Жанр: Электронное издание
scherb05
...ты сыр, да ложись!
В ее лапе неведомо откуда появился кусок чего-то серого с толстыми
зелеными прожилками, похожими на вены. От вони у мальчика едва не
закружилась голова.
- Ешь, ешь? Или не доволен!? Другой еды у меня не найдешь!
Сережа отшатнулся к стене, повалился там, свернулся калачиком и тихо-тихо
заплакал. Крыса постояла над ним, похихикала, да и уковыляла куда-то.
На Сережином плече, сидел мышонок, стучал ему хвостиком по спине и
тихонечко, жалобно пищал что-то.
- Ничего, ничего, мы эту ч... - он хотел сказать "чертову", но вовремя
остановился. - эту крысы. Мы ее обхитрим: мы все равно убежим... Нет,
сначала вернем прежний облик, а потом уж убежим.
Вскоре усталый Сережа заснул и снился ему ночной, весенний лес. Журчал
ручеек, звездной дорожкой залегший средь младых, ненадолго заснувших
деревьев. На лунной глади круглого озера, на большой кувшинке, свесив хвост
в воду лежала, разглядывая Луну русалка; изредка средь спокойствия небес
пролетали падучие звезды.
Сережа, не торопясь никуда, ни зачем не гонясь, шел по этому, открытому
вечности лесу; иногда останавливался и прислонившись спиной к коре долго
созерцал, сливаясь с этим лесом; пытаясь постичь - что же это за простор над
ним... И не мог постичь, от чего восторженные мурашки бежали по коже его.
- Просыпайся! А ну поднимайся! - заскрежетала у его уха крыса.
Сережа открыл глаза и понял, что служит ей уже более пятнадцати дней:
пятнадцать то дней он сосчитал точно, а потом и сбился со счета - такими эти
дни были однообразными и уродливыми.
Каждое утро будила его старуха, бросала кусок проплесневевшего сыра,
который Сережа, не смотря на сильный голод мог есть только маленькими
кусочками, отчего его сгорбленная фигура, стала совсем уж тощей.
По подземной норе она вела его к решетке; выглядывала - нет ли кого
поблизости, поднимала ее и выпускала Сережу на закуток станции.
И вот этот, потемневший, одетый во рванье, сгорбленный мальчик, совсем не
похожий на прежнего Сережу - только глаза остались прежними - целый день он
ходил по электричкам, жалобным и громким голосом просил милостыню; причем
старался так как знал, что, если не соберет столько-то монет - так старуха
изобьет его своей темной, кривой палкой - изобьет сильно, до крови, как было
уже несколько раз...
И несколько раз он видел людей в которых он признал охранников своего
отца, видел он и своего отца (мать в это время лежала в горячке).
И так ему хотелось закричать: "Это я, Сережа!", убраться из этих,
грохочущих, душных подземелий; но он понимал, что отец его не узнает, но
только опечалится еще больше - а отец, был сейчас небритым, да и одежда,
обычно блестящая; вычищенная до блеска, теперь была мятой; глаза покраснели
от бессонных ночей.
Он выкрикивал:
- Мальчика ли не видели... - и описывал Сережу; раз они встретились
глазами - Сережа побыстрее отвел взгляд, но отец подбежал, поднял его за
подбородок; прошептал что-то отчаянно и пошел дальше... У Саши потом потекла
кровь из носа и долго не хотела останавливаться.
И вот наступил какой-то, неведомо какой по счету, мучительный день, но
разбудив Сережу старуха-крыса говорила слова совсем необычные:
- Сегодня, когда вернешься, меня не найдешь! Убегу я на гору, где
соберемся все мы - ведьмы, колдуньи, чародейки на праздник. Вернусь же я
только к утру. Ты вернешься - монеты положь, да ложись спать. А коли к двери
зеленой подойдешь, коли только дотронешься до нее, сразу в кусок сыра
обратишься: приду - съем!
- Хорошо! Хорошо! - закивал головой Сережа, а мышка Томас тихонько
пискнула.
Про себя же Сережа подумал: "Как же послушаюсь я твоих угроз! Надоело! Не
боюсь в сыр превратится - все уголки здесь обхожу, найду, как с колдовством
твоим совладать!"
Выпустила старуха Сережу, а у него только и мыслей было, как бы вернуться
побыстрее да найти какую-нибудь колдовскую книгу. Он и милостыню собирать не
стал - уже знал, что этой ночью все изменится - либо он и впрямь кусочком
сыра станет, либо обретет свободу.
Он стоял у стены какой-то станции, наблюдая, как людской поток
поднимается вверх по эскалатору, представлял себя какое ясное, какое теплое
должно быть там небо - ведь там, должно быть уж май цвел пышными ветвями.
Как хотелось сразу убежать туда - но он помнил, проклятье крысы: "Только
увидишь свет небесный - сразу сыром станешь!" и потому он мучительно стонал,
борясь с жаждой бросится по этим ступеням вверх, вздохнуть свежий воздух!
Ах, как мучительно, как страстно жаждалось ему вдохнуть этого свежего
воздуха! Как страстно ему поля хотелось увидеть, леса!
"Ведь, я раньше и не замечал, как прекрасна весна! Смотрел в безразличии
на деревья - через окно смотрел; а потом, в эту чудесную пору, проводил часы
перед экранами, такими блеклыми, неживыми против красы той! Как же хочу я
бежать по воле, да босыми ногами, чтоб земельку родную, милую, из которых
так много дочерей да сынов прекрасных взросло! Так хочу к древностям твоим
мать сыра земля прикоснуться! О поля, реки, о озера, о дерева!.. Быстрее бы,
быстрее бы все решилось - быстрее бы из этой преисподней блеклой вырваться!"
Настороженно мяукнул сидевший на плече Томас и перед Сережей остановились
двое "служителей порядка" таких массивных, что ему сначала подумалось, что
это слоны вырвались из зоопарка.
- Кто такой, документы есть? - грубый, безразличный к чужой беде голос.
- Документы... есть... не знаю... - зашептал и стал пятится Сережа.
- Проедем!
- Мне идти надо, понимаете?!
- Так! - голос сразу стал сильно раздраженным.
Сережу схватили за руку и поволокли к эскалатору. Мальчик попытался
вырваться, однако здоровенная ручища сжалась, словно тиски.
- Пшли! Пшли! - его с силой дернули, отчего Сережа стал падать; однако,
упасть ему не дали; подхватили, поставили на движущиеся, вверх ступени.
- Не дергайся!
- Рука болит! - Сережа скривился, застонал, даже заплакал - и все с
расчетом, который и оправдался: на них стали косится, а какая-то старушка
даже пронзительно возмутилась: "варварам, нехристям, фашистам...". Сережа
застонал громче и действительно отчаянно - тогда руку отпустили, схватили за
плечо.
"Ну вот - либо меня съест какая-нибудь мышка, либо..." - Сережа, понимая,
что второго шанса не будет, дернулся в сторону.
Он метнулся через перегородку, на которой набухали гнилью цилиндрические
светильники; метнулся в ту сторону, где второй поток засасывался в
грохочущие недра.
- Эх ты гад! - удивленно и как-то обиженно выдохнул "служитель порядка" в
руке которого остался кусок грязного тряпья с Сережиного плеча.
Мальчик же, прыгнув через ограждение, упал, заскользил по поверхности
вниз, ухватился за светильник - тут его схватили за ногу.
- Иди сюда, рванье!
Сережа намертво уцепился в источник блеклого цвета, эскалатор же
непрерывно двигался и "служители порядка" уехали вверх - у одного остался
обрывок с Сережиного плеча, у другого - порванный ботинок.
Сережа, наконец, перекинулся через ограждение; и, растолкнув стоячих,
перебрался на ту часть эскалатора, где торопливые сбегали в визжащее
подземелье.
- Держи его! - зло завопили откуда-то сверху, и Сережу еще раз схватили;
однако, он и в этот раз, едва не упав, вырвался, оставив кому-то на память
еще один кусок своей одежки.
Вот и станция: Сережа, распихивая народную массу, пробивался к краю
платформы, а за ним гнались уже другие (а может и те же) массивные, похожие
на слонов "служители порядка".
Они разбивали толпу и Сережа уж слышал их гневное сопенье - не
оборачиваясь, он представил красных чертей с трезубцами, закричал: "Черт!" -
бросился под чьими-то ногами и вот вылетел на рельсы.
Где-то позади нарастал, жадно поглощая испуганные и гневные крики, рев
электрички - Сережа бросился в черные недра, прочь от станции, прочь от
толпы:
- СТОЙ!!! - безумный вопль и тут же скрежещущий, разрывающий пилой
черепную коробку скрип тормозов. Сережа уже в туннеле, услышал позади
громкий топот и прерывистые крики:
- Стой!.. Ну мы тебя!.. Погоди ты у нас!.. А ну стой, гад, оборвыш!
Лучи фонарей, словно щупальца призрачного осьминога, прорезали тьму.
Наконец-то углубление в стене - Сережа бросился к нему, положил руки на
стену, произнес быстрое:
- Кхумбель бум трарок!
Дверь со скрипом распахнулась и мальчик бросился по ступеням; дверь
скрипнула и сразу за тем:
- Ну и где он?!
- А черт его знает!
- Тут есть вроде кто?!
- Дым вон красный пошел!
- Да нет никого!
- Вызываем подкрепление! Оцепляй у другой станции! Давай, передавай!
- Значит так - пока туннель не прочешем; движение перекрываем!..
Голоса замолкли, а Сережа, в голове которого от напряжения беспрерывно
что-то набухало, раскалывалось с жаром и тут же начинало набухать снова.
- Эй, крыса! - позвал он негромко, когда прошел две сотни ступеней и
ступил в зал, со стенами покрытыми мхом.
- Эй, старуха, крыса, пожирательница гнилого сыра! Ты - выходи! - сильный
крик его пронесся по запутанным коридорчикам и вернулся в зал, не породив
ничего, кроме эха.
- Значит уже убралась на свой праздник! Отлично! - голос его задрожал от
волнения. - Приступим... Томас, поможешь мне?
Сидевшая на плече мышка согласно кивнула головкой.
Сережа обошел все ходы, заглянул в кладовые заполненные гниющим сыром, в
спальню, где с потолка свешивалась гигантская, сплетенная из плесени люлька;
заглянул в каждый угол, запыхался, однако, так ничего и не нашел.
Оставалось только одно.
- Так... так... вот она - эта темная дверь... сдается мне, что брешит
старая - нет тут никакого заклятья. Дотронусь... ну ладно - либо сыр, либо
свобода!
Он дотронулся до темной, покрытой какой-то вязью двери и... остался
прежним сгорбленным, тощим существом в разорванной одежке.
Сережа вздохнул глубоко, надавил на дверь сильнее, однако, она оказалась
запертой:
- Что же делать? Как же выломать ее?
Тут с плеча соскочила мышка-Томас, пробежала по Сережиной руке,
остановившись на его ладони развернулась и просунула свой хвостик в замочную
скважину. Немного подвигала там, затем раздался щелчок и дверь немного
приоткрылась:
- Томас, ты молодчина! - обрадовался Сережа, бережно усадил мышку серую
на плечо и толкнул дверь...
Вот он вошел в помещение, темные стены которого прерывались плотными
слоями паутины, на которой застыли, черные, усыпанные красными глазками
пауки.
На древнем, неведомо из чего сделанном столе, лежала древняя, открытая
где-то на середине книга; столь массивная, что Сережа не смог бы ее даже и
приподнять. Мальчик бросился к этому столу, склонился над книгой - страница
была исписана совершенно незнакомыми, закорючистыми символами.
- Но я, ведь, не смогу здесь разобрать ни одного заклятья! Что же... что
же делать?! - взгляд мальчика заметался по паутине и вновь вернулся к
распахнутой книге.
Вот взгляд побежал по буквам, впился в каждую закорючку, в каждый знак, и
мальчик почувствовал, как может произносить то, что там написано. Он не
понимал смысла слов; однако, сами эти заковыристые знаки через глаза
перелетели на его язык и вот он уже не своим, но громогласным, раскатистым
голосом изрек:
- Трыро прыг дро трарон! Ига вра трарун!
Комната вздрогнула, а на месте двери появилась каменная стена.
- Что же делать?! Так - ну дальше, дальше...
Следующим заклятьем было:
- Врарарау! Труругу, прынгу воруг!
Тут же появилось окошко, в котором виделся какой-то сказочный,
златокупольный, белостенный, залитый теплым солнечным златом город; видны
были и люди в ярких одеждах, которые по тем улицам ходили; да на лошадях
ездили; слышна была балалайка, чей-то смех, запахло вдруг блинами
масляными...
- Прекрасный град, как же звать тебя, где ж стоишь ты?! - зачарованный
Сережа, смотрел на это, словно из земли выросшее, но все же построенное
людьми чудо. Но вот окно затянулось паутиной, померкло; и Сережа, вспомнив о
своих бедах, принялся за следующее заклятье:
- Огогу! Трагу трорун прог! Оран вогрун!
Потолок над головой его затянулся клокочущим туманом, из которого
высунулось толстое, белесое щупальце. Разрывая паутину оно слепо пошарило по
комнате и вот наткнулась на Сережу; обхватило его, сильно потянуло вверх, а
из тумана раздался такой звук будто кто-то громадный рыгнул.
Мальчик ухватился за неподъемную книгу, а мышонок-Томас принялся щекотать
хвостом это щупальце, отчего оно задрожало, а из тумана раздался такой звук,
будто кто-то громадный пускал пузыри со дна болота.
Сережа, растянутый, повис между клубящимся потолком и книгой, щупальце
дергалось и пальцы вот-вот должны были соскочить с переплета.
Сережа, понимая, что в книге его единственное спасение, вглядывался в
строки, и вот понял, что для снятие колдовства надо его прочитать задом
наперед.
- Нургов наро! Горп нурорт угарт! Угого!
Последнее слово он прокричал в ужасе, так как, извивающееся от мышиной
щекотки щупальце оторвало все-таки его от книги, взметнуло под клубящийся
потолок. Он уже и коснулся ногами этой дымчатой поверхности, когда она,
затвердела, вновь стала земляной и Сережа, повис вниз головой, завязнув
ногами в этом вновь появившемся потолке.
Он дернулся несколько раз и упал - выставил руки и перекинулся на колени.
- Так, ну здорово! Где тут заклятье от которого вместо двери появился
камень? Так... так... кажется это!
Он прочитал задом наперед какое-то заклятье, но как выяснилось не то:
среди пауков сидящих на своей паутине один превратился в летучую мышь,
закружился над книгой и вдруг канул прямо в страницу.
- Вот так да... Так я и сам куда-нибудь пропаду...
Он перелистнул страниц сто и, выбрав какую-то строчку помеченную темной
линией, изрек:
- Оро тороро! Прыгу вово! Трурурук! Прого врыту тры! Трыг-прыг!
В руке его появилась палочка, распускающая голубоватую дымку:
- Ну, вот кажется то, что надо - волшебная палочка! Сейчас, Томас,
станешь ты нормальным котенком!
Он дотронулся палкой до Томаса, собрался уж сказать свое желание, но
палка растаяла, обратилась дымкой, которая блеклым полотном застряла в
паутине.
Томас же и впрямь стал расти - вот он стал как котенок, потом как большая
кошка и все продолжал расти:
- Хватит же, стой! - закричал Сережа, однако Томас, если даже и хотел, не
мог уже остановить своего роста.
Вот он вырос с Сережу, вот раза в два выше и, наконец, остановился.
Теперь перед Сережей возвышалась серая громада, под которой переваливались
упругие валы мускул; открылась пасть и в ней сверкнули полуметровые, чуть
загнутые клыки. Высунулся шершавый язык и лизнул Сережу в щеку - там
остались царапины.
- Ты ли это, Томас?!
"Котенок" заурчал, да так, что Сереже пришлось зажать уши:
- Тиши, тише ты! Вот я думаю оставлю тебя лучше таким, чем мышью;
вернется крыса - ты ей как своими клыками щелкнешь... Ладно, дальше поехали.
Сережа прочитал следующее заклятье и книга пропала; точнее - сделалась
невидимой. Сережа мог ее нащупать, однако закорючистых букв не было видно;
потому он стал вспоминать - какое же заклятье было последним.
- Вот, кажется: "Бругрвор татарг врогоун ыро троп гров! Трагулул!.. Как
же это будет задом наперед... Лулгат ворг пот вовр грроор вв... Чер...
сбился! Может Лулагут вот... вот...
В общем, получилось так, что Сережа в течении нескольких часов пытался
вспомнить заклятье: повторял без конца различные сочетания звуков, и в
конце, концов, когда вырвалось из него: "- Бырбыруг ытыгуг сварторог!" - он
произнес одно из бессчетных, записанных в этой книге заклятий действенных,
видно, только в этом месте. Около одной из стен завис в воздухе чан с
какой-то зеленоватой, пузырящейся жидкостью.
Сережа замер, ожидая, что из жидкости вырвется какое-нибудь щупальце,
однако, ничего больше не произошло.
- Ф-ты! - повернулся он к Томасу, который трехметровым серым сцепленьем
мускул разлегся около каменной плиты, замуровавшей выход.
- А ну-ка, котенок - попробуй-ка разбить эту преграду!
"Котенок" поднялся, выгнул спину, оглушительно мяукнул и надавил на плиту
- она даже с места не сдвинулась, даже не вздрогнула; зато в полу, куда
уперся когтищами Томас остались глубокие шрамы.
Сережа уселся за столом и, поглаживая невидимую книгу, молвил:
- Ладно, будем ждать, а там... - он зевнул и почувствовал, как голова
клонится вниз, в царствие сна.
- Томас, ты только не засыпай... - еще раз зевнул мальчик и тут же
обнаружил себя стоящим на дне солнечного пруда.
По сторонам плавали стайки маленьких рыбок, а водяной, верхом на осетре,
кружил вокруг Саши и напевал какую-то водную песнь, от которой и сам Сережа
сорвался с места, поплыл вместе со стайками юрких, блестящих чешуйками
рыбок. Потом он плыл в ручейке, сорвался вниз в серебряной струе водопада и,
не долетев до пушистой, как облака пены, птицей взмыл в небо...
Вдруг поднебесье пронзил грохот, Сережа встрепенулся и увидел вот что:
земляная стена расступилась и старуха-крыса, раздвинув паутину, ступила в
колдовскую комнату. Однако, наколдованный Сережей котел метнулся к ней,
вылил свое зеленое, булькающее содержание, после чего бесследно растаял.
- А-А-А!!! - завопила старуха, и быстро пробормотала какое-то заклятье от
которого зеленая слизь исчезла.
Предпринять что-либо колдунья, однако, не успела так как на нее налетел
Томас, схватил своими когтями и, разъяренный за то, что по ее колдовству
побывал в мышиной шкуре, готов был уж ее разодрать, если бы тут не вмешался
Сережа:
- Подожди-ка, Томас! Без ее помощи нам все равно отсюда не выбраться!
Томас зарычал, раскрыл пасть над крысиной головой да так и замер,
выжидая.
- Вот что, крысиная колдунья! Довольно мы у тебя в полоне томились,
теперь высвобождай нас! А коли перечишь станешь, коли чего супротив скажешь
так вон - Томас с тобой быстро разберется.
Серая громада, согласно щелкнула клыками над крысиным ухом.
А колдунья и впрямь перепугалась - во всяком случае, голос ее звучал
испуганно:
- Ох, пошто бабушку пугаете! Бабушка старенькая совсем... ох-ох-ох!
- Ладно, знаю я какая ты "старенькая совсем"! Мои требования таковы,
сделай здесь в стене такое окошко, чтоб мы из него могли прямо на городскую
улицу выбрать, а затем верни наш истинный облик! Тогда Томас тебя отпустит!
- Ох, почто напугали! - тряслась крыса. - Все заклятья тут позабыла!
Отпустите вы меня, старенькую; дайте подумать, вспомнить...
- Ну уж нет! - возмутился Сережа. - Знаем мы тебя. Придумаешь еще чего...
Нет уж, давай вспоминай, а то Томас тебя...
Крыса скривилась и зло сплюнула:
- А что б вас!.. Рырун прыгро вра орооо!!! - в стене распахнулось окно за
котором виднелась городская окраина. Там, за последними домами, расступалась
даль полей, и вся восточная половина горизонта одета была нежно-розовым, все
более разгорающимся пламенем восходящего солнца.
В окно ворвался, принесенный с этих полей, порыв свежего ветра,
всколыхнул Сережины волосы и так хорошо, от этого чистого, воздушного
поцелуя стало, что рассмеялся мальчик; и едва сдерживаясь, чтобы бросится из
смрадного подземелья сразу туда, потребовал:
- А теперь: облик! Быстрее же!
- А чтоб, вас! - проскрежетала крыса. - Ладно... Афун ого ага! Оууон,
эхнаф! Тирарра трарун обрук!
Сережа приготовился к этому моменту: вот Томас стал прежним сереньким
котенком, а его горб распрямился, нос принял прежнюю форму; только одежда
осталась прежней - ветхое рваньем.
- Бежим, Томас! - крикнул мальчик и сам бросился к окну, прыгнул в него;
потом, уже прокатившись по асфальту и вылетев на покрытую младой травой
землицу развернулся.
Томас, задрав хвост и мурлыча прохаживался рядом, а в воздухе еще
виднелось окно, за котором, в сыром подземелье грозила им кулаком и
выкрикивала проклятья горбатая крыса. Вот подул ветерок, в травинках пропел,
Сережу, как братца своего поцеловал; на окно налетел да и сдунул его,
полетело оно, закружилось, да и в прах рассеялось.
Сережа, распрямился, вздохнул полной грудью и побрел медленно и плавно,
улавливая каждый лучик восходящего солнца, навстречу полям.
Один его ботинок остался в чей-то, спускающейся по эскалатору руке,
второй - в потолке пещеры, когда он вырвался от слизкого щупальца. И мальчик
не замечал, что у него нет ботинок; он ступал по земле, чувствовал ее
древнюю, теплую, живую толщу и говорил Томасу, который задрав хвост бегал
перед ним по траве:
- Как же прекрасна жизнь! Господи - небо, мать - сыра земля! Я прожил
двенадцать весен и не замечал всей этой... нет не красы, чего-то большего
чего и ни я, и вообще никто словами передать не сможет. Сама жизнь огромная,
с этим древним и молодым ветром в мою грудь вливается!
Так говорил он и очи его сияли, и, хоть не мог он выразить чувств
словами, так все равно рвались из него, в ответ солнечному ветру стихи,
прекрасные чувства. Он запел, начал со звука "А...", а потом громко,
свободно выкрикнул свое имя.
Но, когда он дошел до моста, то вспомнил бледный лик отца, его красные от
бессонных ночей глаза; впалые, посеревшие щеки.
Тогда Сережа остановился и все еще глядя на восходящий над лесами диск,
твердым голосом отчеканил:
- Нет... Прости, Светолия, но я приду после!
Затем он повернулся и, вместе с Томасом, побежал в сторону своего дома...
Наконец мы подошли к последней, самой печальной и, быть может, самой
светлой главе этой повести.
Еще издали Сережа заметил "джип" отца, стоявший около их подъезда. А
рядом с ним стоял и разговаривал с матерью и сам отец.
- Мама! Папа! - что было сил закричал Сережа и, распахнув объятия,
бросился к ним навстречу: - Мама... папа! - он заплакал светлыми,
счастливыми слезами.
А они стояли: бледные, осунувшиеся, совсем уставшие, измученные.
Мать, увидев Сережу, засмеялась и заплакала одновременно; отец проговорил
что-то невразумительное, восторженное.
- Сережа! Сынок! Сереженька! Сережа! Сыночек!.. - их голоса слились в
какое-то единое, милое сердцу пение.
Они, позабыв обо всем, кроме него - целовали обнимали своего сына;
спрашивали что-то и сами же на эти вопросы в умилении отвечали.
И Сережа их целовал и шептал: "Люблю." - и им, и всему весеннему,
приветливому миру.
Отец, не выдержал, заплакал и зашептал:
- Вот мы соберем компанию: большую, большую компанию и поедем на
природу...
И тогда, поглощенный чувством любви, Сережа забыл, что в мире существует
какое-либо зло, что одно может не принимать другое; он просто сказал, желая
чтобы и родители почувствовали тоже, что и он:
- Не надо больших компаний! Папа, мама - мы поедем в лес вместе - только
втроем; ну, не считая Томаса, конечно. Вы увидите там много чудес, со
Светолией познакомишься!
- Значит, в лесу они тебя держали! - сразу обо всем вспомнил и стал
предельно напряженным отец. - Ведь лес прочесывали - вертолеты, пешие с
собаками! Где же они тебя держали!
- Про то, где я был - совсем ничего не помню. Но со Светолией, с ее
лесным царством я познакомился еще раньше. Это прекрасно - это как весна! Я
только начал делать первые шажки, понимаете?! И вы должны узнать, увидеть
тоже! Здесь главное сделать первый шажок!.. Вы такие усталые, такие
измученные, напряженные - пожалуйста, поедем в лес прямо сейчас - на
рассвете!
- Что ты, Сережа! - мать гладила его по голове. - Сейчас пойдем мы
домой...
- Нет, нет! Я насиделся уже взаперти...
- Где? Место? - резко потребовал отец. - Кто тебя удерживал в заложниках?
Можешь вспомнить лица?
- Подожди же ты! - с укоризной обратилась к нему мать и вновь повернулась
к Сереже. - Пойдем сейчас домой. Ты поешь, отдохнешь, расскажешь обо всем!
- Милые мои, любимые! Я ничего не помню... Да и не важно, где меня
держали, теперь все это уже прошло и впереди жизнь прекрасная! Такая
прекрасная! - Сережа улыбнулся лучезарно. - Вот вы говорите - домой. А я
зову вас в лес, увидите Светолию - это и вам, и мне очень надо. - говорил он
проникновенно.
Отец нахмурился:
- Много их?
- Кого, папа?
- Ну в лесу этих... кто держал тебя?
- Да нет, нет, папочка! Никто не держал меня в лесу; я сам в лес теперь
бегу! Меня в городе держали, где - не помню и не вспомню точно. Но в лесу вы
увидите Светолию и сразу все поймете - не зачем будут никакие объяснения, да
и не объяснить этого.
- Так, ладно. - отец распрямился, отошел на несколько шагов, напряженным
голосом спросил. - Так ты покажешь, где прячется эта Светолия?
- Покажу, конечно! Вы такие прекрасные, я вас люблю! Она вас увидит -
тоже полюбит! Мы все вместе по лесу бродить будем! Как это здорово!
- Ладно, Сережа подожди! - отец отошел за машину и что-то заговорил -
Сережа смог разобрать только:
- ... У моста... опасно... возможно, много... две группы...
Когда отец вернулся, лицо его искажено было напряженной, продумывающей
что-то гримасой, быстрым голосом он сказал матери:
- Жди нас дома.
- Нет, я с вами поеду! Сашку берешь, и я должна все видеть!
- Ладно, будешь сидеть с ним в машине...
- Папа, папа. - затряс отца за рукав Сережа. - Ты только обещай, что
ничего плохого Светолии делать не будешь!
- На месте разберемся.
- Стоит только увидеть - вы все поймете. А кому ты звонил?
- Людям -
Закладка в соц.сетях
