Жанр: Электронное издание
ret_king
...рнется на
круги своя - и за все это можно будет благодарить нас, землян.
Я расспросил купчика о дорогах. Мои карты в этих местах уже не
годились - кто ж думал, что меня занесет в такую даль? Дорогой друг ведь
понимает, что мне не хочется подвергать сестру опасности? Нужно ли
говорить о том, как я опасаюсь озверевшего мужичья? Нет, дорогому другу
все ясно, он подробно и обстоятельно объяснил... Да, и поостарайтесь,
сеньор леекарь, держааться подаальше от заападных меест, хотя вообще-то
ныынче нигде неет таакого уж споокойствия. Я поблагодарил и откланялся.
Еще часа полтора снизу в нашу с Оллой комнатку доносились голоса,
потом все стихло и только Мукла во дворе какое-то время вполголоса
распекал некую Зорру за непотребство и беспутство, каковые никак не
терпимы в столь почтенном заведении, каким, хвала Вечному, является "Тихий
приют", и по поводу коих невесть что подумает сеньор лекарь, а ведь сеньор
лекарь наверняка будет рассказывать своим почтенным друзьям о трактире
Муклы, и, ежели мерзавке Зорре на это плевать, то пускай она и пеняет на
себя, потому как на ее место охотницу найти раз плюнуть, а позорить
заведение Мукла никому не позволит. На этом месте монолога девушка
заплакала в голос, и суровый хозяин, сменив гнев на милость, отпустил
бедняжку переживать разнос, предупредив, однако, что такое поведение
больше спускать не намерен и чтобы Зорра не обижалась, потому как надзор
за нею впредь будет особый.
Полоска света под нашим окном потускнелая в большой зале погасили
свечи, оставив лишь два-три светильника для запоздалых путников. Такой же
светильник стоял и у меня в изголовье: не гнилушечник какой-нибудь, однако
и не шандал со свечами.
Комната выглядела чистенько и уютно, простыни были свежи и даже
несколько голубоваты: Мукла и впрямь поставил дело неплохо, сеньор лекарь,
во всяком случае, охотно порекомендовал бы "Тихий приют" друзьям и
знакомым, имей он на этой планете таковых. Как ни странно, не было и
клопов; от трав, подвешенных к потолку, исходил пряный, слегка приторный
аромат, в ногах постели свернулось пушистое одеяло. Я погасил
светильник...
Сколько я проспал - не знаю, скорее всего, не очень долго.
Прислушался. Во дворе фыркали кони. Видимо, Мукла дождался-таки запоздалых
гостей. Снизу доносились негромкие голоса, судя по всему, сговаривались о
плате. Все в порядке. Но снова, как и тогда, на подходе к Козлиной Грязи,
я почувствовал неладное. То ли голоса звучали уж слишком глухо, то ли кони
фыркали слишком громко...
Да, именно фырканье! Я подошел к окну и, стараясь не очень
высовываться, выглянул. Кони топтались посреди двора, около распахнутых
настежь ворот. Вот так вот. Интересные путники. Добрались до постоя, а
лошадей расседлывать не спешат. Проездом, возможно? Но ворота, ворота:
Мукла не мог не запереть их, впустив проезжих. Ну на куски меня режьте, не
мог! Это ж какой урон по заведению, если владелец не заботится о
сохранности достояния гостей?.. так что очень нечисто, очень...
Заскрипела лестница, кто-то сдавленно охнул, поперхнулся. Опять
тишина. Осторожные шаги, с пятки на носок, вперекат. То, что происходило
за дверью, нравилось мне все меньше... Я уже натянул штаны, зашнуровал
рубаху. Страшно не было. Их там, судя по шагам, человек пять. Еще один во
дворе, при лошадях, но этот не в счет, окно слишком высоко. Пять не
десять, справлюсь. Почему-то вспомнилась Кашада... впрочем, нет, не Кашада
- это была Хийно-Но-Айта: вопящая толпа, мелькающее в воздухе дреколье, и
Энди, совершенно спокойный, вертится на одной ноге, как заправская
балерина, а от него отлетают, ухая, ублюдки в синих тогах полноправных
граждан. Позже, на разборе полетов, Энди хвалили, а он сидел, потупив взор
и скромно умалчивая, у кого собезьянничал приемчик. Правда, потом выставил
дюжину "шампани", каковую мы и употребили в компании Серегиных девочек.
Воспоминание было настолько острым, что сладко запыли костяшки пальцев.
Эх, если бы не Олла...
В дверь постучали. Негромко, вполне деликатно. "Кто там? - спросил я.
- Вы, дорогой Мукла? Но, милейший, я сплю, и сестра спит, неужели нельзя
подождать до утра?" Голос Муклы звучал напряженно, рядом с ним дышали -
правда, очень тихо, но совсем не дышать эти ребята все-таки не могли, а
различить дыхание в ОСО умеет и приготовишка. "Мукла, нельзя ли до завтра?
Я уплатил вперед и вправе надеяться, что смогу отдохнуть". Тишина.
Короткая возня. И тихий, достаточно спокойный голос: "Открывай, лекарь,
разговор есть. Лучше сам открой, тебе же дешевле обойдется". Тут на дверь
нажали, и она чуть подалась, хотя засов и выдержал первый толчок.
По натуре я достаточно уступчив и, уж конечно, не скуп. Но когда
среди ночи неведомые люди мешают спать, да еще и ломятся в двери, трудно
выдержать даже святому. А я все-таки не святой. "Пшли вон, тхе вонючие!" -
сказал я двери, не громче, чем мой невидимый собеседник. В ответ
выругались. На жаргоне местной шпаны "тхе" - это очень нехорошо, за такое
полагается резать. Негромкий шепот. За дверью совещались. И - удар.
Откровенный, уже не скрываемый. Краем глаза я увидел, как вскинулась и
замерла на кровати Олла, в ее глазах снова был страх и тоскливая пустота.
По двери били все сильнее, щеколда прыгала, скрипела, петли заметно
отходили от филенки. Вот так, значит? Золота хотите, ребятки? Ну-ну.
Еще полдесятка ударов - и дверь слетит с петель, эта ночная мразь
ворвется в комнату и напугает Оллу. Вообще-то, странно, подумал я, если
Мукла объяснил им, что здесь проживает лекарь с Запада, то парни должны бы
призадуматься. Нам, посвященным, нельзя причинять людям боль, Вечным
заповедано, но уж если приходится... Словом, одно из двух: либо ребята
очень глупы, что маловероятно при их ремесле, либо тоже кое-что умеют и
прут, очертя голову, надеясь, что пятеро, умеющих немножко, все-таки
больше, чем один, умеющий хорошо. Смелые надежды, скажем прямо.
Дверь подалась еще сильнее. Треснуло. Появилась щель. Сзади
вскрикнула Олла, и это было последней каплей. Я размял пальцы, откинул
засов и сделал "мельницу".
И все. Даже скорее, чем я думал. Они кинулись все разом - и это была
серьезная ошибка, потому что "мельница", собственно, и рассчитана на много
людей и мало места. Кроме того, я тоже слегка ошибся: сработано было в
расчете на пятерых, а парней оказалось четверо. Я уложил пострадавших
рядком, ноги прямо, руки на груди, полюбовался натюрмортом и выглянул в
коридор.
На полу напротив дверей дрожал Мукла, левый глаз его покраснел и
слезился. Но лестнице простучали шаги. Последний из ночных гостей оставил
лошадей и решил проверить, отчего затихла возня. Вкратце разъяснив парню
ситуацию, я воссоединил обвисшее тело с дружками и повернулся к Мукле.
Дожидаться вопросов толстяк не стал. Это не грабители, все местные
грабители Муклу уважают, он их, простите, подкармливает, так что грабить
"Тихий приют" никому и в голову не придет. Залетные? Ну что вы, сеньор
лекарь, какие там залетные, они ж все повязаны, все заодно, кому ж охота с
Оррой Косым и Убивцем Дуддо дело иметь? Нет, это не наши, это вообще не
"хваталы", это люди опасные, очень опасные и очень умелые: они тут всех
без звука повязали, а потом сразу и спросили: где лекарь с девчонкой?
Да-да, с девчонкой. Уж вы не взыщите, сньор лекарь, такое у меня в
заведении, почитай, впервые, не гневайтесь, а я вам за такое беспокойство
неустойку, как положено, хоть бы и вполплаты за постой, а?
Я встряхнул его за шкирку и он умолк, преданно поглядывая снизу
вверх.
- Повтори-ка, кого они искали?
- Да кого ж, как не вас? - Мукла, похоже, обиделся. - Что же, я вам
врать стану? Не золото, не серебро; сразу спросили: где лекарь с
девчонкой?
Он еще что-то бормотал, но я уже не слушал. Очченъ интересно. Весьма
и весьма. Значит, не просто богатенького путника ребятки искали? А кому ж
это так запонадобился лекарь Ирруах дан-Гоххо, у которого не то что
врагов, а и знакомцев-то нет? Ладно. Выясним. Пока что понятно одно: здесь
задерживаться не стоит. До утра перекемарим, но ни часом больше.
Я дернул веревку на пухлых запястьях, она лопнула, Мукла пошевелил
пальцами, встал, боязливо покосился на нешумно лежащие тела и спросил,
позволю ли я пойти развязать остальных гостей. "Отчего ж нет", - ответил
я, и толстяк едва ли не на цыпочках, постоянно оглядываясь и выполнят
нечто, похожее на книксен, спустился вниз. Минут через десять оттуда
донеслись голоса, сквозь которые пробивалось восторженное кудахтанье
Муклы. Рождалась баллада о подвигах Ирруаха...
Пока внизу взвизгивали и подвывали, я коротко допросил лежащих.
Приводил в себя, задавал пару вопросов и снова успокаивал. Безуспешно.
"Наняли", - и точка. Конечно, можно было принять экстренные меры и ребята
раскололись бы. Но такие штуки в ОСО делают, только если угроза реальна
для задания. Ради себя пытать некорректно. В общем, ничего я не узнал. И
вдобавок - еще хуже: какая-то из отдыхающих образин сумела все же угодить
по руке, да не просто по руке, а по браслету за мгновение до того, как
попала под жернова "мельницы". И не просто по браслету, а по единственной
уязвимой детали: камню-кристаллу. А ко всему еще и какой-то гадостью вроде
кастета.
Простите, вам никогда не приходилось выключать бешеных киберов голыми
руками? Да еще и без всякой связи?
Но я не успел загрустить всерьез. Потому что подошла Олла, легко
подошла, совсем-совсем неслышно, прижалась ко мне всем телом, как еще ни
разу не делала. Я погладил ее по голове. И она сказала:
- Амаэлло ле, бинни...
Господи! Кажется, я все же сумел не завопить. Или завопил, но сам
себя не услышал. Заговорила! Я целовал ее - в щеки, в нос, в лоб, я
подхватил ее на руки и закружил по комнате; я шептал что-то, захлебывался,
прижимал худенькое тельце все крепче и просил: "Ну скажи еще, скажи...", а
Олла смотрела, и улыбалась, и молчала, как обычно. Но я же слышал, слышал
ее голос!
Амаэлло ле, бинни. Я люблю тебя, брат. Нет, не совсем так.
Брат по-здешнему - "бин". А "бинни" - братик.
ДОКУМЕНТАЦИЯ - IV. АРХИВ ОСО (оригинал)
Первый - Второму
Прошу незамедлительно дать подробный отчет о деятельности Лекаря.
Срок исполнения: трое суток.
Второй - Первому
В ответ на Ваш запрос сообщаю: квалификация Лекаря как оперативного
работника сомнений не вызывает. Располагая неограниченными полномочиями.
Лекарь имеет право также и на действия, неоговоренные инструкцией, как
равно и на индивидуальный график сеансов связи. В силу чего сводный отчет
представить будет возможно по выполнении им задания.
Второй - Лекарю
Немедленно информируйте о причине невыхода на связь. Повторяю:
немедленно информируйте о причине невыхода па связь. Повторяю: немедленно
информируйте...
Вот и все. Нет больше лекаря Ирруаха. И девочки Оллы тоже нет.
Глубоко в сумке, на самом дне, прячется нефритовая ящерка. В хорошие руки
отдан конек Буллу, отдан почти даром, с тележкой в придачу. За солнцем
вслед едем мы на средней руки лошадках, вольный менестрель с
мальчишкой-слугой. Так лучше: если я кому-то нужен, пусть ищет. Уже восемь
дней прошло с хмурого предрассветного часа, когда покинули мы "Тихий
приют". У меня - задание и в придачу голые руки. А возвращаться к модулю
нет времени и, значит, нет права. Серега потянет, он мне верит.
Уже три дня, как закончился лес, а вместе с ним - хутора и пасеки.
Потянулись деревни, нищие и разоренные. Густо желтеют поля, их некому
убирать: все мужики ушли к Багряному. Все чаще и чаще попадаются сожженные
остовы усадеб, руины замков. Сажа еще свежая. И люди висят на деревьях, и
псы треплют в пыли обрывки тел. Пепел и кровь шлейфом тянутся за войском
Багряного, от развалин к развалинам, от деревни к деревне. Власти здесь
нет. Ничего нет. Мятеж...
Мы едем и болтаем. Вернее, болтаю я, стараюсь разговорить мальчишку.
А в ответ: "Я люблю тебя, братик..." и очень редко что-нибудь другое.
Несложное. Вода. Небо. Солнце. Но все равно я смеюсь во все горло. Олла
учится говорить!
Нас никто не трогает: что взять с менестреля, кроме драной виолы и
песен? А кому теперь нужны песни, особенно здесь? Народ, что остался на
месте, притихший, непевучий; вилланы, правда, ходят, задрав нос, но и они
не так уж спокойны: разные слухи ползут по краю, тревожные слухи, не
знаешь, чему и верить.
А вчера, около полудня, на перекрестке дорог мы надолго застряли в
скопище повозок, телег, заморенных пешеходов, спешившихся всадников.
Перерезав дорогу, шла конница, шла, вздымая мелкую пыль, бряцая
стременами; молча шла, торжественно. Лиц не было видно под опущенными
забралами и только плащи слегка колыхались в такт мерному конскому шагу.
Фиолетовые плащи с белыми и золотыми языками пламени. И фиолетовое знамя
реяло над бесконечной коленной.
- О Вечный... - тихо проговорил кто-то, прижатый толпой к моему
плечу. - Это же Братство! Они покинули Юг... Что ж будет теперь-то?
Трудно вздохнул, почти всхлипнул.
А конница шла...
7
Как основания гор, тяжелы колонны храма Вечности. Из зеленого камня,
запятнанного темно-синими разводами, высечены они и доставлены на покорных
рабских спинах в столицу, доставлены целиком, не распиленные для легкости.
Такой же камень лег в основание алтарного зала, где над бронзовой чашей,
хранящей священный огонь, тонкие цепи поддерживают великую корону Империи.
И черно-золотые шторы неподвижными складками укрывают стены. Там, на
зеленоватом мраморе, раз в поколение появляются письмена, открывающие
судьбы живущих. Но лишь высшим из верховных служителей, никому более,
дозволено читать тайные знаки. И строго заповедано раскрывать их смысл
непосвященным, хотя бы и наивысочайшим.
Пока стоит Храм, не погибнет Империя. Пока посвященные блюдут обряды,
не рухнет Храм. Ибо от века здесь - любимая обитель Вечного. И накрепко
закрыт сюда вход простолюдинам. Не для черни ровные скамьи вдоль стен. Не
для нее глубокие, загадочно мерцающие ниши исповедален. Этот Храм - Храм
знати. Сюда приходят высочайшие поклониться надгробиям предков. Недаром
только лишь здесь, ни в коем случае не в ином месте, дозволено императору
принимать шамаш-шур.
Даже среди познавших все науки не сразу найдешь такого, который
ответит, что означает это слово, странное и непривычное для олуха. Лишь
хранители алтаря объяснят: "шамаш" - суть "величие", в переводе с
древнего, почти забытого языка; "шур" - "клятва". Или, как уверяет
достопочтенный Ваа в своем "Толкователе", скорее - "обет". Но про догадки
Ваа ответит лишь молодой служитель, и то - не всякий, и то - шепотом и с
оглядкой; всем памятна горестная судьба собирателя слов.
Великая Клятва. Священный Обет.
Вот что такое шамаш-шур.
Словно паря за алтарем, в трепещущем сиянии священного огня, высится
престол императора. И полукругом стоят у ступеней семь кресел, сиденьями к
трону и огню.
Три - с черной обивкой. Поречье. Баэль. Ррахва.
Три - с желтой. Тон-Далай. Златогорье. Каданга.
И высокое, с фиолетовой спинкой, посредине. На гладкой коже оттиснуты
языки пламени: золотые на левой половине, белые на правой. Кресло магистра
Братства Вечного Лика. Оно - пусто.
Непроницаемо лицо императора. Но сердце полно восторга. Впервые
столько вассалов собралось, по доброй воле и без принуждения, а храме
Вечности. Впервые за долгие годы, со дня коронации, заняли свои места эрры
Империи.
Вот они сидят, положив руки на подлокотники. Барон Ррахвы, еще
полгода тому крикнувший императору с высоты своих неприступных твердынь:
"Не забывайте, сударь, кто вас сделал владыкой!". Сейчас он сидит тихо.
Пришел сам, опередив герцога Тон-Далая. Все они пришли сами, вспомнив,
наконец, что у них есть император. Поручни и спинка кресла баэльского
графа увиты траурным крепом. Этот уже не придет. Что ж, потому и явились
остальные...
Сквозь прищуренные веки кому дано заглянуть в душу?
Спокойно сидит император на престоле, душа же его ликует. Он почти
любит подлых вилланов, гнусную чернь, сумевшую сбить спесь с высочайших.
Он даже готов простить девять из каждого десятка смердов после того, как
они будут размазаны по грязи, из которой осмелились подняться. Да-да,
решено! - только один из десяти подвергнется примерной казни, с остальных
довольно и клейма: пусть славят кротость властелина.
Но это - позже. Ныне - шамаш-шур. Пока не поздно. Пока сидящие в
креслах не опомнились. Стоит им усомниться в черно-золотом знамени -
императору не прожить и дня. Это - хищники. Их нужно ударить по носу,
чтобы научились, наконец, уважать хозяйскую волю.
Ах, если бы здесь был магистр...
Голос, низкий и гулкий, заполняет алтарный зал. Так задумано древними
зодчими. Каждое слово, сошедшее с уст восседающего на престоле, священно.
Сквозь неугасимый огонь проникает оно к сидящим против алтаря, течет вдоль
стен и нет места иным звукам, пока раскатывается под сводами многократно
усиленный голос владыки.
- Мы приветствуем вас, высокие! И благосклонность наша к вам
беспредельна!
Как слушают они... Под этими сводами каждое слово владыки - слово
Вечного. Там, за стенами, они могут ухмыляться, и строить козни, и
злобствовать. Здесь они - внизу. Недаром со дня коронации не собирался
шамаш-шур.
О, какая тишина в зале! Как сладка она!
Подался вперед буйный эрр Поречья. Неподдельная преданность на
багровом лице повелителя Каданги. Медленно склоняет благородные седины
престарелый властелин Златогорья, опасный своим неисчислимым богатством.
Он враждовал еще с покойным дедом императора и не одиножды вышвыривал
дружины сюзерена из пределов своих владений. Доносили, что он позволяет
себе называть императора мальчишкой. Но сегодня он - здесь. И он внимает.
Почему же, почему нет среди них магистра?
Короткая, незаметная сквозь пламя судорога стягивает углы властного
рта. Братья-рыцари слишком возомнили о себе! Они сидят в своих замках и
шлют оскорбительные письма. А магистр объявил себя неподвластным никому
сувереном и изгнал из городов Юга имперских чиновников. Кара, немедленная
и страшная - вот чего достоин гнусный...
Но магистр - лучший полководец империи, а Братство Вечного Лика -
сборище отчаяннейших рубак. - И сокровищ в орденских подземельях хватит на
войну с тремя императорами.
Добавь в вино крупицу тхе - вино скиснет.
Что есть шамаш-шур без магистра?
Стекает по ступеням благозвучный голос.
- В трудный и скорбный час собрались мы. Не смути демоны раздора
благородные души, не довелось бы несчастной стране нашей испытать ужасы
скотского бунта. Но мы не можем, не желаем и не хотим оставить в беде
заблудших детей наших. Ибо неразумное дитя дорого сердцу родительскому
столь же, сколь а благонравное...
Вот она, капелька яда. Но смертельно, но болезненно. Не сумел
отказать себе император в нежном удовольствии поглядеть, как дернется
мохнатая бровь старца из Златогорья. И как закусит вислый ус сутулый,
похожий на стервятника дан-Ррахва. Ничего, стерпят. По носу их, по носу,
но самому кончику, чтобы слезы из глаз!
Но магистр...
Одна за другой загораются свечи в шандалах, укрепленных высоко под
потолком. Ровное светло-желтое сияние ползет вниз по бархату, оживляет
каменные плиты пола, высвечивает лица тех, кто сидит вдоль стен. Их очень
много. Но как не хватает здесь братьев-рыцарей! Они вцепились в свой Юг и
знать не желают о мятеже. Ведь он еще так далек. А если и доползет до
орденских рубежей, то захлебнется под прямыми мечами молчаливых всадников
в фиолетовых плащах-полурясах. Это они так думают! Так думали и сидящие
перед алтарем - пока не столкнулись, каждый поодиночке, с потным скопищем.
Истинно: кого хочет покарать Вечный, того он лишает разума. Но почему
вместе с ними должна гибнуть Империя?
- В единении мы непобедимы! - в голосе императора рокочет металл. -
Горьким уроком стали для вас прошедшие дни. И сердца наши полны жестокой
скорби по благородным дан-Баэлям, от чьего цветущего древа не осталось и
ростка. Но нам, живым, они завещали месть...
И, возвысив голос, резко, яростно:
- Шамаш-шур!
Кровавым сполохом вспыхивает, взметается почти к росписям купола
столб алтарного пламени, выхватывает из полумрака нахмуренный лик Вечного
и - рядом - милосердные глаза Четырех Светлых. Служители алтаря, неслышно
выскользнувшие из ниш, запели очень тихо и мелодично; словно даже не
пение, а просто особенная, торжественная и пронзительно-ясная, музыка.
И подчиняясь издревле неизменному, известному всем ритуалу, барон
дан-Ррахва, подойдя к алтарю, преклонил колено и протянул сквозь огонь к
стопам владыки длинный, слегка изогнутый меч рукоятью вперед.
- Я и Ррахва твои дети, отец!
Негромкий звон возникает в дальнем правом углу. Это размеренно
ударяют рукоятями мечей о сталь нагрудников смуглолицые, расплывчатые в
своих просторных белых одеждах рыцари Ррахвы.
- Я и Златогорье твои дети, отец!
Не преклоняя колен, присягает старый хищник. Что ж, право возраста! И
нарастает звон, подхваченный облитым драгоценностями рыцарством
Златогорья.
- Я и Поречье...
- Я и Тон-Далай...
- Я и Каданга...
Звон железа о железо. Звон битвы. Музыка власти.
Замерев, словно изваяние, внимает император. Уже весь зал подхватил
монотонную, грозную мелодию и в ней исчезли, словно и не были, песнопения
служителей алтаря.
Поднявшись со скамей, все сильнее бьют мечами о панцири белокурые
сеньоры Поречья, иссеченные шрамами междоусобиц: там мало земель и много
наследников; скалят зубы ширококостные держатели болотистых зарослей
Тон-Далая: у них не в ходу мечи, и в дело пущены окованные серебром
рукояти наследственных секир. И особо приятен слуху владыки четкий
ритм-перестук коротких кадангских клинков. Эти были верны всегда: недаром
так открыто и радостно улыбается дан-Каданга, старый приятель, друг
детских игр и советчик зрелости, яростно ненавидимый за свою преданность
остальными.
О, как ярко пылают свечи! Их уже тысячи! Они растворяют в свете своем
священный огонь алтаря.
Звон. Звон. Звон.
Шамаш-шур!
Острое чувство единства и неодолимости охватило всех - от
наивысочайших до последнего держателя. Оно пока еще сковано, оно
выхлестнется на пиру, когда опрокинутся вторые десятки кубков и на время
забудутся титулы и гербы. Тогда затрещат порванные рубахи, и польются
хмельные искренние слезы, и завяжется нерушимое побратимство, чтобы изойти
прахом после тяжелого пробуждения.
Полузакрыв глаза, император считает.
Четыре тысячи, не меньше, даст Поречье. И столько же - Златогорье.
Баэль - не в счет. По три тысячи Тон-Далай, Ррахва, пожалуй, что и
Каданга. Всего - семнадцать. Негусто. Но это только держатели гербов. Они
приведут с собою всех, кого сумеют. Это-то и скверно, - одернул себя
владыка. Кому известно, на чьей стороне захотят стоять согнанные мужики?
Нет. Необходимо предупредить: в поход мужичье не гнать. И значит,
по-прежнему: семнадцать тысяч панцирной конницы. Этого хватит, чтобы
сокрушить любую скалу. Но этого мало, чтобы расплескать море. Даже если
добавить сюда дворцовую гвардию и наемников императора. Мелькает злая,
горькая мысль: а ведь в ордене пять тысяч только полноправных братьев...
Свечи в вышине гаснут. Постепенно. Одна за одной. Из невидимых
отдушин задувают их служители, завершая ритуал. Во тьму, к священному огню
пришли высокие и из тьмы же, лишь алтарным пламенем напутствуемые, уйдут.
Медленно, торжественно встает владыка, дабы проводить любимых детей
добрым родительским словом. И осекается...
В нарушение всех обрядов, распахиваются литые двери. Створками
внутрь. Зал уже погружен в зыбкий полумрак и потому на фоне проема
громоздкая в светлом квадрате двери фигура человека тоже кажется
квадратной. Он шагает через порог и идет прямо сквозь зал, не глядя ни на
кого, идет вперед, к алтарю, высоко держа красивую серебристо-седую
голову, и фиолетовый плащ с вышитыми языками пламени, белыми и золотыми,
собравшись в длинные, складки, волочится по зеленым плитам пола.
Сдавленно ахнув, поднимаются с мест сеньоры. Мелкие и наивысочайшие,
прославленные и безвестные, они стоят, округлив рты и не веря в то, что
происходит перед их глазами.
Гулки шаги.
Седой воин останавливается у алтаря и не протягивает, а бросает в
пламя, прямо поперек чаши, громадный меч, рукоять которого лишь вполовину
короче лезвия, лезвие же - почти по грудь взрослому мужчине. Воин шел,
держа его на плече.
Он бросил меч в пламя и остановился, словно готовясь преклонить
колена, но владыка не позволил ему сделать это. Он уже спускался по
ступеням, быстро, каменея лицом и все-таки выдавая свои скачущие мысли
пляской прикушенной губы.
В полной, абсолютной тишине резко звякнуло.
Панцирь ударился о панцирь.
Император прижал к груди магистра.
Кто ведает, где предел горю людскому?
Всю жизнь можно прожить, не оглянувшись; многим хватает куска,
определенного рождением. Маленький виллан так и умрет вилланом, юный
сеньор и в старости останется сеньором. У каждого на плечах лежит свой
камень, а счастливых нет. Кто богат, жела
...Поділитися у соцмережах
