Жанр: Электронное издание
RENOCKS
...Нарасиму, мы и в самом деле испытывали примерно то
же, что и тогда в погоне за обезьяной.
Я первым достиг палубы. А на нижней палубе, как вы знаете, всегда
неприятно темно. Лишь тускло поблескивают полированные металлические части
и окрашенные железные листы. Кажется, будто задыхаешься, - прямо сил нет.
В этой темноте я сделал несколько шагов к угольному трюму и едва не
вскрикнул от неожиданности: у входа в трюм торчала верхняя половина
туловища. По-видимому, человек только что намеревался через узкий люк
проникнуть в трюм и уже спустил ноги. С моего места я не мог разобрать,
кто это, так как голова его была опущена, и я видел только плечи в синей
матросской блузе и фуражку. К тому же в полутьме вырисовывался только его
силуэт. Однако я инстинктивно догадался, что это Нарасима. Значит, он
хочет сойти в трюм, чтобы покончить с собой.
Меня охватило необыкновенное возбуждение, невыразимо приятное
возбуждение, когда кровь закипает во всем теле. Оно - как бы это сказать?
- было точь-в-точь таким, как у охотника, когда он с ружьем в руках
подстерегает дичь. Не помня себя, я подскочил к Нарасиме и быстрей, чем
кидается на добычу охотничья собака, обеими руками крепко вцепился ему в
плечи.
- Нарасима!
Я выкрикнул это имя без всякой брани, без ругательств, и голос мой
как-то странно дрожал. Нечего говорить, что это и в самом деле был
виновный - Нарасима.
Нарасима, даже не пытаясь высвободиться из моих рук, все так же
видимый из люка по пояс, тихо поднял голову и посмотрел на меня. Сказать
"тихо" - этого мало. Это было такое "тихо", когда все силы, какие были,
иссякли - и не быть тихим уже невозможно. В этом "тихо" таилась
неизбежность, когда ничего больше не остается, когда бежать некуда, это
"тихо" было как полусорванная рея, которая, когда шквал пронесся, из
последних сил стремится вернуться в прежнее положение. Бессознательно
разочарованный тем, что ожидаемого сопротивления не последовало, и еще
более этим раздраженный, я смотрел на это "тихо" поднятое лицо.
Такого лица я больше ни разу не видал. Дьявол, взглянув на него,
заплакал бы - вот какое это было лицо! И даже после этих моих слов вы, не
видевшие этого лица, не в состоянии себе его представить. Пожалуй, я сумею
описать вам эти полные слез глаза. Может быть, вы сможете угадать, как
конвульсивно подергивались мускулы рта, сразу же вышедшие из повиновения
его воле. И само это потное, землисто-серое лицо - его я легко сумею
изобразить. Но выражение, складывающееся из всего этого вместе, это
страшное выражение - его никакой писатель не опишет. Для вас, для
писателя, я спокойно кончаю на этом свое описание. Я почувствовал, что это
выражение как молния выжгло что-то у меня в душе - так сильно потрясло
меня лицо матроса.
- Негодяй! Чего тебе тут надо? - сказал я.
И вдруг мои слова прозвучали так, словно "негодяй" - я сам. Что мог
бы я ответить на вопрос: "Негодяй, чего тебе тут надо?" Кто мог бы
спокойно сказать: "Я хочу сделать из этого человека преступника"? Кто мог
бы это сделать, глядя на такое лицо? Так, как я сейчас вам рассказываю,
кажется, что это длилось долго, но на самом деле все эти самообвинения
промелькнули у меня в душе за одну секунду. И вот в этот самый миг еле
слышно, но отчетливо донеслись до моего слуха слова: "Мне стыдно".
Выражаясь образно, я мог бы сказать, что эти слова мне прошептало мое
собственное сердце. Они отозвались в моих нервах, как укол иглы. Мне тоже
стало "стыдно", как и Нарасиме, и захотелось склонить голову перед чем-то,
стоящим выше нас. Разжав пальцы, вцепившиеся в плечи Нарасимы, я, как и
пойманный мною преступник, с отсутствующим взглядом застыл над люком в
трюм.
Остальное вы можете себе представить и без моего рассказа. Нарасима
сейчас же посадили в карцер, а на другой день отправили в военную тюрьму в
Урагу. Не хочется об этом говорить, но заключенных там часто заставляют
"таскать ядра". Это значит, что целыми днями они должны перетаскивать с
места на место на расстояние нескольких метров чугунные шары весом в
девятнадцать кило. Так вот, если говорить о мучениях, то мучительней этого
для заключенных нет ничего. Помню, у Достоевского в "Мертвом доме",
который вы мне когда-то давали прочесть, говорится, что, если заставить
арестанта много раз переливать воду из ушата в ушат, от этой бесполезной
работы он непременно покончит с собой. А так как арестанты там
действительно заняты такой работой, то остается лишь удивляться, что среди
них не бывает самоубийц. Туда-то и попал этот сигнальщик, которого я
поймал, - веснушчатый, робкий, тихий человечек...
Вечером, когда я с приятелями-кадетами стоял у борта и смотрел на
таявший в сумерках порт, ко мне подошел Макита и шутливо сказал:
- Твоя заслуга, что взяли обезьяну живой.
Должно быть, он думал, что в душе я этим горжусь.
- Нарасима - человек. Он не обезьяна, - ответил я резко и отошел от
борта.
Остальные, конечно, удивились: мы с Макитой еще в кадетском корпусе
были друзьями и ни разу не ссорились.
Шагая по палубе от кормы к носу, я с теплым чувством вспомнил, как
растерян был помощник командира, беспокоившийся о Нарасиме. Мы относились
к сигнальщику как к обезьяне, а он ему по-человечески сочувствовал. И мы,
дураки, еще презирали его - невыразимая глупость! У меня стало скверно на
душе, я понурил голову. И опять зашагал по уже темной палубе от носа к
корме, стараясь ступать как можно тише. А то, казалось мне, Нарасима,
услышав в карцере мои бодрые шаги, оскорбится.
Выяснилось, что Нарасима совершал кражи из-за женщин. На какой срок
его приговорили, я не знаю. Во всяком случае, несколько месяцев он
просидел за решеткой: потому что обезьяну можно простить и освободить от
наказания, человека же простить нельзя.
Акутагава Рюноскэ
СЧАСТЬЕ
Перед входом висела реденькая тростниковая занавеска, и сквозь нее
все, что происходило на улице, было хорошо видно из мастерской. Улица,
ведущая к храму Киёмидзу, ни на минуту не оставалась пустой. Прошел бонза
с гонгом. Прошла женщина в роскошном праздничном наряде. Затем - редкое
зрелище - проехала тележка с плетеным камышовым верхом, запряженная рыжим
быком. Все это появлялось в широких щелях тростниковой занавески то
справа, то слева и, появившись, сейчас же исчезало. Не менялся только цвет
самой земли на узкой улице, которую солнце в этот предвечерний час
пригревало весенним теплом.
Молодой подмастерье, равнодушно глядевший из мастерской на прохожих,
вдруг, словно вспомнив что-то, обратился к хозяину-гончару:
- А на поклонение к Каннон-сама по-прежнему народ так и валит.
- Да! - ответил гончар несколько недовольно, может быть оттого, что
был поглощен работой. Впрочем, в лице, да и во всем облике этого забавного
старичка с крошечными глазками и вздернутым носом злости не было ни капли.
Одет он был в холщовое кимоно. А на голове красовалась высокая помятая
шапка момиэбоси, что делало его похожим на фигуру с картин прославленного
в то время епископа Тоба.
- Сходить, что ли, и мне поклониться? А то никак в люди не выйду,
просто беда.
- Шутишь...
- Что ж, привалило бы счастье, так и я бы уверовал. Ходить на
поклонение, молиться в храмах - дело нетрудное, было бы лишь за что! Та же
торговля - только не с заказчиками, а с богами и буддами.
Высказав это со свойственным его возрасту легкомыслием, молодой
подмастерье облизнул нижнюю губу и внимательно обвел взглядом мастерскую.
В крытом соломой ветхом домике на опушке бамбуковой рощи было так тесно,
что, казалось, стоит повернуться, и стукнешься носом о стену. Но зато, в
то время как по ту сторону занавески шумела улица, здесь стояла глубокая
тишина; словно под легким весенним ветром, обвевавшим красноватые глиняные
тела горшков и кувшинов, все здесь оставалось неизменным давным-давно, уже
сотни лет. И казалось, даже ласточки и те из года в год вьют свои гнезда
под кровлей этого дома...
Старик промолчал, и подмастерье заговорил снова:
- Дедушка, ты на своем веку много чего и видал и слыхал. Ну как, и
вправду Каннон-сама посылает людям счастье?
- Правда. В старину, слыхал я, это часто бывало.
- Что бывало?
- Да коротко об этом не расскажешь. А начнешь рассказывать - вашему
брату оно и не любопытно.
- Жаль, ведь и я не прочь уверовать. Если только привалит счастье,
так хоть завтра...
- Не прочь уверовать? Или не прочь поторговать?
Старик засмеялся, и в углах его глаз собрались морщинки.
Чувствовалось, что он доволен, - глина, которую он мял, стала принимать
форму горшка.
- Помышлений богов - этого вам в ваши годы не понять.
- Пожалуй что не понять, так вот я и спросил, дедушка.
- Да нет, я не о том, посылают ли боги счастье или не посылают. Не
понимаете вы того, что именно они посылают - счастье или злосчастье.
- Но ведь если оно уже выпало тебе на долю, чего же тут не понять,
счастье это или злосчастье?
- Вот этого-то вам как раз и не понять!
- А мне не так непонятно, счастье это или злосчастье, как вот эти
твои разговоры.
Солнце клонилось к закату. Тени, падавшие на улицу, стали чуть
длиннее. Таща за собой длинные тени, мимо занавески прошли две торговки с
кадками на голове. У одной в руке была цветущая ветка вишни, вероятно -
подарок домашним.
- Говорят, так было и с той женщиной, что теперь на Западном рынке
держит лавку с пряжей.
- Вот я и жду не дождусь рассказа, дедушка!
Некоторое время оба молчали. Подмастерье, пощипывая бородку,
рассеянно смотрел на улицу. На дороге что-то белело, точно блестящие
ракушки: должно быть, облетевшие лепестки цветов с той самой ветки вишни.
- Не расскажешь, а, дедушка? - сонным голосом проговорил подмастерье
немного погодя.
- Ну ладно, так и быть, расскажу. Только это будет рассказ о том, что
случилось давным-давно. Так вот...
С таким вступлением старик-гончар неторопливо начал свое
повествование. Он говорил степенно, неторопливо, как может говорить только
человек, не думающий о том, долог ли, короток ли день.
- Дело было лет тридцать-сорок тому назад. Эта женщина, тогда еще
девица, обратилась с молитвой к этой самой Каннон-сама в храме Киёмидзу.
Просила, чтоб та послала ей мирную жизнь. Что ж, у нее как раз умерла
мать, единственная ее опора, и ей стало трудно сводить концы с концами,
так что молилась она не зря.
Покойная ее мать раньше была жрицей в храме Хакусюся и одно время
пользовалась большой славой, но с тех пор, как разнесся слух, что она
знается с лисой, к ней никто почти больше не ходил. Она была моложавая,
свежая, статная женщина, а при такой осанке - что там лиса, и мужчина
бы...
- Я бы лучше послушал не о матери, а о дочери...
- Ничего, это для начала. Ну, когда мать умерла, девица одна своими
слабыми руками никак не могла заработать себе на жизнь. До того дошло, что
она, красивая и умная девушка, робела из-за своих лохмотьев даже в храме.
- Неужто она была так хороша?
- Да. Что нравом, что лицом - всем хороша. На мой взгляд, ее не
стыдно было бы показать где угодно.
- Жаль, что давно это было! - сказал подмастерье, одергивая рукав
своей полинялой синей куртки.
Старик фыркнул и не спеша продолжал свой рассказ. За домом в
бамбуковой роще неумолчно пели соловьи.
- Двадцать один день она молилась в храме, и вот вечером в день
окончания срока она вдруг увидела сон. Надо сказать, что среди молящихся,
которые пришли на поклонение в этот храм, был один горбатый бонза, который
весь день монотонно гнусавил какие-то молитвы. Вероятно, это на нее и
подействовало, потому что, даже когда ее стало клонить ко сну, этот голос
все еще неотвязно звучал у нее в ушах - точно под полом трещал сверчок...
И вот этот звук вдруг перешел в человеческую речь, и она услыхала: "Когда
ты пойдешь отсюда, с тобой заговорит человек. Слушай, что он тебе скажет!"
Ахнув, она проснулась, - бонза все еще усердно читал свои молитвы.
Впрочем, что он говорил - она, как ни старалась, разобрать не могла. В эту
минуту она безотчетно подняла глаза и в тусклом свете неугасимых лампад
увидела лик Каннон-сама. Это был давно почитаемый, величавый,
проникновенный лик. И вот что удивительно: когда она взглянула на этот
лик, ей почудилось, будто кто-то опять шепчет ей на ухо: "Слушай, что он
тебе скажет!" И тут-то она сразу уверилась, что это ей возвестила
Каннон-сама.
- Вот так так!
Когда совсем стемнело, она вышла из храма. Только она стала
спускаться по пологому склону к Годзё, как в самом деле кто-то сзади
схватил ее в объятия. Стоял теплый весенний вечер, но, к сожалению, было
темно, и потому не видно было ни лица этого человека, ни его одежды.
Только в тот миг, когда она пыталась вырваться, она задела его рукой за
усы. Да, в неподходящее время это случилось - как раз в ночь окончания
срока молений!
Она спросила его имя - имени он не назвал. Спросила, откуда он, - не
ответил. Он твердил лишь одно: "Слушай, что я тебе скажу!" И, крепко
обняв, тащил ее за собой вниз по дороге, все дальше и дальше. Хоть плачь,
хоть кричи, - пора была поздняя, прохожих кругом никого, так что спасения
не было.
- Ну, а потом?
- Потом он втащил ее в пагоду храма Ясакадэра, и там она провела
ночь. Ну, а что там случилось, об этом мне, старику, говорить, пожалуй,
незачем.
Старик засмеялся, и в углах его глаз опять собрались морщинки. Тени
на улице стали еще длиннее. Легкий ветерок сбил к порогу рассыпанные
лепестки цветов вишни, и теперь они белыми крапинками виднелись среди
камней.
- Да чего уж там! - сказал подмастерье, словно что-то вспомнив, и
опять принялся щипать бородку. - Что же, это все?
- Будь это все, не стоило бы и рассказывать. - Старик по-прежнему мял
в руках горшок. - Когда рассвело, этот человек - должно быть, так уж
судила ему судьба - сказал ей: "Будь моей женой!"
- Да ну?!
- Не будь у ней вещего сна - дело другое, ну а тут девушка подумала,
что так угодно Каннон-сама, и потому утвердительно кивнула... Они для
порядка обменялись чарками, и он со словами: "Это тебе для начала!" -
вынес из глубины пагоды кое-что ей в подарок: десять кусков узорчатой
ткани и десять кусков шелка. Да, такая штука тебе, как ни старайся,
пожалуй, и не под силу!
Подмастерье усмехнулся и ничего не ответил. Соловьи больше не пели.
- Вскоре этот человек сказал ей: "Вернусь вечером!" - и торопливо
куда-то ушел. Осталась она одна, и тоска одолела ее еще пуще. Какая она ни
была умница, но после всего, что случилось, у нее, конечно, руки
опустились. Тут, чтобы как-нибудь развлечься, она так, случайно, заглянула
в глубь пагоды, - чего только там не было! Что парча или шелка! Там стояли
бесчисленные ящики со всякими сокровищами - драгоценными камнями, золотым
песком. От всего этого даже у храброй девушки екнуло сердце.
"Всяко бывает, но раз уж у него такие сокровища, сомнения нет. Он
либо вор, либо разбойник!"
До сих пор ей было только тоскливо, но от этой мысли стало вдобавок
страшно, и она почувствовала, что больше здесь ей не выдержать ни минуты.
В самом деле, если она попала в руки к преступнику, кто знает, что еще
ждет ее впереди?
Решила она бежать и кинулась было к выходу, но вдруг из-за корзин
кто-то ее хрипло окликнул. Само собой, она испугалась, - ведь она думала,
что в пагоде нет ни души. Глядит - какое-то существо, не то человек, не то
трепанг, сидит, свернувшись, между нагроможденными кругом мешками с
золотым песком. Оказалось, это монахиня лет шестидесяти, сгорбленная,
низенькая, вся в морщинах, с гноящимися глазами. Догадалась ли старуха,
что задумала девушка, нет ли, только она вылезла из-за мешков и
поздоровалась вкрадчивым голосом, какого нельзя было от нее ожидать, судя
по ее виду.
Особенно бояться было нечего, но девушка подумала, что, если она
выдаст свое намерение убежать отсюда, будет худо, и потому волей-неволей
облокотилась на ящик и нехотя повела обычный житейский разговор. Старуха
сообщила, что живет у этого человека в служанках. Но стоило девушке
завести разговор о его ремесле, как старуха почему-то умолкала. Это
тревожило девушку, к тому же монахиня была глуховата и сто раз
переспрашивала одно и то же. Все это девушку расстроило чуть не до слез.
Так продолжалось до полудня. И вот пока беседовали они о том, что в
Киёмидзу распустились вишни, о том, что закончена постройка моста Годзё,
монахиня задремала, должно быть, от старости. А может быть, это случилось
оттого, что отвечала девушка довольно лениво. Тогда девушка, улучив
минуту, тихонько подкралась к выходу, прислушалась к сонному дыханию
старухи, приоткрыла дверь и выглянула наружу. На улице, к счастью, не было
ни души.
Если бы она тут же и убежала, ничего бы дальше и не было, но она
вдруг вспомнила об узорчатой ткани и о шелке, которые получила утром в
подарок, и тихонько вернулась за ними к ящикам. И вот, споткнувшись о
мешок с золотым песком, она нечаянно задела за колено старухи. Сердце у
нее замерло. Монахиня испуганно открыла глаза и сначала никак не могла
понять, что к чему, но затем вдруг как полоумная вцепилась ей в ноги. И,
чуть не плача, что-то быстро забормотала. Из тех обрывков, которые
улавливала девушка, только можно было понять, что если, мол, девушка
убежит, то ей, старухе, придется плохо. Но так как оставаться здесь было
опасно, то девушка вовсе не склонна была прислушиваться к таким речам. Ну,
тут они в конце концов и вцепились друг в друга.
Дрались. Лягались. Кидали друг в друга мешки с золотым песком. Такой
подняли шум, что мыши чуть не попадали с потолочных балок. К тому же
старуха дралась как бешеная, так что, несмотря на ее старческую немощь,
совладать с ней было нелегко. И все же, должно быть, сказалась разница в
летах. Когда вскоре после того девушка с узорчатой тканью и шелком под
мышкой, задыхаясь, выбралась за дверь пагоды, монахиня осталась лежать
недвижимой. Об этом девушка услыхала уже потом - ее труп, с испачканным
кровью носом, с ног до головы осыпанный золотым песком, лежал в полутемном
углу, лицом вверх, точно она спала.
Девушка же ушла из храма Ясакадэра и, когда наконец показались более
населенные места, зашла к знакомому в Годзё-Кёгоку. Знакомый этот тоже
сильно нуждался, но, может быть потому, что она дала ему локоть шелка,
принялся хлопотать по хозяйству: приготовил ванну, сварил кашу. Тут она
впервые облегченно вздохнула.
- Да и я наконец успокоился!
Подмастерье вытащил из-за пояса веер и ловко раскрыл его, глядя
сквозь занавеску на вечернее солнце. Только что между ним и заходящим
диском солнца промелькнули с громким хохотом несколько похоронных
факельщиков, а тени их еще тянулись по мостовой...
- Значит, на этом и делу конец?
- Однако, - старик покачал головой, - пока она сидела у знакомого, на
улице вдруг поднялся шум и раздались злобные крики: поглядите, вот он, вот
он! А так как девушка чувствовала себя замешанной в темное дело, у нее
опять сжалось сердце. Вдруг тот вор пришел рассчитаться с ней? Или за ней
гонится стража? От этих мыслей каша не лезла ей в горло.
- Да ну?
- Тогда она тихонько выглянула из щели приоткрытой двери: окруженные
зеваками, торжественно шли пять-шесть стражников; их сопровождал начальник
стражи. Они вели связанного мужчину в рваной куртке, без шапки.
По-видимому, поймали вора и теперь тащили его, чтоб на месте выяснить
дело.
Этот вор - уж не тот ли самый, что заговорил с ней вчера вечером на
склоне Годзё? Когда она увидела его, ее почему-то стали душить слезы. Так
она мне сама говорила, но это не значит, что она в него влюбилась, вовсе
нет! Просто, когда она увидела его связанным, у нее сразу защемило сердце,
и она невольно расплакалась, вот как это было. И вправду, когда она мне
рассказывала, я сам расстроился...
- Н-да...
- Так вот, прежде чем помолиться Каннон-сама, надо подумать!
- Однако, дедушка, ведь она после этого все-таки выбилась из
бедности?
- Мало сказать "выбилась", она живет теперь в полном достатке. А все
благодаря тому, что продала узорчатую ткань и шелк. Выходит, Каннон-сама
сдержала свое обещание!
- Так разве нехорошо, что с ней все это приключилось?
Заря уже пожелтела и померкла. То там, то здесь еле слышно шелестел
ветер в бамбуковой роще. Улица опустела.
- Убить человека, стать женой вора... на это надо решиться...
Засовывая веер за пояс, подмастерье встал. И старик уже мыл водой из
кружки выпачканные глиной руки. Оба они как будто чувствовали, что и в
заходящем весеннем солнце, и в их настроении чего-то не хватает.
- Как бы там ни было, а она счастливица.
- Куда уж!
- Разумеется! Да дедушка и сам так думает.
- Это я-то? Нет уж, покорно благодарю за такое счастье.
- Вот как? А я бы с радостью взял.
- Ну так иди, поклонись Каннон-сама.
- Вот-вот. Завтра же засяду в храме!
Акутагава Рюноскэ
ТАБАК И ДЬЯВОЛ
В былые времена в Японии о табаке и понятия не имели. Свидетельства
же хроник о том, когда он попал в нашу страну, крайне разноречивы. В одних
говорится, что это произошло в годы Кэйтё, в других - что это случилось в
годы Тэммон. Правда, уже к десятому году Кэйтё табак в нашей стране
выращивался, видимо, повсеместно. Насколько курение табачных листьев вошло
тогда в обычай, свидетельствует популярная песенка годов Бунроку:
Неслыханно!
На картишки - запрет,
На табак -
запрет!
Лекаришка
Имя китайское нацепил.
Кто же привез табак в Японию? Чьих это рук дело? Историки - о, те
отвечают единодушно: или португальцы, или испанцы. Есть, однако, и другие
ответы на этот вопрос. Один из них содержится в сохранившейся от тех
времен легенде. Согласно этой легенде, табак в Японию привез откуда-то
дьявол. И дьявол этот проник в Японию, сопутствуя некоему католическому
патеру (скорее всего, святому Франциску).
Быть может, приверженцы христианской религии обвинят меня в клевете
на их патера. И все же осмелюсь сказать, что упомянутая легенда весьма
похожа на правду. Почему? Ну посудите сами, ведь если вместе с богом южных
варваров в Японию является и дьявол южных варваров, естественно, что
вместе с благом к нам обычно попадает из Европы и скверна.
Я вряд ли смогу доказать, что табак в Японию привез дьявол. Однако
сумел же дьявол, как писал о том Анатоль Франс, соблазнить некоего
деревенского кюре с помощью куста резеды. Именно последнее обстоятельство
принудило меня окончательно усомниться в том, что история о табаке и
дьяволе - совершенная ложь. Впрочем, окажись она все же ложью, как ошибся
бы тот, кто не увидел бы в этой лжи хоть малой доли истины.
Поэтому-то я и решился рассказать историю о том, как попал табак в
нашу страну.
В восемнадцатом году Тэммон дьявол, оборотившись миссионером,
сопровождавшим Франциска Ксавье, благополучно одолел длинный морской путь
и прибыл в Японию...
Миссионером он обернулся вот как. Однажды, когда черный корабль
остановился то ли близ Амакавы, то ли еще где-то, один из миссионеров
вздумал сойти на берег. Не зная об этом, корабельщики отправились далее
без него. Тут-то наш дьявол, который висел вниз головой, уцепившись
хвостом за рею, и вынюхивал все, что творилось на корабле, принял облик
отставшего и стал усердно прислуживать святому Франциску. Для маэстро,
который явился доктору Фаусту гусаром в багровом плаще, это был сущий
пустяк...
Однако, приехав в нашу страну, он убедился, что увиденное никак не
вяжется с тем, что он в бытность свою в Европе прочел в "Записках" Марко
Поло.
Так, например, в "Записках" говорилось, что в Японии полно золота, но
сколь ни прилежно глядел дьявол кругом себя, золота он так и не заметил. А
когда так, рассудил он, поскребу-ка я легонько святое распятие и превращу
в золото, - хоть этим соблазню будущую паству.
Далее в "Записках" утверждалось, будто японцы постигли тайну
воскрешения из мертвых посредством силы жемчуга или еще чего-то в этом
роде. Увы! И здесь Марко Поло, по всей видимости, соврал. А если и это
ложь, то стоит плюнуть в каждый колодец, как вспыхнет эпидемия страшной
болезни и люди от безмерных страданий и думать забудут об этом самом
парайсо.
Так думал про себя дьявол, следуя за святым Франциском,
удовлетворенным взглядом окидывая местность и довольно улыбаясь.
Правда, был в его затее некий изъян. И с ним даже он, дьявол,
совладать не мог. Дело в том, что Франциск Ксавье попросту не успел еще
начать свои проповеди, - стало быть, не появились еще вновь обращенные, а
значит, дьявол не имел пока достойного противника, иными словами, ему
некого было соблазнять. Есть от чего прийти в уныние, будь ты хоть тысячу
раз дьявол! И самое главное - он положительно не представлял себе, как ему
провести первое, самое скучное время.
Он и так раскидывал, и этак и решил наконец, что займется
полеводством. В ушах у него хранились семена самых разных растений,
цветов; он приготовил их загодя, отправляясь из Европы; арендовать
поблизости клочок земли не представляло
...Закладка в соц.сетях
