Жанр: Электронное издание
ringmake
...тате внезапного перехода количества в качество
приступаем к исследованию новых неизведанных пространств.
4
Четырехмерное пространство-время успокаивает душу. Наличие объемов и
промежутков открывает большие возможности для разумной деятельности. С тех
пор, как они вынырнули вблизи желтого карлика - старой, медленно
вращающейся звезды - настроение у Ильи Ильича пошло на поправку. Эта новая
вселенная внушала оптимизм. Сходу астронавты заметили голубой серпик и
приспособили свою траекторию к выходу на круговую орбиту. На подходе,
правда, их несколько раз тряхнуло. Варфоломеев тут же начал перепроверять
расчеты, не вкралась ли случаем досадная ошибка или предательская
опечатка. Нет, не вкралась. Тем обиднее и больнее саднила шишка,
полученная в результате очередной коррекции траектории.
- А, понятно! - наконец догадался Варфоломеев. - Произошла подвижка
мировых констант.
Ученик популярно, как мог, изложил учителю последние научные сведения
на этот счет.
- Теперь нужно все перемеривать, слава богу, что мировых констант
немного, раз, два, и обчелся.
Варфоломеев как-то натужно засмеялся. Видно было, что он волновался
перед высадкой. Мало ли что там может быть. Он-то знал, к чему приводит
вольное обращение с фундаментальными законами.
- Ладно, посадку будем совершать по системе Кондратюка.
- Кондратюк? - забеспокоился Илья Ильич Пригожин. - Кто такой?
- Теоретик, вроде вас, - ученик с интересом следил за реакцией
Пригожина.
- Да, да, кажется, вспоминаю, ветряные мельницы...
- Не только. - Варфоломеев теперь говорил тоном генерального
конструктора Сергеева. - У него были здравые мысли о покорении
безвоздушных пространств.
- Но, кажется, он вовсе не Кондратюк. Там, кажется, какое-то темное
дело, там, кажется, псевдоним или даже хуже...
- Хуже, хуже, - бывший генеральный конструктор нервно засмеялся. -
Обычное дело, Илья Ильич, историю делают имяреки.
Подытожив таким образом небольшой экскурс в прошлое, Варфоломеев
принялся готовить посадочный модуль к работе. Пригожин бегал вокруг и то и
дело всплескивал руками, глядя, как из-под брюха отрицательного
скомкователя лживого вакуума медленно выплывает посадочный бот в форме
старого угольного утюга. Потом они, захватив остатки продовольствия,
перешли на бот и отчалили в голубое марево приглянувшейся им планеты. И то
сказать, планета была подходящая. Период обращения двадцать три часа
пятьдесят шесть минут - чудо, какой хороший период! Экваториальный радиус
шесть тысяч триста семьдесят восемь километров - чудо, какой
экваториальный радиус, и наконец, чудо, какой эксцентриситет - ноль
семнадцать тысячных!
Кто-то должен излагать простые истины. Для этого и существуют великие
люди. Мы же должны придерживаться реальности, сколь бы сложной и
непривычной она нам не показалась. А реальность состоит в том, что в
результате комбинации вращения неизвестной планеты вкупе с непредвиденными
вариациями фундаментальных констант посадочный бот опустился на ночную
сторону неиспробованного небесного тела. Кажется, уже тысячи раз они там,
в далекой родной Вселенной совершали отчаянные посещения планетных
чужеродных миров. Но везде одно - унылое многоцветье неживой материи или,
в крайнем случае, слабое подобие разумной жизни. Ну скажите, разве можно
назвать контактом встречу с папуасами? Нет, папуасы Илью Ильича мало
волновали, его волновали идеальные существа, существа с новым, продвинутым
устройством жизни. Но в их существовании Илья Ильич, кажется, окончательно
разуверился. И теперь, когда они остановились на твердой поверхности и
ожидали, пока остынет разогретый трением посадочный бот, Илья Ильич больше
думал над тем разговором о Кондратюке. Зачем Сергей заговорил теперь о
нем? Как будто раньше они садились другим способом. Нет, он мог и раньше
напомнить о бедном инженере, но почему-то напомнил сейчас. Хотел уязвить
меня? Хотел показать, что не я один умел мечтать? Но Кондратюк технарь,
материалист, он не имел понятия о сверхзадаче, впрочем, я его уважаю и
ценю, такие люди нужны для общего дела...
Едва рассвело, Илья Ильич выбрался наружу. От удивления у него
вначале даже перехватило дыхание. Он покачнулся и оперся на влажную от
росы поверхность посадочного бота - их космический агрегат приземлился на
задах серого, в три этажа, здания в тенистом, заросшем старыми тополями
дворике. Было такое раннее время, когда ветерок еще не начал передвигать
свежие объемы воздуха, и легкие волокнистые пушинки медленно блуждали
между темными и светлыми слоями пространства. Чудом им удалось сесть, не
порушив заведенного здесь порядка вещей. Илья Ильич взглянул на наружный
термометр, приставленный к иллюминатору - плюс двадцать градусов. Все
вместе, и приятная температура, и вновь обретенное чувство пространства, и
восстановление нужных телу монотонных процессов, привело его в отрешенное,
забытое с детства блаженное состояние. Чудо, какая планета, чудо, какой
город, если через несколько часов ты уже чувствуешь себя его частью,
малой, ничего не значащей частью большого, неизведанного целого. Вот так
же было в его далеком, забытом, а сейчас восстановленном инопланетным
видением детстве. Илья Ильич родился в небольшом провинциальном городишке
в четырех часах езды по железной дороге из столицы в южном направлении. У
них был большой двухэтажный дореволюционный дом и в нем гигантская
деревянная лестница на второй этаж в кабинет к отцу - простому школьному
учителю.
Но сейчас Илья Ильич вспомнил не почерневшую дубовую лестницу,
отполированную до блеска отцовскими руками, а далекий затерянный угол их
сада под двумя старыми березами. Там он устроил себе космический корабль -
пузатую высохшую бочку. Снаружи бочка была заделана тряпьем и ветками, а в
оставшиеся щели и просветы он вставил разноцветные бутылочные стекла -
иллюминаторы. Смешное было, наверное, зрелище снаружи, но стоило
маленькому Илье забраться внутрь и прильнуть к иллюминатору, как он тут же
попадал в далекие неизведанные космические миры. Через оранжевый осколок
пивной бутылки он попадал на Марс, через зеленый из-под крюшона - на
Венеру, а в синем, еще пахнущем мамиными духами осколочке перед ним
открывались холодные пространства Урана. Господи мой, он мог часами
наблюдать чужие миры, принимая куст смородины за дикое инопланетное
растение, поломанное тележное колесо за символ Солнца и признак разумной
жизни, собаку Пальму, без толку слоняющуюся по двору в поисках
несуществующей кости, за страшного марсианского зверя жаболета.
Теперь же далекий космический мир предстал перед ним в виде обычного
городского дворика. Ну и что, пусть. Ведь, в сущности, сейчас он как
ребенок перед неизведанным океаном чужой жизни. Может быть, люди для того
и путешествуют, чтобы снова и снова переживать свои детские невежественные
удовольствия?
Илья Ильич отыскал в траве камень посуше, принес его к космическому
агрегату, положил в сноп утренних лучей и сел. Он попытался обдумать их
положение, но не смог, не захотел. Не хотелось ни о чем думать,
анализировать, не хотелось будить Ученика, хотелось щуриться от света
желтого карлика, извергавшего ежесекундно благодатные для его кожи потоки
из термоядерных источников. Хорошо все-таки, что в этой Вселенной масса
протона оказалась меньше массы нейтрона - Илья Ильич вспомнил разговор с
Учеником накануне. Вот когда налетаешься в безвременье, насмотришься на
пузырение обреченных на гибель миров, вот тогда и захочешь посидеть на
завалинке, поотдыхать душой и телом, прежде чем ступить на эти
таинственные пыльные тропы.
Наконец подул ветер. Наверху зашуршала листва, закачались тучные
зеленые кроны. В просветах зеленой массы Илья Ильич обнаружил диковинные
крыши домов, то здесь, то там поблескивающие окнами чердачных квартир.
Хозяева, наверное, еще спят. А вот встанут - и начнут готовить вкусные
завтраки. Интересно, чего они поедают на завтраки, - Пригожин сглотнул
слюну, - сметану, творог, бифштекс натуральный или яйцо всмятку на
серебряной подставке, а может быть, сырое мясо или моченые с вечера грибы?
Вряд ли, скорее всего жареный картофель, кукурузные хлопья, отличный кофе
со сливками, или лучше какао...
- Илья Ильич! - услыхал он голос проснувшегося Ученика.
Варфоломеев шел вокруг аппарата в поисках пропавшего члена экипажа.
Странный он какой-то, подумал Пригожин. Молчит, а если и говорит, главной
темы не касается. Конечно, он любил Ученика, он его любил, пусть бы даже
он ничего такого особого не сделал. Но ведь сделал! Интересно, как ему
удалось убедить, доказать, выбить деньги, заинтересовать? Но главное,
главное, каким образом ему удалось построить подходящую теорию? Ведь при
всей смелости пригожинских проектов они были очень плохо обоснованы. Нет,
право, он волшебник.
- А, вот вы где.
Варфоломеев возник у кормы. Он потряс перевернутой драной коробкой и
оттуда вывалилось несколько палочек осточертевшего продукта.
- Нужно было захватить с Земли красной икры или водки.
- Зачем? - удивился Илья Ильич.
- Обменяли бы на местную валюту.
- То есть? - опешил Учитель. Было что-то оскорбительное в запоздалом
предложении Ученика. - Почему ты думаешь, что у них тут деньги в ходу?
- А как же без денег?
- Ну да, - Илья Ильич задумался.
Ученик тем временем собрал кое-какие вещи, потом тщательно запер люк,
снял со связки один из двух ключей и протянул Учителю.
- Возьмите на всякий случай, чтобы не потерять оба сразу.
- Да, да, - Илья Ильич автоматически сунул ключик в нагрудный карман
белой индийской рубашки.
Они сделали несколько шагов и вдруг Илья Ильич остановился.
- Сережа, я паспорт не взял.
- Я взял, - успокоил Учителя Ученик и они двинулись дальше.
Через высокую арку они вышли на улицу с узкими тротуарами без
деревьев, сплошь заставленную автомобилями. Илья Ильич поразился больше не
количеству автомобилей, хотя такого обилия колесной техники он никогда не
видел, и не качеству, которое он как конструктор тут же признал, но
вопиющему противоречию транспорта и архитектуры. Казалось, что одно и
другое принадлежат разным историческим эпохам, разделенным несколькими
веками. Наверное, мы попали в старый район города, подумал Илья Ильич. Что
же, он прекрасно сохранен, и это говорит о высокой культуре здешней
цивилизации. Центрай, Центрай, повторил про себя Илья Ильич. Кажется, так
было написано на картах у автобусных остановок. Что же, центрайцы
заслуживают уважения. Осталось подождать, когда они проснутся, чтобы
выразить им свои чувства.
Пройдя несколько сот шагов в случайно выбранном направлении, они
очутились на небольшой уютной площади. Уют создавали невысокие, этажей в
пять-шесть, старинные дома, украшенные рекламой как на праздник,
обступившие со всех сторон круглое проезжее место. Пришельцы принялись
обходить площадь, заглядывая в большие стеклянные двери, пытаясь угадать,
не готовят ли там каких-нибудь вкусных вещей. Увлеченные этим естественным
действием, они не заметили, как на площадь въехал на горбатенькой машинке
абориген с кожей черного цвета и принялся вычищать брусчатку укрепленными
снизу валиками. Вначале дворник не обратил особого внимания на землян.
Между тем эта парочка вела себя крайне вызывающе. Она подошла к аптеке,
потом к булочной, потом уныло постояла у перевернутых кресел кафе, похоже,
пыталась выяснить часы работы, подошла к следующему кафе, украшенному
ярким полосатым навесом с непонятным названием "Мексик". Когда человек в
вельветовом пиджаке попытался потянуть на себя раздвижную дверь, абориген
остановил тележку и подошел к землянам.
- С наступающим вас!
Астронавты вздрогнули и повернулись к источнику приветственного
звука.
- Мы земляне, - нашелся Илья Ильич. Ни один мускул не дрогнул на лице
аборигена, и Пригожин решил пояснить: - Мы оттуда, - он показал пальцем в
белесое городское небо, потом спохватился и принялся не к месту уточнять:
- Впрочем, может быть, оттуда, - теперь он уже показывал вниз. -
Понимаете, мы из другой Вселенной.
- А-а, - наконец догадался абориген. - Вы резерванты.
- Ну да, вроде, - Илья Ильич посмотрел на Ученика.
Тот скисал на глазах. Видно, не верил, что и этот разговор приведет к
взлелеянному в мечтах торжественному контакту с внеземным разумом.
- У нас некоторые проблемы, - начал Варфоломеев переводить мечты на
язык реальной жизни. - Мы здесь впервые, у нас кончились продукты и у нас
нет денег.
После упоминания о деньгах абориген тоже скис, и уже намылился
обратно к своему незамысловатому механизму, но тут бывший генеральный
конструктор нашелся. Варфоломеев с горечью посмотрел на новехонькие
электронные часики, гордость отечественной промышленности, подарок
курирующего генерала по случаю успешного испытания оборонного значения,
снял их и махом протянул аборигену:
- Купите.
Дворник вывалил белые глаза на чудо-часы, нехотя взял, повертел под
носом, будто обнюхивая, и вдруг несказанно обрадовался. Глаза его алчно
заблестели, руки задрожали, и он тут же вскрикнул большим кремовым ртом:
- Антиквариат! - абориген потер часы о цветастую рубашку и уже более
спокойно спросил:
- Сколько хотите?
- Не знаю, - Варфоломеев смутился. - Торговаться не буду, сколько
дадите, столько и возьму.
Абориген, не отрывая глаз от чудо-часов, достал из заднего кармана
поношенных джинсов натуральной свиной кожи бумажник и отсчитал несколько
широченных, как простыня, ценных бумаг. Он был настолько доволен торговой
сделкой, настолько любезен, что подробнейшим образом объяснил, где
находится кафе подешевле. Не ожидая большего, Варфоломеев вежливо
поблагодарил центрайца, и тот вернулся к своему аппарату, самостоятельно
вычищавшему тем временем от пыли площадь. Астронавты же отправились в
поисках пищи и более культурных представителей здешней цивилизации.
Пока они торговались, пока шли в указанном дворником направлении,
город потихоньку оживал. На улицы города выходили горожане, щелкали
почтовыми ящиками, шуршали свежими новостями, хлопали дверцами своих авто.
Из только что открывшихся кафе, ресторанов, закусочных поползли изнуряющие
запахи сдобы, жареного мяса и ароматных кофейных сортов. Терпение иссякло,
и только земляне вышли на очередную площадь, как тут же повалились в белые
кресла ближайшего бистро. Не заставил себя ждать и официант. Едва выслушав
заказ, он снова появился с дымящимся подносом обжаренных до золотого
блеска цыплят. Наступило время приятной работы.
Разобравшись с цыплятами, астронавты наконец подняли свои
мечтательные головы и начали лениво оглядываться по сторонам, не спеша
размешивая сахар под обильной кофейной пеной. Ученик вытащил новую пачку
сигарет "Опал" и закурил. У него не шел из головы "антиквариат". А Илья
Ильич принялся вслух читать окружавшие его надписи. От этого, правда, они
не становились понятнее. Все окружающие их предметы, от роскошных
магазинов до самых прозаических плевательниц, были поименованы своими
иноземными именами. При этом все блестело и играло в утренних лучах, будто
кто-то, чьим именем был поименован предмет, не спал всю ночь, а надраивал
свое детище до последней степени чистоты, ожидая не иначе как нашествия
какой-нибудь смертельной комиссии.
Да и там, где не было предметов, тоже не было свободного места. Со
стен домов скалили зубы здоровенные розовощекие мужики, призывая
голосовать только за себя. Кое-где, правда, поверх портретов уже были
наклеены голые ноги, бюсты, торсы и прочие части тела, рекламирующие
товары женского туалета. Отсюда Илья Ильич заключил, что выборы уже
прошли, но он все же с интересом пытался вникнуть в выборную платформу
кандидатов. Некий Рудольф Баблер держал в одной руке символ интеграла по
замкнутому контуру, а другой обнимал голую красотку, на животе которой
было написано: "300 000 ЛЕТ СЧАСТЬЯ И НИКАКОЙ ЭКСГУМАЦИИ! ГОЛОСУЙТЕ ЗА
ПРИВАТ-МИНИСТРА РУДОЛЬФА БАБЛЕРА!". Тут же, рядышком, седовласый мужчина с
подловатой усмешкой циркового мага выплевывал изо рта надпись: "ТОЛЬКО
ПАРТИЯ СВОБОДНОГО ПОДСОЗНАНИЯ ОБЕСПЕЧИТ НОРМАЛЬНОЕ ПИЩЕВАРЕНИЕ! ГОЛОСУЙТЕ
ЗА АНТОНИО МАРИНЕСКУ!". Портрет Маринеску был перечеркнут красным крестом,
и рядом на кирпичной стене тем же цветом наискосок кто-то написал от руки:
"СМЕРТЬ ПРАВЫМ РАДИКАЛАМ!". Однако повыше висел еще один Маринеску,
нетронутый, но такой же подловатый, как и первый.
- Похоже, здесь недавно прошли выборы, - Илья Ильич вспомнил описание
так называемых свободных выборов из отечественной печати. - Интересно, что
это за эксгумация, а, Сережа?
Варфоломеев пожал плечами и стряхнул пепел в хрустальную розетку. Он
и сам заинтересовался рекламными плакатами. Ближайшая афишная тумба была
завернута еще в одного кандидата. "ГОЛОСУЙТЕ ЗА КАНДИДАТА НАРОДНОГО ФРОНТА
ТОТАЛИТАРНОГО ПЛЮРАЛИЗМА ОЛЬБРЫХА IV". Ольбрых четвертый радостно бил по
клавиатуре персонального компьютера. От этих ударов на дисплее светилась
надпись: "СВОБОДУ ЖЕРТВАМ ЛАГЕРНЫХ ВОССТАНИЙ!". Чепуха какая-то, подумал
Илья Ильич. Встреча с идеальными существами отодвигалась в область
мечтаний и размышлений.
Как бы в подтверждение этой мысли подошел официант и протянул счет.
Пригожин с опаской взял документ и принялся внимательно его изучать. А
Ученик тем временем вытащил наличные деньги, протянул официанту одну из
банкнот и на всякий случай изготовился дать еще вторую. Но вторая не
потребовалась. Наоборот, официант выдал землянам целую гору цветастых
купюр, с которых на них смотрели строгие люди в белых париках, да еще и
насыпал мелочи. Варфоломеев отодвинул мелочь обратно и поблагодарил:
- Спасибо.
- "Спасибо" не надо, - официант нахмурился, но все же, перед тем как
удалиться, поздравил клиентов:
- С Полнолунием, господа, - и гордо удалился.
- Все-таки надул, каналья, - вдруг вскрикнул Илья Ильич. - Смотри,
Сережа, у него тут значится "пурбуар", а мы не заказывали.
Течение времени он определял по тому, как быстро чередовались
промежутки тьмы и света. Ночью было светло, а днем лампочку тушили и
камера предварительного заключения погружалась в сонное сумрачное
состояние, которое Евгений обозначал гражданскими сумерками. Причин такого
нелепого положения было ровным счетом три. Во-первых, полуподвальное окно
вследствие вековой запыленности и в лучшие времена не пропускало более
двадцати процентов света, во-вторых, батюшка-мороз так изрисовал внешнее
стекло, что и от этих двадцати процентов оставалось с гулькин нос, и
наконец, в-третьих, наступала унылая для северной природы пора - время
зимнего солнцестояния. Погоду, что называется, делали несколько чудом
прорвавшихся квантов, без толку носившихся по камере в поисках чего бы
такого здесь осветить.
Евгений лежал на деревянной кушетке и задумчиво разглядывал
извилистую трещину, застывшую черную молнию, ударившую сверху вниз по
шершавой бетонной стене. Этот ветвистый разлом, возникший лет двести назад
в результате теплового расширения, был главным предметом многодневных
наблюдений Евгения Викторовича Шнитке. Собственно, ничего другого, более
интересного, в камере и не было. В результате эта, в других условиях
малозначительная деталь, приобрела для узника первостатейное значение. Она
снова и снова будила его голодное воображение, представая то в виде
сказочного летающего дерева, то, наоборот, в виде его корневища, или вдруг
превращалась в темное русло какой-то большой реки с многочисленными
притоками, с маленькими населенными пунктами - каменными пупырышками на ее
бетонных берегах, а то преображалась в многозначительные физиологические
линии на холодной ладони каменного гиганта, изготовившегося сжать наконец
ее в кулак. И тогда Евгений часами разглядывал таинственную судьбу
сказочного великана - трогал руками шершавый камень, привставал на колени,
тщетно пытаясь расшифровать извилистый вектор любви и жизни.
Конечно, вначале голова его была занята совсем другим. Он перебирал в
памяти свой первый разговор со следователем и все никак не мог понять, что
же он такого сказал, из-за чего его сразу же не возьмут и не отпустят?
Следователя, специально уполномоченного по Северной Заставе, Евгений сразу
узнал. Гавриил Иванович Лубянин, в графе "приход" которого значилось
четыре тысячи пятьсот сорок три рубля семьдесят девять копеек, седой
старый человек, низкого воинского звания, собирал себе на "запорожец",
откладывая в месяц двадцать рублей. Единственное повышение он получил в
переломный период вскрытия беззаконий культа личности, когда отправляли на
пенсию и лишали званий переродившихся товарищей, запятнавших себя более
жестокими репрессиями. Но, видно, какие-то свойства его натуры не
позволяли ему двигаться дальше вверх по ступеням табели о рангах, ибо он
так и оставался оперуполномоченным в низком звании, ожидая следующего, не
менее переломного момента.
Евгений следил, как раскрывается на столе шершавая охристая папка,
как пишется число, месяц и год его рождения, как ходят большие мохнатые
белые брови над выгоревшими от времени глазами Лубянина. Почему-то
особенно неприятно чернел год его рождения - одна тысяча девятьсот
пятьдесят второй. Конечно, он слыхал о том, что сейчас не то время, и что
история повторяется только в виде фарса, и что теперь отсутствие вины не
является отягчающим дело обстоятельством, но все же, все же было страшно.
Лубянин, обнаружив отчаянное заикание подопечного, попросил того не
волноваться, а сам перевернул папочку и надписал: "Хранить вечно". Эта
надпись измельчала в прах и без того ничтожный промежуток живого состояния
человека. Когда Евгений назвал место своего рождения, совпадавшее с местом
последней прописки в паспорте, белые крылья взметнулись вверх, и
лубянинское служебное рвение воспарило под самый потолок второго этажа
государственного дома.
- Так вы, Евгений Викторович, к нам из столицы?
Евгений виновато качнул головой и почувствовал, как Лубянин пошарил
на дне его темных прозрачных глаз.
- Квартира столичная за родственниками осталась? - уточнил
оперуполномоченный.
- Родственников нет, квартиру с-сдал.
- То есть как - сдал? - искренне возмутился Лубянин. - Вот так вот
запросто взял и сдал?
- Да.
- Вот так вот за здорово живешь? - не унимался бывший клиент Шнитке.
- Да нет, постой, обменял, наверно, а?
- С-сдал, - настаивал Евгений, - у меня документ есть. З-здесь на
прописке лежит. - Евгений показал куда-то наверх. - С-скажите, п-почему
меня арестовали?
- Да тебя расстрелять мало за такое! - в сердцах выпалил
оперуполномоченный и нарисовал большой вопросительный знак в воображении.
У Евгения в тот момент вдруг отлегло от сердца. И сейчас, лежа в
полутемной камере, он даже с каким-то светлым чувством вспоминал старого
седого служаку, недалекого, но честного внутри себя человека. Ведь вот,
вскрикнул он тогда "расстрелять тебя, негодяя, надо", а у Евгения от
сердца отлегло. Потому что реакция была человеческая, правильная. Ведь это
даже Евгений понимал, как со стороны глупо выглядело его бегство. Лубянин,
конечно, грубиян, но вовсе не такой, как те, что пришли потом, в тот
страшный день, когда он должен был с Соней... Когда задрожала земля, так
что, казалось, развалится его темный подвал вдоль черной молнии. Но нет,
как ни качалась земля, как ни дрожал бетон, трещина почти не изменилась,
ну, может, добавился еще один изломчик на ладони каменного гиганта. "Вот
этот", - прошептал Евгений и пощупал новый поворот на линии жизни. Потом
снова зазвучал в голове нетерпеливый голос Лубянина. Видно, ему было
приказано разобраться побыстрее, видно было и то, что он давно уже отвык
от допросов и дознаний. Уж слишком долго не появлялись преступники на
Северной Заставе.
- Так что же будем делать? - не унимался Лубянин. - Кругом одни
вопросы, шпионская ты личность.
- Я не-э шпион, - отнекивался Евгений.
- Тогда объясни, какого черта ты к нам в пограничную зону из самой
матушки-столицы рванул, а? Молчишь? Ну, а я как это все начальству
объясню? - Лубянин от усталости обхватил голову руками. - Ну глянь, сынок,
ты вот пишешь "русский", а какой ты к черту русский, если ты Шнитке? Да
тебя где ни ткни, везде дыры. Ой, только не говори мне больше про ворон.
Да, определенно Лубянин в конце первого допроса уже по-отечески
относился к Евгению. Их как бы сплотило общее непонимание происходящих с
Евгением событий. Но вот на второй день оперуполномоченный изменился,
говорил, уже не глядя на подопечного, опять задавал те же, что и вчера,
вопросы, но более стальным голосом, и когда Евгений заскулил, чтобы его
наконец выпустили, вынул из стола большую, размером с дело, фотографию.
- Все ж таки ты шпион оказался, - Лубянин протянул Евгению экземпляр
"бромпортрета". - Твоя работа?
У Евгения чуть слезы не накатились на глаза. С фотографии на него
смотрели родные Сонины глаза, чуть лукавые и такие счастливые, что
окружающий осенний пустынный пейзаж с рекой и одинокими ветлами казался по
крайней мере не уместным.
- М-м
...Поділитися у соцмережах
