные миры, а нас покинут. Теперь мы больше ее не боимся.
— Вам и раньше нечего было бояться,-- снисходительно бросил Лавон.
— Ни один Лавон до тебя не говорил нам так,-- промолвил Пара.-- Мы
счастливы. Мы выбросим пластину, как повелел Лавон...
С этими словами искрящееся существо устремилось к выходу, унося с собой
последнюю пластину. До того она покоилась на столе, теперь была бережно
стиснута в гибких брюшных волосках. Внутри прозрачного тела вакуоли
раздулись, увеличивая плавучесть и позволяя цилиндру нести значительный
вес.
Шар с криком кинулся вплавь к окну.
— Пара, остановись!
Но тот уже исчез — исчез так стремительно, что и не слышал зова. Шар
вернулся и застыл, опершись плечом о стену. Он молчал. Ему и не нужно
было ничего говорить: лицо его выражало столько чувств, что Лавон не
выдержал и отвел глаза.
Тени обоих людей вдруг снялись с мест и медленно тронулись по неровному
полу. Шевеля щупальцем, из-под свода спускался Нок; испускаемый свет то
вспыхивал, то гас. Он в свою очередь проплыл сквозь окно вслед за
двоюродным братом и не спеша растворился в пучине.
2
В течение многих дней Лавон старался не вспоминать об утрате. Работы
всегда хватало — только поддержание крепостных построек стоило
бесконечных хлопот. Тысячи последовательно ветвящихся ходов со временем
неизбежно осыпались, обламывались там, где примыкали друг к другу, и ни
один Шар не придумал еще раствора, который заменил бы слюну коловраток,
некогда связывавшую замки воедино. К тому же реконструкция помещений и
разметка окон в прежние времена проводились наспех, а подчас и с грубыми
ошибками. В конце концов, стихийная архитектура всеедов ни в коей мере
не была рассчитана на удовлетворение потребностей человека.
Затем начались заботы об урожае. Пропитание племени не зависело более от
случайно пойманных бактерий; теперь к услугам людей были дрейфующие
плантации грибков и водорослей и посевы мицелия на дне — пища вкусная и
сытная, бережно взращенная Шарами пяти поколений. Однако за посевами
надо было следить, поддерживая чистоту штаммов и отваживая непрошенных
лакомок, глупых и жадных. Пара и его родичи по мере сил помогали
организовать охрану, но без надзора со стороны людей обойтись не могли.
И тем не менее, несмотря на всю свою занятость, Лавон не в силах был
забыть момент, когда по собственной его опрометчивости последняя надежда
разобраться в происхождении и предназначении человека оказалась
утраченной навсегда.
Конечно, можно бы попросить Пара вернуть пластину, объяснить, что
произошла ошибка. Неумолимая логика цилиндров не мешала им уважать людей
и даже свыкнуться с человеческой непоследовательностью; под нажимом они
могли бы пересмотреть свое решение...
"Очень сожалеем, но мы отнесли пластину на ту сторону отмели и сбросили
в омут. Мы прикажем обыскать дно, однако..."
Лавон не мог совладать со щемящим чувством уверенности, что ответ будет
именно таким или очень похожим. Если цилиндры пришли к выводу, что вещь
больше не нужна, они не станут приберегать ее со старушечьей
скаредностью где-нибудь в чулане. Они ее действительно выбросят --
решительно и бесповоротно.
Да, наверное, это и к лучшему. Какую пользу принесла пластина
человечеству — давала Шару повод для размышлений на склоне лет? Все,
что сделали Шары для людей, здесь, в воде, в этой жизни, в этом мире,
достигнуто путем прямого эксперимента. Пластины пока что не дали людям
ни крупицы полезных знаний. По крайней мере вторая пластина толковала
исключительно о проблемах, о которых резоннее вообще не задумываться.
Пара абсолютно правы.
Лавон слегка передвинулся по поверхности листа, с которого надзирал за
экспериментальным сбором сочных сине-зеленых водорослей, плавающих
спутанной массой под самым небом, и осторожно почесался спиной о жесткий
ствол. Пара, пожалуй, почти никогда не ошибались. Их неспособность к
творчеству, к оригинальному мышлению на поверку оказывалась не только
дефектом, но и ценным даром. Она позволяла им всегда видеть и
воспринимать все именно таким, каким оно было на самом деле, а не таким,
каким хотелось бы его воспринять,-- в этом смысле они были словно лишены
желаний.
— Лавон! Ла-а-во-он!..
Призывной клич поднялся из сонных глубин. Придерживаясь рукой за край
листа, Лавон перегнулся и глянул вниз. Снизу вверх на него смотрел один
из сборщиков — в пальцах у человека было тесло, с помощью которого
клейкие пряди водорослей отделяли одну от другой.
— Я здесь. В чем дело?
— Мы обособили созревший сектор. Можно приступать к буксировке?
— Приступайте,-- ответил Лавон, лениво поведя рукой, и вновь откинулся
к стволу. В тот же миг у него над головой вспыхнуло
ослепительное красноватое сияние, вспыхнуло и потекло в глубину,
будто сеть из чистого золота.
Значит, там, высоко над небом, вновь ожил великий свет; он горит весь
день, то усиливаясь, то тускнея, повинуясь законам, которых ни один Шар
еще не сумел вывести. Немногие люди, кого обласкал этот теплый свет,
сумели совладать с искушением и не взглянуть в его сторону — особенно
когда, как сейчас, небо морщится и смеется в каких-нибудь двух-трех
гребках. Но, как всегда, подняв глаза к небу, Лавон не разглядел ничего,
кроме своего искаженного отражения да еще контуров водоросли, на которой
сидел. Перед ним была верхняя грань, одна из трех основных поверхностей
вселенной.
Первая поверхность — дно, где кончается вода.
Вторая поверхность — термораздел, легко различимый летом; с него хорошо
кататься, но можно и пронзить его насквозь, если знаешь как.
Третья поверхность — небо. Попасть на ту сторону неба столь же
немыслимо, как проникнуть сквозь дно, да в общем и нет нужды пытаться.
Там конец вселенной. Свет, ежедневно вспыхивающий над небом, то
прибывая, то убывая,-- видимо, прямое тому доказательство.
К концу лета вода постепенно стынет, дышать становится все труднее — и
одновременно тускнеет свет, короче становятся промежутки от темна до
темна. Оживают неспешные течения. Вода в поднебесье охлаждается и
опускается вниз. Донная грязь шевелится и дымками поднимается вверх,
подхватывая споры с грибковых полей. Термораздел приходит в волнение,
словно рябит,-- и вдруг растворяется. На небе оседает туман из частичек
ила, вынесенного со дна, со склонов, из дальних уголков вселенной. День,
другой — и весь мир превращается в суровую негостеприимную пустыню,
устланную желтеющими, умирающими водорослями. Еще день — и он замирает
до той поры, пока первые неуверенные теплые ручейки не прорвут тишину
зимы...
Вот что происходит, когда исчезает вторая поверхность. Что же случится,
если растает небо?..
— Лаво-он!..
Будто специально дождавшись этого протяжного зова, из глубины всплыл
блестящий пузырь. Лавон протянул руку и стукнул по нему когтем большого
пальца, но пузырь отскочил в сторону. Газовые пузыри, поднимающиеся со
дна в конце лета, были почти неуязвимы, а если даже особенно ловкий удар
или острый предмет протыкал их поверхность, они просто дробились на
более мелкие пузыри, оставляя в воде поразительный смрад.
Газ. Внутри пузырей нет воды. Человеку, проникшему в такой пузырь, стало
бы нечем дышать.
Но, разумеется, проникнуть внутрь пузыря невозможно. Не позволит сила
поверхностного натяжения. Сила таинственная, как металлическая пластина
Шара. Неодолимая, как пелена неба.
Как пелена неба?! А что, если над этой пеленой мир, наполненный газом, а
не водой? Быть может вселенная — лишь пузырь с водой, плавающий в
океане газа?
Если так, то путешествие в иную вселенную попросту немыслимо, прежде
всего потому, что не удастся пронзить небо. А уж про дно и говорить
нечего. Но ведь есть существа, которые закапываются в донный ил, притом
очень глубоко, и ищут там что-то недоступное человеку. В разгар лета
тина кишмя кишит крошечными созданиями, для которых грязь --
естественная среда обитания...
Однако если другие вселенные — не полный вздор и не выдумка Шара,
искать их надо там, откуда исходит свет. В конце концов, кто сказал, что
небо нельзя преодолеть? Раз удается иногда проткнуть пузыри, значит,
поверхностная пленка все-таки проницаема. Пытался ли кто-нибудь одолеть
небо?
Лавон был далек от мысли, что человеку по силам проломить небесный свод
— с равным успехом можно пытаться прорыть себе нору сквозь дно,-- но
должны же обнаружиться какие-то окольные пути к цели. У него за спиной,
например, высится куст, который, по всей видимости, продолжается и по ту
сторону неба: верхние его листья словно переламываются, отражение
срезает их точно ножом.
Всегда считалось, что растения, коснувшись неба, погибают. По большей
части так оно и есть: удается, и нередко, различить полупогруженный в
воду мертвый, изуродованный и пожухлый стебель. Однако, встречаются и
другие растения, будто перерубленные небом пополам, как то, которое
приютило Лавона сейчас. Что если это только иллюзия, а в
действительности ствол уходит в какой-то иной мир — в мир, где люди
были некогда рождены, а кто-то, возможно, живет и поныне?..
Обе пластины утрачены. Остается единственный способ выяснить, так ли
это.
Решившись, Лавон начал взбираться вверх, к волнистому зеркалу неба.
Ворта, дальние тюльпаноподобные родственники Пара, испуганно отползали
прочь с дороги.
— Лавон! Куда ты? Лавон!..
Он свесился со ствола и посмотрел вниз. Человек с теслом, совершенно
кукольная фигурка, подавал ему знаки, оседлав пучок сине-зеленых
водорослей далеко-далеко в фиолетовой бездне. У Лавона закружилась
голова, он прижался к стволу: никогда еще он не взбирался так высоко.
Бояться падения ему, конечно, не приходилось; вероятно, сказался
какой-то наследственный страх. Пересилив себя, он продолжил подъем.
Еще немного — и он, дотронувшись до неба рукой, остановился
передохнуть. Любопытные бактерии собрались у основания его большого
пальца — там обнаружился порез, из которого слегка сочилась кровь; он
взмахнул рукой — они рассыпались, но тут же снова стали подкрадываться
к расплывающемуся красному пятнышку...
Он перевел дух и полез еще выше. Небо навалилось ему на затылок, шею,
плечи. Казалось, оно чуть-чуть подается, хотя и с трудом. Вода здесь
была ослепительно прозрачной и совершенно бесцветной. Он поднялся еще на
шаг, подставив под исполинский вес всю спину.
Бесполезно. С тем же успехом он мог бы пытаться пробить головой утес.
Пришлось снова остановиться. И тут-то, борясь с одышкой, он совершил
удивительное открытие. Непосредственно вокруг водоросли стальная
поверхность неба выгибалась, образуя своего рода колокол. Лавон нашел,
что места там почти хватало на то, чтобы всунуть голову. Приникнув к
стволу вплотную, он заглянул внутрь колокола, ощупывая его пальцами.
Блеск воды был здесь совершенно невыносимым.
Раздался внезапный беззвучный взрыв. Что-то сжало запястье резкой
мучительной хваткой, будто его перепиливали пополам. Не владея собой от
изумления, Лавон рванулся вверх. Кольцо боли плавно распустилось по руке
к предплечью и вдруг охватило шею и грудь. Еще рывок — в круговых
тисках очутились колени. Еще...
Случилось нечто чудовищное. Он прижался к стволу и отчаянно пытался
вздохнуть, но — дышать было нечем.
Вода лилась потоками изо рта и ноздрей, била струями из дыхальцев по
бокам. Кожу жег огнем свирепый, безудержный зуд. Во внутренности
впивались длинные ножи, и он словно издалека слышал, как хрипят легкие,
отдавая последнюю воду безобразной пузыристой пеной. В глубине черепа,
на дне носовой полости, словно пылал костер.
Лавон тонул — в безводье.
Последним судорожным усилием он оттолкнулся от колкого ствола и упал.
Тело содрогнулось от удара; и тут вода, так не хотевшая отпускать его,
когда он впервые попытался ее покинуть, с холодной жестокостью приняла
беглеца в свои объятья.
То безвольно распрямляясь, то неуклюже кувыркаясь, Лавон опускался вниз,
вниз, вниз, на дно.
Много-много дней Лавон провел, свернувшись в беспамятстве, будто впал в
зимнюю спячку. Шок от холода, испытанный при возвращении в родную
стихию, тело приняло за свидетельство прихода зимы, равно как
кислородный голод в секунды пребывания за пределами неба. И
спорообразующие железы тут же включились в работу.
Не случись этого, Лавон наверняка бы умер. Опасность утонуть,
разумеется, исчезла, как только воздух из легких вытеснила животворная
вода. Но медицина подводного мира не знала, как лечить ожоги третьей
степени и острое иссушение тканей. Целебная жидкость, образующаяся
внутри прозрачного янтарного шарика споры,-- вот единственное лекарство,
которое даровала Лавону природа.
На третьи сутки спора, замершая среди вечной придонной зимы, была
обнаружена забравшейся сюда в поисках пропитания дальней родней Пара.
Температура на дне в любое время года держалась одинаковая — плюс
четыре градуса, но слыханное ли дело встретить здесь спору, когда
поднебесье еще богато кислородом и напоено теплом!
Не прошло и часа, как на место происшествия опустилась сверху, из
крепости, группа обеспокоенных людей. Откликнувшись на их просьбу,
четверка Пара собралась вокруг янтарного шарика и дружно выстрелила
трихоцистами. Как только нити сомкнулись, четверка разом пошла вверх.
Спора чуть покачнулась в иле и стала тихо приподниматься, укутанная
тонкой паутиной. Подоспевший Нок осветил всю сцену холодным пульсирующим
светом, к вящему изумлению сбитых с толку людей. Внутри споры ясно
виднелась фигура спящего Лавона — голова склонена, колени прижаты к
груди; как только скорлупку сдвинули с места, фигура начала с нелепой
торжественностью вращаться.
— Доставьте его к мыслителю,-- прозвучал приказ.
Шар XVI, хоть и был молод, хорошо усвоил первое традиционное правило
своего наследственного ремесла: если не знаешь, что делать, не делай
ничего. Он сразу понял, что любое вмешательство лишь повредит Лавону,
замкнувшемуся в янтарной оболочке, и поместил спору в одну из самых
верхних комнат замка, где света было достаточно и вода хорошо прогрета,
что для оцепеневшего организма могло бы знаменовать приближение весны.
Не считая этого, он просто сидел рядом и смотрел — и держал свои
умозаключения про себя.
Тело Лавона, замкнутое в спору, быстро меняло кожу, сбрасывая ее
крупными лоскутками и полосами. Вначале тело казалось сморщенным, но это
вскоре прошло. Скрюченные ручки и ножки, впалый живот приобрели обычный
здоровый вид.
Дни шли за днями. В конце концов Шар при всем желании не мог обнаружить
больше никаких перемен и по наитию переместил спору еще выше, выставив
ее под прямой свет с неба.
И Лавон шевельнулся в своей янтарной тюрьме. Он повернул невидящие глаза
к свету, попытался распрямиться и потянуться. Выражение лица у него при
этом было такое, словно он еще не вполне освободился от какого-то
жуткого кошмара. Тело Лавона сияло странной розовой новизной.
Шар тихо стукнул по поверхности споры. Лавон повернулся к источнику
звука, глаза его приобрели осмысленное выражение. Он неуверенно
улыбнулся, потом уперся руками и ногами в стенки своего убежища. С
гулким треском шар распался на осколки. Целительная жидкость
растворилась в толще воды, унося с собой последние воспоминания об
отчаянной борьбе со смертью.
Лавон поднялся среди осколков и смерил Шара долгим взглядом. Наконец
произнес:
— Шар, я был по ту сторону неба.
— Знаю,-- ответил Шар негромко. Лавон еще помолчал. Шар предложил: — Не
скромничай, Лавон. Ты совершил эпохальный подвиг, который едва не стоил
тебе жизни. Теперь расскажи мне остальное — все, что сможешь.
— Остальное?..
— Ты многое открыл мне, когда спал. Или ты по-прежнему настроен против
отвлеченных знаний?
Лавон не нашел ответа. Он уже не мог провести границу между тем, что
знал, и тем, что хотел знать. Невыясненным остался, правда, только один
вопрос, но такой, что его было страшно выговорить. Вождь сумел лишь
взглянуть опять — и снова молча — на тонкое лицо мыслителя.
— Ты ответил мне,-- сказал Шар еще мягче, чем прежде.-- Пойдем со мной,
друг, приглашаю тебя участвовать в наших ученых беседах. Будем думать,
как добраться до звезд.
За большим столом в комнате Шара их собралось пятеро: сам Шар, Лавон и
три помощника, которых по обычаю присылали Шарам семьи Фан, Танол и
Стравол. Обязанности этих помощников — мужчин, а подчас и женщин — при
многих прошлых Шарах были не столько сложны, сколько обременительны:
добиваться в жизни, на полях, тех же изменений в свойствах пищевых
культур, какие Шар получал в малых масштабах, в лабораторных пробирках и
чашках. Если Шар интересовался не агротехникой, а металлургией или
химией, они опять-таки выполняли всю грязную работу — были землекопами
и каменотесами, литейщиками и мойщиками посуды.
Однако при Шаре XVI три помощника стали объектом всеобщей зависти: людям
казалось, что они почти ничем не заняты. Ежедневно они проводили долгие
часы, беседуя с Шаром в его покоях, колдуя над документами, царапая
закорючки на грифельных досках, а то и разглядывая сосредоточенно самые
обыкновенные вещи, не содержащие в себе ровным счетом ничего
таинственного. Иногда, правда, они работали вместе с Шаром в
лаборатории, но по большей части просто бездельничали.
По существу, Шар XVI открыл некоторые зачаточные правила научного
исследования, и эти правила, по собственным его словам, представлялись
ему орудием исключительной силы. Поэтому главной его заботой стало точно
сформулировать их и передать грядущим поколениям, и он избегал соблазна
любых конкретных экспериментов — за единственным исключением
путешествия к звездам.
Фан, Танол и Стравол неизбежно оказались первыми, перед кем Шар выдвинул
задачу сконструировать корабль для движения в безводном пространстве.
Плоды их раздумий лежали на столе: три модели, собранные из панцирных
чешуек диатомей, водорослевых волокон, гибких кусочков клетчатки,
осколков хары, древесных щепочек,-- и все это на органических клеях,
полученных из выделений десятка различных растений и животных.
Лавон взял в руки ближайшую модель — хрупкую сферическую конструкцию,
внутри которой темно-коричневые бусинки из слюны коловраток, с великим
трудом отколотые в заброшенной крепости, перекатывались вереницей,
словно в своеобразном подшипнике.
— Это чья? — спросил Лавон, с любопытством поворачивая сферу то одной,
то другой стороной.
— Моя,-- ответил Танол.-- Признаться, я и сам понимаю, что она не
удовлетворяет всем требованиям. Просто это единственная конструкция из
пришедших мне на ум, осуществимая из имеющихся у нас материалов при
нашем уровне знаний.
— Но как она действует?
— Подержи-ка ее минутку, Лавон. Вот этот пузырь, который виден в центре,
с полыми волоконцами спирогиры, выведенными из корпуса наружу,
называется резервуаром плавучести. Идея в том, чтобы поймать большой
газовый пузырь, поднимающийся со дна, и поместить в такой резервуар.
Возможно, сделать это удастся не сразу, а по частям. Так или иначе,
корабль всплывет к небу благодаря подъемной силе резервуара. Далее, вот
эти лопасти, расположенные в два ряда, придут в движение, когда экипаж
— видишь бусины, что перекатываются друг за другом,-- начнет
переступать по педалям, установленным внутри корпуса. Так можно будет
добраться до края неба. Этот прием я позаимствовал из наблюдений за
нашим приятелем Дидином. Затем мы укоротим лопасти — они втягиваются в
прорези, вот так,-- и, по-прежнему нажимая на педали, выкатимся по
склону в пространство. А когда мы достигнем другого мира и вновь попадем
в воду, то постепенно выпустим газ из резервуара через трубы, роль
которых здесь на модели исполняют эти волоконца, и опустимся к месту
посадки, не утратив контроля за скоростью.
— Очень изобретательно,-- задумчиво сказал Шар.-- Однако я предвижу
определенные трудности. Во-первых, конструкция лишена устойчивости.
— К сожалению, да,-- согласился Танол.-- И чтобы привести ее в
движение, требуется масса мускульных усилий. Но если к центру тяжести
корабля подвесить на шарнире какой-то значительный груз, судно можно
будет стабилизировать хотя бы частично. А потом, самые серьезные затраты
энергии за все путешествие связаны с первоначальным подъемом корабля к
небу, в данном же случае проблема, считайте, решена,-- более того, как
только газ заполнит резервуар, корабль придется привязать к причалу и
держать на привязи вплоть до старта.
— Меня смущает другое,-- сказал Лавон.-- Будет ли газ выходить через
эти трубочки, когда возникнет необходимость? Не получится ли так, что
пузырь просто прилипнет к стенкам? Пленку, разделяющую воду и газ,
деформировать очень нелегко — могу засвидетельствовать по опыту...
Танол нахмурился.
— Чего не знаю, того не знаю. Но не надо забывать, что на настоящем
корабле трубки будут куда толще, чем соломинки на модели.
— Сечением шире человеческих плеч? — осведомился Фан.
— Ну нет, едва ли. Голова, быть может, пройдет, но не больше.
— Ничего не выйдет,-- сухо бросил Фан.-- Я уже пробовал. Газовый пузырь
сквозь такую трубку не пропихнешь. Лавон сказал точно: он прилипнет к
стенкам и не шелохнется, пока на него не надавят изнутри — и сильно.
Если мы построим подобный корабль, нам придется бросить его, едва мы
дотащимся до границ нового мира...
— Что категорически исключается,-- перебил его Лавон.-- Не говоря уж о
непозволительном расточительстве, а вдруг придется спешно поворачивать
обратно? Кому из нас известно, на что похож этот новый мир? Нужно, чтобы
мы сохранили способность выбраться оттуда, если окажется, что там жить
нельзя.
— Какая из моделей твоя, Фан? — спросил Шар.
— Вот эта. Я предлагаю, правда, идти к цели тяжким путем — ползти по
дну, пока оно не встретится с небом, потом ползти, пока мы не найдем
иную вселенную, потом — пока не отыщем в ней то, что ищем. Никаких
поблажек. Корабль приводится в движение мускульной силой, как и корабль
Танола, но не обязательно силой мускулов человека. Я, признаться,
подумывал, не использовать ли подвижные виды диатомей. Управлять
кораблем можно, тормозя его движение то с одного борта, то с другого.
Можно также прикрепить ремешки к противоположным концам задней оси и
натягивать тот ремешок, какой потребуется...
Шар пристально осмотрел веретенообразную модель вблизи и опыта ради
слегка подтолкнул ее вдоль стола.
— Мне нравится,-- наконец произнес он.-- Держится на курсе надежно. В
сферическом корабле Танола мы зависели бы от любого шального течения,
как дома, так и в новой вселенной — да и в пространстве между ними.
Насколько я понимаю, там тоже могут быть течения — газовые, например.
Ну, а твое мнение, Лавон?
— Как построить такой корабль? — спросил тот.-- Корпус имеет круглую
форму. Для модели очень хорошо, но как добиться, чтобы кольца нужного
нам диаметра тут же не развалились?
— Загляни внутрь через переднее окно,-- ответил Фан.-- Ты увидишь
балки, установленные под прямым углом к продольной оси и пересекающиеся
в центре. Балки служат подпорами для стен...
— ...и съедают уйму места,-- возразил Стравол. Самый уравновешенный и
вдумчивый из трех помощников, он с начала совещания не проронил ни
слова.-- Внутри корабля необходимо сохранить свободу передвижения. Как
совладать с управлением, если придется то и дело протискиваться между
балок?
— Предложи что-нибудь получше,-- сказал Фан, пожимая плечами.
— Это несложно. Балки надо согнуть по дуге.
— По дуге? — воскликнул Танол.-- При таких-то масштабах? Древесину
надо год вымачивать, прежде, чем она станет достаточно гибкой, но тогда
она утратит прочность.
— Не утратит,-- усмехнулся Стравол.-- Я не успел подготовить модель
корабля, просто нарисовал, и мой проект намного уступает проекту Танола.
Однако, поскольку я тоже выбрал трубчатую конструкцию, я построил модель
машины для выгибания балок. Она перед вами на столе. Надо зажать один
конец балки в тисках, а к другому привязать крепкий канат, пропущенный
через этот желоб. Затем канат наматывается на лебедку, которую вращают
пять-шесть человек, вот так. И свободный конец балки опускается вниз по
дуге, пока желоб не сблизится с зарубкой, заранее сделанной на другом
конце. Остается набросить на эту зарубку петлю, разжать тиски, и готово
— для верности можно закрепить петлю костылем, чтобы дуга не вздумала
вдруг распрямиться...
— А разве балка, согнувшись до определенного предела, не переломится?
— поинтересовался Лавон.
— Строевой лес, конечно, переломится. Чтобы хитрость удалась, нужна не
выдержанная, а живая древесина. Иначе и вправду, как говорит Танол,
балку
...Поділитися у соцмережах
