Жанр: Электронное издание
RUKOPIS
...их телячьих кож, типографского клея и пропаренного
полотна. Мне потом никак не удавалось отделаться от мерзкого
ощущения, что всюду попахивает бойней.
6
Я не отошел еще и нескольких десятков шагов от архива,
как замер от внезапно озарившей меня смутной догадки, затем
вернулся, чтобы сравнить номер на двери с тем, который значился
на моей карточке. Номер, как я уже говорил, был нацарапан очень
неразборчиво: вторая цифра, восьмерка, на самом деле могла быть
и тройкой. В таком случае мне следовало направиться в комнату
три тысячи триста восемьдесят три. И тут же я отметил странность
своей реакции - тот факт, что я ошибся, неверно прочитав номер,
принес мне неожиданное облегчение. Сначала я не догадывался,
почему, но потом все встало на свое место. Все, что я делал до
сих пор, только с виду было результатом случайностей: действуя
будто бы по собственной воле, я поступал на самом деле так, как
того от меня ожидали. Визит же в архив, однако, не укладывался в
рамки этого всеобъемлющего по отношению к моим действиям плана,
и хотя я совершил при этом ошибку, вину за нее я приписал
Зданию.
Кто-то неразборчиво записал на карточке номер комнаты, и
тем самым по отношению ко мне был совершен недосмотр, типично
человеческая промашка, а значит, вопреки всему, в окружавшем
меня мире действует фактор несовершенства, который допускает все
же существование тайны и свободы.
Итак, это в комнате три тысячи _триста_ восемьдесят три
мне следовало объясниться. Если я, предмет проверки, не был
совершенством, то и судебный следователь им тоже не был. В
полной уверенности, что мы оба еще посмеемся над этим
недоразумением, я прибавил шагу и направился на третий этаж.
Комната три тысячи триста восемьдесят три, судя только по
одному количеству телефонов на столах, была секретариатом
высокопоставленной особы. Я прошел прямо к обитой кожей двери,
но ручки у нее не было. Я в растерянности остановился перед ней,
и секретарша спросила меня, что я хочу. Моих довольно путаных
объяснений - правду я говорить не хотел - она словно бы не
слышала.
- О вас не докладывали,- упрямо повторяла она.
Я настаивал, но это было тщетно. Тогда я потребовал,
чтобы она записала меня на прием и назначила время явки, но она
и в этом мне отказала, сославшись на какое-то распоряжение. Я
должен был предварительно изложить дело письменно, в служебном
порядке, то есть через начальника моего Отдела. Я повысил голос,
ссылаясь на важность моей миссии, на необходимость разговора с
глазу на глаз, но она вообще перестала обращать на меня
внимание, полностью поглощенная телефонами. Она бросала в
микрофон по три-четыре лаконичных слова, нажимала на кнопки,
переключала линии и лишь в паузах, перед тем, как снять
очередную трубку, скользила по мне почти невидящим взглядом, под
которым я постепенно как бы перестал существовать, стал словно
бы одним из предметов обстановки.
Простояв так с четверть часа, я перешел к мольбам и
просьбам, когда же и они не произвели ни малейшего впечатления,
я раскрыл папку и продемонстрировал ее содержимое, обнажив перед
ней секретный план Здания и замысел диверсионной операции. С
таким же успехом я мог показывать ей старые газеты.
Это была непробиваемая секретарша: она игнорировала все,
что выходило за рамки ее компетенции. Меня уже била дрожь, я,
почти не владея собой, извергал из себя все более страшные вещи.
Я рассказал ей о бледном шпионе и сейфе, о моем узурпаторстве, в
результате которого покончил самоубийством старичок и капитан, а
когда даже самые жестокие события не произвели на нее никакого
впечатления, я стал лгать, обвиняя себя в государственной
измене, и это только ради того, чтобы она меня допустила. Я был
готов на самое крайнее, на скандальный арест, на окончательный
позор. Я пытался провоцировать ее криками, она же с каменным
равнодушием то и дело переключала телефон, и лишь изредка локтем
руки, державшей трубку, либо прядкой волос низко опущенной
головы отмахивалась от моих слов, словно от докучливого
насекомого. Я так и не смог от нее ничего добиться и, обливаясь
потом, выжатый, как лимон, бессильно опустился на стул в углу.
Не знаю, заметила ли она это. Как бы там ни было, я решил
оставаться на этом месте и ждать, кто бы ни скрывался за обитой
кожей дверью: следователь, обвинитель или кто-либо другой.
Должен ведь он рано или поздно оттуда выйти. Я рассчитывал
дождаться этого момента и подойти к нему, а пока, чтобы
скоротать время, попытался просмотреть принесенную книгу и
рукопись. По правде говоря, я получил лишь очень смутное
представление об их содержании - в такой растерянности и сильном
расстройстве находился мой ум.
Манускрипт заключал в себе ряд рекомендаций повседневного
пользования относительно видения ангелов, учебник же астрономии
делился на многочисленные малопонятные параграфы. Говорилось там
что-то о камуфляже галактик, об укрытии их внутри темных
туманностей, о выведении звезд из состава созвездий, о
подстановке и порче планет, о космогонических диверсиях, но из
содержания этих разделов я не могу вспомнить ни единого слова,
хотя листал эту книгу исступленно, вчитывался, ничего не
понимая, и десятки раз возвращался к началу.
То, что со мной в этой комнате перестали считаться до
такой степени, оказывало на меня действие все более гнетущего
кошмара, гораздо худшего, чем казнь, которую до этого рисовало
мне мое воображение. С пересохшим горлом, сгорбленный,
обессиленный, я не раз срывался с места и слабым, охрипшим
голосом, слегка заикаясь, просил секретаршу хоть о какой-нибудь
информации - не может ли она сообщить мне часы работы своего
шефа, или в какое время он отправляется обедать, или - это было
уже отступление по всем фронтам - где работает какой-нибудь еще
следственный орган или прокуратура, или иной какой-либо правовой
уполномоченный, но она, как и прежде занятая телефонами,
переключением каналов, записью цифр и расстановкой галочек на
полях больших, с отпечатанным текстом листов, повторяла одно и
тоже: мне следовало бы обратиться в справочную. Наконец я
спросил, где же находится эта справочная, и она сообщила мне
номер комнаты, 1593, прикрывая при этом рукой микрофон, в
который как раз в этот момент что-то объясняла. Я собрал все
свои бумаги, папку, книжку и вышел несолоно хлебавши, пытаясь по
дороге хоть в какой-то степени обрести спокойствие и
уверенность, которые с утра у меня еще были, но теперь об этом
не могло быть даже и речи. Бросив взгляд на часы - они
показывали относительное время, ибо я так и не смог привести их
в соответствие с какими-нибудь другими, и, кстати, мне ни разу
не попалось в Здании какого-либо календаря, так что я совершенно
потерял счет дням,- я убедился, что провел в секретариате без
малого четыре часа.
Последняя комната в коридоре третьего этажа носила номер
1591. Я попытался искать указанную секретаршей дверь на
следующем этаже, но там нумерация начиналась с двойки. Я заходил
в различные комнаты с табличками "Секретно", "Совершенно
секретно", "Сверхсекретно", "Командование", затем поднялся на
пятый этаж и попытался отыскать те двери, которые привели меня в
самом начале к командующему, но либо сменили таблички, либо он
располагался теперь где-то в другом месте, поскольку я не
обнаружил ни следа того, что было раньше.
Бумаги отвратительно размякли в моих вспотевших руках.
Ослабевший от голода - с тех пор, как побывал в столовой, я
ничего не ел - я бродил по коридорам, ощущая покалывание
отросшей на лице щетины. Наконец я стал спрашивать о злополучной
комнате даже лифтеров.
Тот, у которого подслушивающий аппарат был спрятан в
протезе, поведал мне, что эта комната "вне списка" и туда
сначала нужно позвонить по телефону.
Примерно часа через четыре (за этот период времени мне
дважды удалось воспользоваться телефонами во временно
пустовавших комнатах, но номера справочной были заняты) движение
в коридорах значительно возросло. Служащие группами спускались
на лифтах в столовую. Я отправился туда вслед за ними, не
столько даже влекомый голодом, сколько из-за того, что помимо
воли был втянут в толчею у одного из лифтов. Еду - клецки с
маком, разварившиеся и обильно политые маслом, чего я не
переношу - я постарался проглотить побыстрее, не будучи уверен,
обед это или ужин.
Клецки, как ни мерзки они были, все-таки служили
отсрочкой ожидавшего меня бродяжничества. Уже давно меня так и
тянуло пойти к Эрмсу, но я все время это откладывал - если и он
меня подведет, тогда мне не останется совсем ничего. Выходя из
столовой, с жирными губами и холодным потом, выступившим на лбу
после внезапного наполнения желудка, я думал о том, что никто
почему-то не хотел принимать мои признания и самообвинения.
Вообще-то это меня не удивляло. Меня уже ничто не удивляло. Мне
хотелось спать, и я стал как-то ко всему равнодушен. Потому я
поднялся наверх, в мою ванную комнату, проверил, пуста ли она,
постелил себе рядом с ванной, под голову положил свежее
полотенце и попытался заснуть.
Сразу же появился страх. Я не боялся ничего конкретного,
просто боялся, и все, причем до такой степени, что начал снова
потеть. Каменный пол холодил мое тело, я переворачивался с боку
на бок и, наконец, встал. Тело ломило. Я сел на край ванной и
попытался думать обо всем, что было и что меня еще ждет. Папка,
книга и истрепанный манускрипт с рекомендациями относительно
видения ангелов лежали тут же, возле моей ноги. Я мог все это
пнуть, но не сделал этого, а лишь продолжал думать, и чем более
усиленно я занимался этим, тем более явной становилась пустота
моих размышлений. Я вставал, ходил по ванной, пускал воду из
кранов, закручивал их, исследовал, когда их откручивание
вызывает завывание труб, корчил гримасы перед зеркалом и даже
как-то раз всплакнул. Потом я снова сел на ванну, и, подперев
голову руками, сидел так некоторое время.
Сонливость прошла. Быть может, меня все еще подвергают
испытанию? Ошибка в прочтении номера тоже вполне могла быть
предусмотрена. Пропыленный архивный служитель чуть ли не сразу
повел меня в раздел пыток.
Его восторги, рвение, подпрыгивания с каплей под носом
казались мне теперь все более искусственными, притворными,
фальшивыми. Почему он так подчеркивал устарелость физических
мук? Просто так? А пытка ожиданием - разве он не упоминал о
такой?
Быть может, речь шла о том, чтобы сделать меня в должной
мере послушным, мягким? Может, посредством такого метода должна
была быть изучена моя твердость, необходимая при выполнении
миссии, трудной, в высшей степени трудной - это ведь упорно
твердили все по очереди. Значит, я по-прежнему был избранным и
назначенным для ее выполнения? В таком случае, мне на самом деле
не о чем было беспокоиться - самой лучшей тактикой была
служебная бесстрастность, некая умеренная пассивность.
Секретарша умышленно услала меня ни с чем.
Умышленно также были заняты номера справочной. Повинности
мои были на самом деле экзаменами - другими словами, все было в
порядке. Найдя, таким образом, душевную опору, я умылся и вышел,
чтобы отправиться, наконец, к Эрмсу.
В нескольких десятков шагов от Отдела Инструкций я
наткнулся на уборщиков.
Что-то их тут было слишком много. Все они стояли на
четвереньках, на всех были новенькие пальто, карманы которых
сильно оттопыривались. В общем-то они не слишком себя утруждали,
искоса, исподлобья посматривали по сторонам, хотя на
четвереньках заниматься этим было не очень удобно. Кто-то
кашлянул. Все встали, похожие друг на друга, как братья:
приземистые, плечистые, со шляпами, надвинутыми на лоб.
Удивленный, я остановился. Они, оттесняя друг друга,
вполголоса представились подошедшему офицеру: - Коллега Мердас,
храна... коллега Брандэль, коллега Шлирс, храна...
Появилось десятка два офицеров в парадных формах и при
саблях. Они проверили документы у штатских, штатские проверили
остальных офицеров, меня как-то в общем замешательстве не
заметили. "Ага,- подумал я,- это охрана". К лифту я пробиваться
не стал, поскольку не особенно торопился к Эрмсу. Внезапно
раздался звуковой сигнал, на этаж прибывал лифт, возникла
толчея, беготня, но все были сама бдительность, сабли
позвякивали на портупеях, охрана засунула руки глубоко в
карманы, наверное, взводя курки, поля всех шляп двинулись вниз,
головы поднялись вверх, ярко освещенная кабина лифта
остановилась, два адъютанта с серебряными шнурками на портупеях
бросились к ручке двери.
Из уст в уста пронеслась весть: - Адмирадир! Уже здесь!
Офицеры быстро образовали в коридоре строй, посреди
которого случайно оказался и я. Было очевидно, что прибыла
какая-то важная персона, и сердце у меня забилось от волнения.
Из лифта, какого-то специального лифта-люкс, обитого
красным дерматином, увешанного картами и гербами, вышел
маленький старичок в мундире, прямо-таки залитом золотом, слегка
волоча левую ногу. Он окинул быстрым взглядом вытянувшихся по
струнке офицеров, а потом, седой, сухой, рябоватый, выкрикнул
безо всякого напряжения, словно нехотя, из одной лишь
многолетней привычки, хлестнул бичом:
- Здорово, ребята!
- Здра-жла-госп-дир! - загремел одетый в мундиры коридор.
Старец покривился, словно уловил фальшивую ноту, но
ничего не сказал, лишь звякнул золотой накидкой с орденами,
укутывавшей его грудь, и двинулся вдоль шеренги. Сам не знаю,
как так получилось, но я был в ней единственным штатским.
Возможно, привлеченный серым пятном моей одежды, он
внезапно остановился.
"Вот сейчас,- промелькнуло у меня в голове.- Броситься
ему в ноги, признаться, просить!" Однако я продолжал стоять. Он
хмуро посмотрел на меня, задумался, звякнул орденами и вдруг
спросил:
- Штатский?
- Так точно, штатский, го...
- Служишь?
- Так то...
- Жена, дети?
- Разв...
- Н-да! - сказал он добродушно.
Седой, с кустистой растительностью на лице, он
раздумывал, шевеля бородавкой, выступающей меж усов. Он и в
самом деле был рябоват, вблизи это было весьма заметно.
- Тайный,- хрипло и еле слышно произнес он.- Тайный...
видать, сразу видать! Бывалый, дошлый, тайный. Ко мне!
Он поманил меня пальцем руки, затянутой в снежную белизну
перчатки. Руку при этом он держал на ремнях портупеи, где она
терялась среди шнуров и звезд. С сердцем, готовым выскочить из
груди, я выступил из шеренги. Охрана засуетилась за его спиной,
но самый плечистый из уборщиков прокашлял, словно давая понять,
что умывает руки. Я под шепоток свиты двинулся вслед за старцем,
дожидаясь лишь подходящей минуты, чтобы броситься к его ногам.
Мы маршировали по коридору. Офицеры у белых дверей судорожно
замирали, словно наше приближение действовало на них, как удар
тока. Они вытягивались, откидывали голову и отдавали честь.
Перед Отделом Присвоения и Лишения Наград нас ожидал его
начальник, престарелый полковник при шпаге. Мы последовательно
миновали залы Дипломатии, Эксгумации, Допуска и Реабилитации, но
вот, наконец, перед двумя дверьми, ведущими в залы Разжалования
и Награждения, адмирадир звякнул и остановился.
Я стоял сбоку от него. К нему чинно приблизился начальник
Отдела.
- Нда? - допустил его адмирадир до доверительного
шепота.- Какая торжественность?
- Контрторжественность, господин адмирадир...
Он принялся нашептывать в восковое ухо высокопоставленной
особы, видимо, описывая порядок церемоний. До меня доносилось
что-то типа: "пять - рвать - сиять - давать".
- Нда! - бросил адмирадир.
Величественным шагом он приблизился к двери зала
Разжалования и замер у порога.
- Тайный, ко мне!
Я подскочил к нему. Он какое-то время стоял на месте,
приняв монументальную позу, потом, помрачнев, поправил пальцем
орден, надвинул кивер и резко, неумолимо вошел внутрь. Я
последовал за ним.
Это был воистину тронный зал, но при этом явно траурный.
Стены его покрывало искусно уложенное складками черное сукно, на
черных шнурах свисали сверху зеркала самого крупного калибра -
тяжелые овалы венецианского стекла, подслеповатые мрачные
отражатели с покрытием из разведенной свинцом ртути, собиравшие
все освещение окружавшей обстановки. По углам были расставлены
такие же зеркальные катафалки: вплавленные в эбеновое дерево
пластины холодного стекла, сияющие, словно глаза в безумном
ужасе, диски посеребренной бронзы. В выпуклых висячих зеркалах
все раздувалось, грозя лопнуть, в вогнутых, по углам, весь зал
уменьшался, свернутый по складкам перспективы. Среди этих
безжизненных свидетелей долженствующей вскоре наступить
контрторжественности на роскошном ковре с изображением змей и
иуд стояли по стойке смирно пять офицеров в парадной форме, с
аксельбантами, галунами, при саблях.
Смертельно бледные, при виде адмирадира они застыли, лишь
звезды орденов искрились у них на груди да покачивались на
плечах серебряные шнуры и кисточки.
Великолепие их внешнего облика, казалось, опровергало то,
чего можно было бы ожидать, но я сразу понял свою ошибку.
Адмирадир прошелся перед строем в одну сторону, потом в другую
и, наконец оказавшись перед крайним, вскричал:
- Позор!
Он замолчал, нахмурился, словно был чем-то недоволен, и
дал знак погасить верхний свет.
Края зала погрузились в полумрак, из которого призрачно
выглядывали нацеленные на середину зеркала. Адмирадир отступил
на границу света, но так было совсем плохо. Он вернулся, и когда
под огнями засеребрилась его седина, судорожно заглотнул воздух.
- Позор! - бросил он им в лицо.
Потом повторил, уже значительно громче:
- Позор! Позор!
После этого он снова замер, неуверенный, должен ли
считаться первый, в некотором смысле пробный выкрик, а потому
был ли он выкрикнут троекратно, но уже задрожал вокруг его
седины серебряный ореол, ордена поторопили трепетным перезвоном,
и...
- Пятно! - загремел он,- на чести мундира! Грязь!
Докатились!! Предатели!!!
Он накалялся, но еще сдерживал свой гнев.
- Подлецы!.. Оказанное доверие!..
Возмущался он по-стариковски, с достоинством.
- Безжалостно!.. Во Имя!.. От лица всех нас!.. Разжалую!
Когда он выкрикнул это последнее страшное слово, я
подумал, что церемония уже закончилась, но он еще только начал.
Он без слов подскочил к первому, вытянулся и схватил
усыпанную бриллиантами звезду, украшавшую грудь офицера. Он
потянул ее сначала слабо, словно бы снимая с ветки созревшую
грушу, а может, ему жаль было так поступать со столь высоким
знаком отличия, но она уже хрустнула, оторвалась и осталась у
него в руке. Мерзкий это был хруст, но - делать нечего, и он
принялся лихорадочно срывать, как на поле боя, как с трупа,
звезды, шнуры, кисти, все, что только мог. Он метнулся к
другому, чтобы продолжать это занятие, и швы, видимо,
предварительно умело ослабленные знающим свое дело портным,
поддавались чрезвычайно легко, но так, что было отчетливо
слышно. Он швырял знаки отличия, отобранные заслуги
бриллиантовыми молниями на ковер, топтал драгоценности, давил
их, а офицеры, слегка пошатываясь от его то робких, то неистовых
усилий при срывании наград, смертельно бледные, подавали грудь
вперед. В огромных зеркалах появлялись многократные повторения
благородной, блистающей праведным гневом седины, иногда из
стеклянного мрака выплывало источающее презрение око, громадное,
словно глаз глубоководной рыбы, зеркала отражали в себе и
множили фрагменты вырванных с мясом нашивок и эполет, а в самых
больших, по углам зала, в бесконечность уходила аллея позора.
Утомившийся старец некоторое время тяжело дышал, затем, опершись
на мою руку, принялся раздавать пощечины. Когда и с этим было
покончено, я должен был сломать о колено сабли, поочередно
извлекаемые из ножен, причем делая это, будучи штатским, я еще
более усугублял падение офицеров. Сабли были чрезвычайно
прочные, и я от этих усилий вспотел. После этого мы оставили
погрузившийся во мрак зал Разжалований и через зал Награждений,
тоже со множеством зеркал, подошли к обитым шкурой розового
слоненка резным дверям, которые настежь распахнул перед нами
адъютант.
Я вошел вслед за адмирадиром, и мы оказались одни в
огромном кабинете.
Посредине стоял напоминавший крепость письменный стол с
маленькими колоннами, за ним - удобно расположенное глубокое
кресло; со стен из золотых рам властно и мудро смотрели глаза
адмирадира, облаченного в полные великолепия мундиры, а в углу
стояла его мраморная статуя, на коне и в натуральную величину.
Он сам снял кивер, отстегнул саблю, подал мне и то, и
другое, а пока я высматривал, куда бы положить эти
инкрустированные золотом предметы, расстегнул застежку
воротника, слегка отпустил пояс, повозился с пуговицей под самой
шеей, издавая при каждой операции слабые вздохи облегчения,
наконец, посмотрев вокруг с нерешительной улыбкой, расстегнул
верхнюю пуговицу брюк. Допущенный, таким образом, до
конфиденциальности, я стал колебаться, не следовало ли мне тоже
ответить улыбкой, но пожалуй, это было бы с моей стороны
дерзостью. Старец с чрезвычайной осторожностью опустился в глубь
кресла и некоторое время тяжело дышал.
Я подумал, что хорошо бы ему снять еще и золотую россыпь
орденов, ибо он вынужден был носить слишком большую тяжесть, но
это, разумеется, было недопустимо.
Страшно постаревший с того мгновения, как избавился от
головного убора и оружия, он зашептал:
- Тайный... хе-хе... тайный...
Он словно бы развеселился от мысли о моей мнимой
профессии, а может, при всем своем величии, он просто немного
впал в детство?
Я предпочел, однако, полагать, что, приговоренный жить в
мундире среди иных мундиров, он лелеет тщательно скрываемую
симпатию ко всему штатскому, в котором находит привкус
запретного плода. Я готов был уже броситься к его ногам и
рассказать обо всем, что со мной приключилось, но он снова
заговорил:
- Тайный... эхе-хе... тайный?
Для меня это прозвучало как-то иначе, словно он пытался
смягчить слово "тайный". Он обезоруживающе похрюкивал,
пощелкивая слегка языком, чуть похрустывая суставами - все это
было словно бы просто так, но скрывало какую-то внутреннюю
дрожь. Он успокаивал себя покашливанием, но глаза его уже
забегали. Неужели он мне не доверял? Я заметил, что и на мои
ноги он поглядывает подозрительно.
Почему именно на ноги? Не потому ли, что я собирался
упасть на колени?
- Тайный! - прохрипел он.
Я подскочил к нему. Он поднял руку.
- Нет! Не слишком близко! Слишком близко нехорошо, не
надо. Пой, тайный, о чем ты думаешь! - крикнул он внезапно.
Я понял, что, помня о вездесущем предательстве,
умудренный старец наказывает мне напевать вслух мои мысли, дабы
ничто не могло быть от него скрыто.
- Какой, однако, необычный метод!..- начал я. Это было
первое, что пришло мне на ум, а дальше все пошло уже само собой.
Он глазами указал мне на боковой ящик стола, я с пением
выдвинул его. Он был заполнен скляночками и бутылочками, из недр
его ударил мне в нос и ошеломил запах старинной аптеки. Старец
дышал чуть тише, а я, роясь в ящике, лихо продолжал напевать...
Его глаза осторожно, даже тревожно провожали одну за
другой бутылочки, которые я по интуитивной подсказке выставлял
перед ним. Он приказал выровнять их в линейку и, распрямившись в
кресле - я слышал, как потрескивали его высохшие кости - закатал
как можно осторожнее рукав мундира, затем медленно стянул
перчатку. Когда из-под замши показалась высохшая пятнистая
тыльная сторона ладони с прожилками, пупырышками и сидящей на
ней божьей коровкой, он вдруг приказал мне прекратить пение и
процедил шепотом, чтобы я подал ему прежде всего пилюльку из
золотистой скляночки. Он проглотил ее с видимым трудом, долго
подержав перед этим на непослушном языке, после чего приказал
принести стакан с водой и отмерить туда другое лекарство.
- Крепкое, тайный,- шепнул он мне доверительно.- Будь
начеку! Не перелей! Не перельешь, а?
- Конечно же, нет, господин адмирадир,- воскликнул я,
тронутый таким доверием. Старческая ладонь, пятнистая, в
бородавках, затряслась сильнее, когда я начал отсчитывать капли
ароматного лекарства из фиолетовой бутылочки с притертой
пробкой.
- Один, два, три, четыре...- считал он вместе со мной.
Отсчитав шестнадцать - при звуке этого числа пальцы у
меня дрогнули, однако я не уронил уже дрожавшей на стеклянном
краешке следующей капли,- он проскрипел:
- Хватит!
Почему именно при шестнадцати? Я встревожился. Он тоже. Я
подал ему стакан.
- Хе-хе, прилежный тайный,- беспокойно забормотал он.-
Ты, хе-хе, ну, этого... того. Попробуй сначала сам...
Я отпил немного лекарства. Только выждав десять минут с
хронометром в дрожавшей руке, он тоже принялся его пить. У него
это никак не получалось - зубы звенели о стекло. Я принес другой
стакан, пластмассовый и широкий, куда перелил содержимое, он
вцепился в него двумя рукам
...Поділитися у соцмережах
