Жанр: Электронное издание
ringmake
...или маршрут. Полагали вначале пойти вдоль
набережной к центру города, а потом, если их постигнет неудача, перейти по
одному из многочисленных мостов на левый берег и добраться до серого
здания с куполами на крыше, наподобие обсерватории - там-то уж точно
должны найтись интеллигентные люди.
Центр был совсем рядом. Остроконечный остров, застроенный старыми
домами, поросший зеленью, напоминал океанский лайнер на приколе и,
казалось, приглашал зайти на его борт по старому каменному мосту с узкими
пролетами между почерневших от времени каменных опор. Они поднялись на
верхнюю террасу набережной.
Надо сказать, что в последние полчаса к уже привычному городскому
шуму добавился какой-то неопределенный монотонный гул, как будто наверху
по набережной проезжал бесконечный автопоезд. Здесь наверху сразу
выяснился источник гула - по набережной, по тротуару и проезжей части
шагала беспорядочная, без конца и края, масса аборигенов. Как будто где-то
недавно окончилось праздничное шествие колонн перед высокими трибунами и
теперь исполнившие почетный долг граждане Центрая нестройными рядами
растекались по домам, где их ждут праздничные столы. Но приглядевшись
повнимательнее, можно было угадать, что все наоборот. С соседних боковых
улиц, с мостов и бульваров в нестройную колонну вливались небольшие
ручейки центрайцев, укрепляя и без того не слабый поток.
- Да у них здесь маскарад намечается, - воскликнул обалдевший Илья
Ильич, еле удерживаясь, чтобы не увлечься человеческим движением.
Земляне прижались к чугунному парапету, и вовремя. Проходивший мимо
закованный с ног до головы в латы человек мог бы проткнуть их обоих
блестящим наконечником копья, если бы, конечно, он был настоящим. Вслед за
ним катилась группа самокатчиков. Плешивые, в черных нарукавниках,
упитанные дяди размахивали гроссбухами, ловко балансируя на перевернутых
счетах. Вокруг пританцовывали полуголые девицы в черных ажурных колготках
и время от времени осыпали самокатчиков бумажным конфетти. Чуть поодаль
прошла странная пара. Он, в полуоборванном тряпье, постукивая деревянным
костылем, то и дело припадал на руку разодетой в красное бархатное платье
и увенчанной маленькой золотой короной женщины. Потом появились трое
близнецов-подростков в бело-голубых матросках с развевающимися от движения
черными лентами. Средний матросик щелкал семечки подсолнечника, а боковые
держали высоко над головой транспарант "СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО".
- Эй, господа, чего стоите? - крикнул землянам напомаженный до
красных яблок щекастый абориген в шутовском колпаке. - Или мы не
резерванты?
Голос шута утонул в веселом железном звоне стреноженной колонны
каторжников. По краям колонну сопровождали учтивые люди в белых газовых
платьях, которые полностью скрывали их половую принадлежность. Они то и
дело поправляли свободной рукой спутавшиеся кандалы подопечных, а другая
рука у них была занята. Из-под мышки у каждого выглядывал толстый, красной
кожи, книжный том полного собрания сочинений Антонио Маринеску. Как раз в
этот момент шестьдесят третий том проплывал мимо Варфоломеева, поблескивая
золотым корешком на свет заходящего за городскую черту желтого карлика. С
трудом землянин преодолел желание выхватить книгу из-под мышки газового
существа. Так ему хотелось проверить - что там внутри. Но где там! Сзади
уже напирали новые слои маскарадного движения. Волосатый детина с каменным
топором в руках, одетый, в чем родила его доисторическая мать, щелкал
грецкие орехи и сверкал черными первобытно-общинными глазами. На плече у
него сидела роскошная черная птица и время от времени склевывала из рук
бородатого сладкую ореховую сердцевину. Если попадался порченный орех,
птица сплевывала ошметки в розовую эмалированную плевательницу,
покачивавшуюся на вытянутых вверх руках его преосвященства. Рукава его
рясы упали на плечи, оголив красивые жилистые руки, побелевшие от
недостатка крови. Рядышком кружился хоровод юношей и девушек, одетых в
небрежные белые халаты, какие носили системные программисты первого
поколения. Впечатление подкреплялось тем, как ловко девушки запускали в
посиневшее к вечеру небо змейки самодельного серпантина из перфоленты. За
ними уже показались длинные серые шинели различных родов войск, чернокожие
красавицы в страусиных перьях, а дальше над головами всплывали
разноцветные надувные шары, продырявленные от ветра транспаранты, кудрявые
детишки с флажками, остроконечные копья, зубатые грабли, вилы, опять
транспаранты, портреты, и еще, еще флажки, детишки вырастали, напирали,
грозя смять всякое неподвижное тело. Сопротивляться дальше не имело
смысла, и Варфоломеев, подхватив оцепеневшего от удивления Учителя, нырнул
бесстрашно в веселый шумный поток.
10
Когда желтый карлик превратился в приплюснутый атмосферной рефракцией
красный гигант, срезанный сверху острым, как бритва, далеким черным
облаком, животворная река выбросила землян на единственный в городе холм,
увенчанный белостенным собором. Эта господствующая над городом высота,
оплетенная крупной сетью улочек и переулков, теперь была сплошь запружена
неоднородной людской массой. Зеленые склоны, площади, бульвары, даже
вагончики старинного фуникулера сплошь были захвачены маскарадным
гулянием. На самом верху, на соборной площади, возвышалась трибуна, а
рядом, над трибуной, почти в половину высоты собора, нависло свежее
сооружение, укрытое непрозрачным для видимых лучей материалом. Земляне
волею случая очутились у самой лестницы, ведущей к соборной площади, и
теперь живьем наблюдали уже увиденное на десятках видеоэкранов,
разбросанных по площадям и скверам города. Илья Ильич то и дело привставал
на цыпочки, стараясь заглянуть за плечи здоровенного верзилы. У того из
заднего кармана спецовки выглядывал слесарный штангенциркуль и то и дело
больно царапал живот учителю. Варфоломеев же косил маленькими глазками на
свою соседку. Они еще внизу, там, на набережной, притерлись друг к дружке
и пока шли сюда, успели обменяться несколькими ничего не значащими
фразами.
Урса, так звали его новую знакомую, принарядилась как монахиня, но
вместо крестика, а может быть, вместо креста и полумесяца, вышила на белой
накидке молоденький лунный серпик.
- Вы сестра милосердия? - спросил Варфоломеев.
- Я теперь безработная.
- Что так? - сочувственно спросил землянин.
Монашка раскрыла большие удивленные глаза.
- Вы что, забыли?
- А что я должен был помнить? - настроился на игривый тон
Варфоломеев.
Теперь она улыбнулась.
- Разыгрываете.
- Нет, у меня амнезия.
- У всех амнезия, - монашка с сомнением посмотрела на Варфоломеева,
уже не зная, шутит он или нет. - Но у вас еще к тому же и склероз.
- Точно, точно, - обрадовался землянин. - Именно так он и сказал.
- Кто сказал?
- Да один мой знакомый.
Урса пожала накладными плечиками.
- Вам смешно, а я тоскую по эксгумации.
- По чему? - обалдел Варфоломеев.
- Тихо, - она приложила пальчик к ротику, - смотрите, сам
приват-министр.
Через соборную площадь, слегка поддерживая голубую ливрею, спокойным
державным шагом двигался человек в голубенькой шапочке. Появление
приват-министра было воспринято громом аплодисментов, криками и
улюлюканьем толпы. С удвоенной силой захлопали петарды, кто-то даже
пальнул из ракетницы в почерневший тем временем зенит. Казалось, не
наступит конца этому акустическому бешенству, но нет, голубенькая шапочка
взошла над микрофонами, и в наступившей мгновенно тишине Варфоломеев
нервно спросил:
- Как зовут министра?
На этот вопрос повернулся даже Илья Ильич.
- Лепелтье, - шепнула монашка вопреки дисциплинарному шипению
соседей.
- С праздником Великого Полнолуния, дорогие центрайцы, - начал
приват-министр.
- Виват! - закричала толпа.
- Я, свободно избранный вами, самым свободным народом Вселенной,
приветствую вас в этот торжественный день. Наше свободное общество,
впитавшее все благотворные идеи человечества, переживает сейчас нелегкое,
неспокойное, я бы сказал, бушующее время. Мы призвали лучшие силы, лучшие
умы нашей цивилизации, мы разбудили инициативу масс, мы развязали руки
каждому члену нашего общества - твори, народ, дерзай! И что? -
приват-министр приподнял ладонь, показывая, что он сам будет отвечать. -
Результаты налицо. Да, есть время обещать, есть время претворять. Да, -
приват-министр оторвался от бумажки, - времени у нас хватает. - В толпе
кто-то засмеялся, а министр продолжал: - Тем не менее, начал уже
воплощаться в жизнь наш предвыборный лозунг - прекратить эксгумацию! Мы не
можем подвергать общество случайным факторам, пора закрыть, что
называется, врата рая. Планета не проходной двор! - Народ радостно
заулюлюкал, где-то у подножья холма полыхнуло огненным блеском, через
несколько секунд донесся громовой раскат. - Мы не можем также обойти
стороной политику предыдущей администрации. - Толпа как-то особенно
внимательно затаилась. - Надо отдать и им должное, под руководством
Рудольфа Баблера сделаны определенные успехи. За последние пять лет
заметно снизился поток пришельцев и, как следствие, пошла на спад
безработица. Удалось на три процента снизить среднюю продолжительность
жизни делегентов, повысилась загрязненность атмосферы... Давайте похлопаем
нашим соперникам. - Раздались жидкие аплодисменты и пренебрежительный
свист. - Но такие темпы никого устроить не могут. - Площадь взорвалась в
едином радостном порыве.
- Бред какой-то, - прокричал в ухо ученику Илья Ильич.
Но тот, как в трансе, неотрывно следил за трибуной. Тем временем
наступили гражданские сумерки и на востоке в зыбком, сизом, пропитанном
аэрозолем тумане появился кровавый медный диск. Казалось, он не был
небесным светилом, а только глупым выражением ночного состояния здешнего
мира.
- Нами выделены дополнительные средства на национальную программу
деэксгумации. Организован Институт Деэксгумации. Первые практические
результаты будут продемонстрированы сегодня. Но об этом позже. Технические
успехи налицо. Да мы и не сомневались, что наши славные ученые рано или
поздно справятся с поставленной задачей. Но это только одна, техническая
сторона вопроса. Мы же столкнулись с целым спектром проблем, политических
в первую очередь, философских, и наконец, чисто моральных, -
приват-министр отхлебнул из ораторского стакана. - Встал вопрос об
очередности. Наши политические противники предлагают метод случайного
отбора. Предлагают нам, так сказать, пошлую математическую вероятность,
лотерею, как будто счастье может быть предметом азартного розыгрыша.
Другие хотели бы устроить позорный торг, распродажу очередности, поставив
тем самым наиболее состоятельных в привилегированное положение. Но мы
этого никогда не сделаем. И знаете, почему? - приват-министр сделал ту
самую паузу, которую любят устраивать политические деятели, когда
что-нибудь им приходит в голову во время доклада. Городской холм
вожделенно затих. - Потому что этого не позволит нам сделать народ! Потому
что демократия - это власть народа. И народ не позволит никому подрывать
его святые права.
Заволновалось людское море, запенилось, вздыбилось. Волны разряжений
и пучностей гуляли по человеческой массе, как ветер гуляет по пшеничному
полю. Варфоломеева еще сильнее прижало к его спутнице, и он спросил:
- Какую партию представляет приват-министр?
Урса, захваченная всеобщим ликованием, автоматически ответила:
- Никакую.
- Он что, был независимым кандидатом? - сквозь вопли и крики почти
кричал Варфоломеев.
Соседка опять повернула к нему огромные карие глаза, в которых тут же
отразилась перевернутая соборная площадь, и твердо сказала:
- Приват-министр представляет народ.
В образовавшейся радостной паузе на площадь выбежали танцующие певцы
и в легком ритме запели песню счастливого народа. Приват-министр слегка
подыгрывал ручкой артистам, впрочем, мало чем отличавшимся ото всей
остальной массы. Когда музыкально-политическое действие окончилось,
приват-министр продолжал:
- Я бы не хотел омрачать праздник длинной речью. В конце концов,
народ судит о правительстве по делам, а не по словам, - оратор жестом
упредил начало новых радостных изъявлений. - Я хочу представить вам
пионеров деэксгумации, определенных нами по результатам последней
избирательной кампании. Как и всегда, мы предоставили право самому народу
решать, кому первым стать на дорогу счастья и процветания. Итак, Антонио
Маринеску, с семьей и родственниками. - В пространстве, освещенном
праздничной иллюминацией, появилась небольшая группка людей, они подошли к
основанию неизвестного сооружения. - Двадцать девять процентов голосов
народ отдал Антонио Маринеску. Совсем немного не хватило нашему сопернику,
но сейчас мы ему завидуем благородной белой завистью.
Антонио Маринеску, кажется, приветственно махнул рукой. Сейчас и
следа не было на его лице от подловатой рекламной ухмылки. Его небольшая
семейка, жена и двое детишек поближе прижались к отцу. На большом
видеоэкране появилась маленькая девочка. Для успокоения она получила из
маминых рук круглый, словно полная луна, леденец на палочке.
Приват-министр слабыми хлопками открыл бурные овации.
- Счастливчики, - прошептала соседка Варфоломеева.
- Построенное нами устройство позволило нам выделить дополнительное
место второму кандидату, бывшему приват-министру, пламенному борцу с
насильственной эксгумацией, Рудольфу Баблеру с ближайшими родственниками.
Баблеры примкнули к семье Маринеску. Трое подростков-близнецов в
матросках стали на некотором расстоянии от малышей и сделали серьезные
взрослые лица.
- А теперь, - приват-министр прекратил овации, - разрешите огласить
чрезвычайный указ правительства. Сегодня, в день Великого Полнолуния за
неустанную самозабвенную государственную деятельность в связи с
прекращением эксгумации и началом деэксгумации орденом Полной Луны
награждаются Антонио Маринеску и бывший приват-министр Рудольф Баблер. -
Девочки с голыми ногами подбежали к награжденным и суетливо сунули им
коробочки с орденами. - Кроме того, вышеназванные делегенты и их ближайшие
родственники приговариваются к трагической гибели!
Город замер. Непрозрачная ткань, словно специальная одежда, с легким
шуршанием медленно сползла с гигантского сооружения. Площадь шумно
выдохнула вечерний воздух - высоко над головами холодным никелированным
ножом блестела машина Жозефа Гильотена. Две стройные, недавно ошкуренные
корабельные сосны едва не прогибались под металлической тяжестью
переполненного потенциальной энергией инженерного устройства.
Илья Ильич повернулся к Варфоломееву.
- Какая странная конструкция.
- Гильотина, - процедил Варфоломеев.
- Модель? - с надеждой спросил Илья Ильич.
Варфоломеев промолчал. Искусственное освещение погасло, и в неживом
лунном свете постепенно проступили две взаимно перпендикулярных плоскости
стола и лезвия.
- Приступить к деэксгумации.
Варфоломееву показалось, что голос приват-министра дрогнул. Вокруг
приговоренных замелькали тени и вскоре над огромным столом выстроилась
неровная живая шеренга. Специальный человек подошел к одной из опор,
опутанной деталями агрегата, проверить систему блоков. Потом он поднялся,
махнул рукой в то место, где чернела трибуна, мол, все в порядке.
Яркий свет выхватил из темноты массивный постамент гильотины.
Приговоренные зажмурили глаза, не имея возможности прикрыться спрятанными
за спину руками. Первыми на горизонтальную поверхность положили головы
матросики. За ними отец и мать Баблеры, потом произошла заминка. Госпожа
Маринеску начала уговаривать свою дочь, движением показывая, что от нее
требуется. Ее маленький братик с отцом уже стояли на коленях. Немой урок
жестов окончательно вывел Илью Ильича из равновесия. Определенно он
почувствовал что-то недоброе в этом затянувшемся спектакле.
- Не надо, - хотел он крикнуть приговоренным, но голос его сорвался.
На видеоэкране с огромным увеличением появился маленький стопорный
крючочек на шестеренке, собачка, удерживающая от падения многотонную
махину. К собачке протянулась рука в голубой ливрее. Илья Ильич с
неожиданной силой толкнул битюга в спецовке и через образовавшийся проход
начал пробираться к лестнице через замершие ряды аборигенов.
- Удержите его, - крикнула монашка, - он все испортит!
Варфоломеев кинулся по проложенному Учителем пути вслед, но где там!
Илья Ильич уже врывался на соборную площадь и подбегал к приговоренным,
когда у Варфоломеева мелькнула мысль "не туда", и он повернул к трибуне.
Он был шагах в пятнадцати от цели, когда раздался сухой щелчок. Он поднял
голову вверх. Там, выхваченный из темноты снопом света, начал свое
свободное падение скошенный край гигантского лезвия.
- Илья Ильич, - крикнул на всю площадь Варфоломеев наклонившемуся над
аборигенами учителю, - осторожно!
В последний момент бывший генеральный конструктор увидел, как
завертелся весь окружающий мир. Оживленная гильотина, трибуна с
приват-министром, соборная площадь, собор, запруженный народом городской
холм, город, и вся планета с этим небом вокруг оси, устремленной точно в
центр теперь уже белого, как январский снег, круга.
Евгения только что привели с очередного бессмысленного допроса в
запертое со всех сторон полуподвальное жилье. Теперь оно уже называлось не
камерой предварительного заключения, а следственным изолятором. Теперь его
кормили не кислой лубянинской похлебкой, а вполне доброкачественным
трехразовым пищевым рационом. Теперь уже никто не попрекал потерянной
столичной пропиской и не говорил, что мало его расстрелять. Но легче ему
не стало. Его снова и снова спрашивали про Северную Заставу, принуждали
опять и опять рисовать схему ее устройства, то и дело придирались к
обозначениям, к названиям, к фамилиям. Фотографию, которую он сделал во
время первой их с Соней экскурсии в музей, называли искусной подделкой,
удачным фотомонтажом, злостной фальшивкой. Евгений почти не сопротивлялся.
Он только просил, чтобы его перестали мучить, он готов был подписать любые
показания, только чтобы они наконец съехали с насиженной темы и отправили
его в положенное наказанием место. Но где там, следователи были
неподкупны. Они доставали из рыжей лубянинской папки документы,
обрабатывали их путем перекрестного допроса и зачитывания отдельных мест,
а потом перекладывали в новую, белую, с красными тесемками папку.
Собственно, это были никакие не документы. Это были его, Евгения,
рукописи, заметки, расчеты, найденные Лубяниным на квартире у продавщицы
тети Саши.
- Вот что это за цифры? - спрашивал Боковой, подсовывая Евгению
пожелтевший листок, использованный еще в столице. - Вот здесь в кружочке
одна тысяча восемьсот шестьдесят первый, а ниже - цифра десять. А еще
ниже, смотрите, дробь, - Боковой привстал и указал ухоженными пальцами
интригующее его место. - Вот, пятьсот тысяч разделить на пять тысяч, и
дальше, примерно равно сто. И наконец, слова: "В одна тысяча девятьсот
шестьдесят первом году должно быть", а дальше - десять помножить на сто
равно одна тысяча. Одна тысяча чего должна быть в тысяча девятьсот
шестьдесят первом году? - Боковой поднял естествоиспытательские глаза на
подследственного: - Чего это должно быть одна тысяча плюс минус триста, а
было всего пять?
- Это расчеты, - пояснил Евгений.
- Мы видим, что не стихи, - вступил Злой.
- Это статистические расчеты, - уточнил подследственный. - Я
п-попытался прикинуть, сколько у нас в тысяча девятьсот шестьдесят первом
году должно было быть поэтов, ну, не п-просто поэтов, а хороших, не хуже
к-классиков.
"Так-так-так..." - бодро застучала машинка Секретаря.
- Интересно, как это прикинуть, - насторожился Злой.
- Ну, оценить, что ли, подсчитать.
- Подсчитать? - удивился Секретарь. - Разве можно вычислить такое
число?
- Можно, очень даже п-просто, - Евгений возбудился старой, давно
волновавшей его проблемой. - Вот смотрите, десять напротив одна тысяча
восемьсот шестьдесят первого года, это примерное количество великих
п-поэтов на ту эпоху...
- Десять? - повторил Секретарь.
- Да, порядка десяти, это очень важно, что именно десять, а не один,
или д-два, или д-даже три. Д-десять уже много, это уже статистически
достоверная величина, за три сигма выходит от единицы, - Евгений увлекся и
не заметил, какое замешательство сделал среди следствия новый
математический термин. - Вообще-то, десять - это еще так, нижняя оценка,
если п-подумать, то ведь больше было.
- Кто же входит в вашу десятку? - спросил Боковой.
- Да все известные, от Основоположника до Мужичкова.
Следствие многозначительно переглянулось.
- П-подождите, не перебивайте, - Евгений запустил пятерню в отросшие
волосы. - Теперь нужно коэффициент вычислить. А именно: во сколько раз в
наше время больше образованных людей, чем в прошлом веке. Я п-просто
сделал: разделил число студентов, обучающихся в наше время, примерно
пятьсот тысяч, на число студентов тысяча восемьсот шестьдесят первого
года, пять тысяч душ согласно энциклопедии... - Евгений замялся. -
Впрочем, это везде есть. Так и получается сто, п-понимаете, какой огромный
коэффициент. Ну, а дальше просто, п-получаем, что к шестидесятому году
должно быть т-тысяча великих п-поэтов!
- Чепуха, - не выдержал Злой.
- Именно, именно, ч-чепуха п-получилась! Где же они, эти сотни
п-поэтов, я и пять еле насчитал.
- Чепуха, - повторил Злой еще более категоричным тоном. - Поэты не
рогатый скот, чтобы их поголовье можно было запланировать...
- К-кстати, с поголовьем тоже ерунда получается, - Евгений встал и
направился к лубянинской папке.
- Сядьте, - приказал Злой.
- Садитесь, - уже более мягко попросил Боковой.
Евгений уселся обратно и положил руки на худые колени. Здесь
воспрянул Секретарь:
- А действительно, такая прорва поэтов, куда же она подевалась? Я вот
- и то троих только и могу назвать!
- С п-писателями еще хуже. Я прикинул, - подследственный ткнул в
испытуемый листок, - получилось десять тысяч!
Секретарь покачал головой и присвистнул.
- Фью, какая прорва.
- Десять тысяч, говорите, - Боковой напрягся. - Так у нас в Союзе
писателей как раз десять тысяч и состоит.
- Нет, н-нет, - Евгений замахал руками, - я же настоящих писателей
имею в виду, таких, как Неточкин, Губернатор, или Граф, или уж по крайней
мере не хуже, чем Собакин.
- Значит, наши писатели вас не устраивают? - опять напал Злой.
Евгений покраснел.
- Подожди, - одернул Боковой Злого и как-то интеллигентно сказал: -
Положим, хороших, как бы это сказать, маловато. Но ведь хорошего всегда
мало. Ведь талант раз в столетие приходит, а то и реже.
- Да нет же, - удивился Евгений непонятливости своих оппонентов. - Я
же г-говорю о тех, которые десятками приходят, а десять - это не один,
десять - статически обеспеченное число, его и умножать можно. Тут уж закон
больших чисел, а против з-закона, сами п-понимаете...
- Да уж, - согласился Секретарь. - Но куда же такая прорва писателей
делась? Что же мы, народ образовывали, образовывали, а все коту под хвост?
- Да он голову нам морочит.
- К-конечно, можно коэффициент и поубавить, пусть в десять раз
меньше, все одно - счет на сотни идет. Но ведь столько нет? П-понимаете? Я
и подумал: либо мы не тем образование давали...
- Вон куда он гнет, - возмутилась бдительная душа Злого.
Боковой тут же резко прервал жестом невыдержанного товарища и
подсказал Евгению:
- Или...
- Отпустите меня, пожалуйста, - жалко улыбаясь, попросил Евгений.
- Нет уж, договаривайте, - хором попросила следственная бригада.
Ничего не ответила ей измученная душа Евгения. А тройка непонятливых
людей еще некоторое время как бы по инерции гнала дальше, по причудливой
незнакомой местности, созданной воображением узника. Что это у вас,
понимаешь, за нотные знаки сплошь и рядом, ни пройти ни проехать,
возмущалась упряжка. Цифры на музыку перекладываете? А может быть, это
новый метод шифровки? Молчите? Поехали дальше. Гони, гони, Секретарь, дело
к вечеру идет, к отдыху, к женщинам, к детишкам. Ну вот и стишочки, чуть
не проехали, огонечки в степи, пуржит, метет, еле как не заметили, но
слава богу, чья-то добрая душа рукой прикрыла. Ишь, как задувает во все
щели, цок, цок, цок, в таком пальтишке недолго и воспаление легких
подхватить, стоит, ручонками об огнечек греется, Соней зовется. Да кем
зовется? Не слышно, ведь так воет, так воет степное животное ископаемое,
потеряло чего-то или так, хандра-ипохондрия тысячелетняя. Что же это за
пригорочек такой в платочке, свидетель, что-ли? Соучастник. Да, соучастник
странной, никому не нужной жизни, и не жизни, а так, полета, на ходьбу
похожего. Пригожина? Хорошая фамилия, теплая, на меху. Тебе и в пальтишке
тепло будет. Не хотите отвечать - поехали! Вперед, вперед, куда ни глянь,
везде перед, везде кружит, прижмись ко мне ближе, не
...Поділитися у соцмережах
