Жанр: Электронное издание
Prozor14
... меж собой дерутся изрядно, - пожал плечами воевода. - Опять же,
купцом молодец может статься ограбленным.
- Пищальную стрельбу и я, и холопы мои слышали, - повторил боярин. - А откуда у
ногаев или купцов пищаль?
Матях затаился, прислушиваясь к разговору. По всему выходило, местные
отцы-командиры должны были принять его за своего. Но вот что они станут делать с
"неизвестным солдатом", не имеющим документов и знакомых?
- Молебен благодарственный я сегодня закажу, - сообщил Илья Федотович, - за
благополучное и бескровное окончание похода. Прикажу служивого в храм принести.
Может, Господь ему разум и вернет.
- А коли не поможет, - добавил воевода, - можно в Белозерский монастырь его
отправить. Тамошние монахи бесов изгонять издавна навострились. Именем Божьим и
преподобного Кирилла , святой иконой Смоленской Богоматери.
- Нет, в монахи не хочу! - испугался Матях. Перспектива провести всю жизнь в темной
келье его отнюдь не обрадовала. Тем более что "память" таким путем ему все равно никто
вернуть не сможет.
Бояре опять рассмеялись, и Илья Федотович задумчиво пригладил бороду:
- В Москву я нонешней осенью поехать собирался. Мобыть, там служивого кто узнает?
Стрелецкие между собой дружны, да и бояре всех родов в стольном городе обитают. Узнают
кровника.
- Так тому и быть, - согласился воевода. - Пусть у тебя поживет, Илья Федотович,
пока на ноги не встанет. А там, глядишь, и искать его кто начнет. Коли вести какие дойдут, я
тебе немедля отпишу.
К удивлению Андрея, обещанную воеводой одежду принесли уже к вечеру - девчушка
лет десяти в длинном платье, расшитом красно-синими цветами, и в пронзительно-алом
платке, глупо посмеиваясь, положила рядом на телегу темно-синюю рубаху из материала,
очень похожего на атлас, и черные шаровары тонкой мягкой шерсти. Трусов в подарочном
комплекте не предусматривалось, обуви - тоже. Вскоре появился и Касьян. Воин нес свой
панцирь через руку, словно промокший плащ, вкусно пах пивом, а на лице имелось
умильное выражение кота, обожравшегося ворованной колбасой.
- Как здоров, служивый? - поинтересовался он. - Не оголодал? Без меня небось никто
не догадался хлеб-соль поднести, попотчевать горячим...
- Одеться хочу. - Бывшего сержанта действительно никто из обозников кормить не
стал, у всех нашлись в первом русском Городе важные дела. Но Матяху куда сильнее
надоело валяться голым, нежели голодным.
- Это мы сейчас сделаем... - Касьян скинул на повозку тихо, словно потрепанная
клеенка, шелестнувшую кольчугу, сладко зевнул, развернул рубаху: - Паволоки воевода не
пожалел. Ну, поднимай руки.
Накинув рукава, воин приподнял раненого под затылок, помог просунуть в ворот
голову, расправил ткань. Завязал витые желтые шнурки, заменявшие пуговицы. Косоворотка
оказалась даже велика - шилась, видать, с запасом. Затем они совместными усилиями
натянули штаны. Касьян небрежно сбросил прямо на землю завявшую траву, куда-то ушел,
вернулся с сеном, напихал его раненому под спину.
- Нам далеко еще ехать? - как бы мимоходом поинтересовался Матях.
- До усадьбы боярской? - опять зевнул воин. - Еще полторы сотни верст. Поперва до
Хлынова , а уже потом на юг, к Столбам. Успеешь на ноги встать, служивый. А сапог тебе
воевода, стало быть, пожалел? Ну, ништо. Сейчас поршни свяжем.
Касьян, непрерывно зевая, утопал, спустя четверть часа вернулся, неся в руках
несколько заячьих шкур - косых в походе всадники наловили преизрядно, каждый вечер
хоть пару, но запекали. Воин, прищурившись на босую ногу Андрея, быстрым движением
ножа вырезал из одной шкурки продолговатую заготовку, наложил на другую шкурку,
провел ножом. Затем приложил заготовку к ступне, загнул края наверх, обвязал вокруг
голени тонким ремешком. Точно так же изготовил корявое подобие сапога и на другую ногу.
- Все. Пару дней походишь, шкура по ноге утопчется, потом спереди разрез сделаем, а
сзади ушьем. Я на охоту завсегда в поршнях хожу. Мягкие они, ногу ласкают, скрипа
никакого.
"Вот зараза, - мысленно выругался сержант. - Походишь пару дней". Однако вслух
спросил явно поддавшего ратника совсем про другое:
- Ты давно Илье Федотовичу служишь? - Решил Матях понемногу собирать
информацию об окружающем мире.
- Давно. - В очередной раз зевнув, Касьян запрыгнул на повозку в ногах у Андрея и
улегся поперек телеги, затылком опершись на жердь борта с одной стороны, а ноги свесив с
другой. - Я еще деду его, Луке Васильевичу, в холопы продался.
- А зачем? - удивился бывший сержант, хорошо помнивший со школьных времен, что
все рабы стремятся к свободе.
- Молод был, хозяйство у отца хилое. Да и руки к сохе не лежали, - сонно ответил
воин. - А в холопах лепо. Боярин кормит-одевает, тяглом и оброком никто не давит. Серебра
опять же отсыпали. Да и счас - что получил, все твое. Хошь - в кабак неси, хошь - обнову
справляй. О харчах и доме пусть Илья Федотыч размысливает. А наше дело холопье...
Касьян зевнул в последний раз и размеренно засопел.
Солнце медленно опускалось за крепостную стену. Часть обозников вернулась и стала
зарываться в сложенное у яслей сено. Но многих знакомых лиц Андрей в этот вечер так и не
увидел. Видать, нашли хлопцы себе на ночь постель послаще и потеплее.
Об ужине Матях особо не беспокоился. Голода он не испытывал, а утро в обозе каждый
день начиналось с плотного завтрака. Но в этот раз вышел жестокий облом: на рассвете,
вместо того чтобы палить костры и заваривать сытный кулеш , обозники принялись
переодеваться, скидывая войлочные и стеганые поддоспешники и напяливая вместо них
яркие зипуны, подбитые мехом душегрейки, а то и длинные шерстяные плащи с большими
яркими заплатами . Про раненого тоже не забыли - Андрея переложили на жесткие
деревянные носилки, подложили под голову чей-то скрученный поддоспешник, прикрыли
пахнущим дымом меховым плащом.
Тоскливо удалил колокол, словно отпевая кого-то из великих этого мира. Ударил еще
раз - и тут же эхом отозвалось несколько более тонких колокольных голосов. Матяха
подняли и понесли.
Крепостная церковь, как выяснилось, вплотную примыкала к одной из башен. Шатер
колокольни увенчивала площадка для стрелков, купол храма глядел наружу узкими
бойницами... А может, это было всего лишь украшение - в фортификационных сооружениях
шестнадцатого века Матях разбирался слабо.
В храме царил сизый полумрак, в спертом воздухе пахло горячим воском, сладковатым
ладаном, дымом. Все люди, которых Андрей мог разглядеть со своего места, держали в
руках тонкие коричневые свечи. Минуту спустя точно такую же, уже зажженную, свечу
принес заботливый Касьян, дал раненому - бывший сержант зажал ее в ладонях и подумал,
что стал в точности похож на подготовленного к отпеванию покойника.
- Господу помо-о-о-лимся! - наполнил помещение густой и низкий, как у близкой
лавины, мужской бас. - Господу помо-о-олимся!
Призвав прихожан к молитве, священник запел менее разборчиво. Матяху удалось
понять только то, что Бога благодарят за успешное окончание похода и за спасение от ран и
смерти. Кислорода в воздухе оставалось все меньше и меньше, и Андрей почувствовал, что
вот-вот отключится. А может, и в самом деле отключился - носилки качнулись, от
неожиданности он попытался приподняться, упал.
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа... - Уходящий куда-то в инфразвук бас
накатывался, словно желая проглотить гостя из далекого будущего.
Матях закрутил головой, выронил свечу. По храму пробежал испуганный вздох.
- Господи Иисусе, Иисусе Христе, молитв ради Пречистыя Твоя Матери и всех святых,
смилуйся над рабом Божиим Андреем, живота не жалевшим ради земли Святой, Имени
Твоего и помазанника Господнего. Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны, и
от боли, и от раны, и спаси, Боже, душу его... Прим-и-и причастие, сы-ын мой...
Выросший рядом с носилками священник в черной рясе, со скрещенным на груди
шитым золотом полотенцем, поверх которого покоился массивный крест, протянул раненому
большую деревянную ложку. Андрей покорно выпил, ощутил, как горячее потекло вниз по
пищеводу, в тоскующий от голода желудок, торопливо закусил выданным попом кусочком
хлеба. В голове мгновенно зашумело, на душе стало легко и спокойно. Сержант даже
приподнялся на локте, улыбнулся, попытался сказать "спасибо" - но храм опять наполнился
перекрывающим все, хорошо поставленным басом:
- Слава Тебе, слава Тебе, сла-а-ава Господу нашему, слава, Бо-о-оже наш!
- Ну что, полегчало после причастия? - тихонько поинтересовался Касьян, когда
носилки отнесли назад к входным дверям.
- Еще как, - кивнул Андрей, окончательно осоловевший от выпитого, и закрыл глаза.
- Снедать не хочешь? - без всякого перерыва поинтересовался Касьян. Матях открыл
глаза и обнаружил себя снова на телеге, в которую угрюмый бородатый возничий запрягает
лошадь. - Хорошо, служивый, имени ты своего не запамятовал. А то бы за кого здравия
молить? Вот, воеводская стряпуха сегодня потчевала. Садись, служивый, отведай боярских
пряженцов Пряженец - жареный пирожок..
Старый воин был настолько уверен, что причастившийся Матях сможет легко сесть,
что уверенность передалась и Андрею. Раненый оперся о доски днища руками - и
действительно смог занять вертикальное положение! Голова, правда, еще кружилась, но в
остальном он чувствовал себя нормально.
- Вот, держи, служивый. - Касьян протянул большой ковш с квасом и тряпицу с
несколькими румяными пирожками. Оголодавший сержант накинулся на еду и успел умять
больше половины еще до того, как обоз двинулся в дальнейший путь. Кровь радостно отлила
от головы к желудку, и Андрею пришлось снова лечь.
Возничий забрался на козлы, причмокнул, тряхнув вожжами - и повозка снова
затряслась.
Изменилось немногое. Всадники ехали теперь без доспехов и оружия. Пареньки
помоложе щеголяли яркими шелковыми и атласными рубахами, красными и синими
сапогами, разноцветными штанами, вышитыми вдобавок витиеватыми узорами. Воины
постарше оставались либо в суконных куртках - или ярких, или серых, но с цветастыми
заплатами - либо в подбитых мехом безрукавках. Боярин Умильный предпочел
темно-синюю плотно облегающую куртку из шерстяной ткани, которую в двадцатом веке
называли драпом и из которой обычно шили пальто... Или станут шить? Ворот и обшлага
рукавов были оторочены коротким коричневым мехом, а вместо пуговиц красовались
крупные драгоценные камни - не стекляшки же боярин себе нашивал.
Как понял Матях, после благодарственного молебна война для обозников как бы
закончилась, и теперь они стали мирными людьми. В общем, все как в двадцатом веке:
службу отслужил с автоматом на плече, демобилизовался, а потом за ношение оружия -
сразу статья. Правда, здесь боевое снаряжение в "оружейку" никто не сдавал - оно зловеще
позвякивало на трех передних телегах.
На второй день обоз выехал на берег довольно широкой, не менее ста метров, реки.
Мощенная камнем и присыпанная гранитной крошкой дорога повернула верх по течению, но
всадники решительно въехали в воду, разбрызгивая искрящиеся на солнце капли. Андрей
подумал, что, как и перед переправой к Свияжску, возчики перегрузят барахло с повозок на
спины заводным лошадям, но мужики решительно направили телеги поперек стремнины.
Сержант приподнялся, ожидая, что его сейчас зальет - но этот брод, не в пример
предыдущему, оказался неглубок, вода оставалась чуть выше ступиц, и на раненого разве что
плеснуло несколько раз высокой волной.
За переправой тракт заметно сузился - ближние сосны и осины отстояли друг от друга
метра на три, смыкаясь наверху кронами. Зато прекратилась мелкая противная тряска -
повозки величаво покачивались на пыльной грунтовке, лишь изредка вздрагивая из-за
выпирающих узловатых корней. То ли благодаря молебну и причастию, то ли благодаря
долгому покою, но чувствовал себя Андрей все лучше. Сознания он больше не терял, ехал
сидя, свесив ноги с телеги, по нужде кое-как добредал своими ногами, а на четвертый день
даже решился идти пешком, придерживаясь на всякий случай за жердину борта. Укутанным
в мягкий заячий мех ногам ступалось легко, словно босиком по персидскому ковру.
Дорога из очередной чащобы как раз выбралась на луга - конные немедленно
разъехались в стороны, с шелестом пробиваясь сквозь высокую траву. Боярин поравнялся с
Андреем, приветливо кивнул:
- Никак на ноги встал, служивый? То добро. Не станем более повозкой трясучей тебя
мучить. Эй, Трифон! Оседлай гостю коня из заводных, пусть от досок тележьих отдохнет.
- Вот, блин... - себе под нос буркнул Матях. Ему сразу захотелось прыгнуть назад на
сено и прикинуться больным и немощным. За свою жизнь самым близким к лошади
транспортным средством, на котором ему довелось поездить, был мотоцикл. Да и с того едва
не загремел, слишком сильно даванув на ручной тормоз.
Но, с другой стороны, рано или поздно в седло придется подниматься. Ничего не
поделаешь, здешний мир держится только на лошадях, и прожить без них все одно не
удастся. Так что откладывать смысла не имеет: раньше сядешь, раньше поедешь. Все вокруг
вон скачут, и ничего.
Трифон, издалека видимый благодаря ослепительно алой рубахе, прямо с седла
наклонился над одной из задних повозок, подобрал сбрую, поскакал назад, к бредущему
позади телег небольшому табуну. Вскоре паренек нагнал обоз, ведя в поводу
красновато-рыжего, с черным хвостом и вороненой гривой, скакуна.
"Гнедой, - откуда-то из подсознания всплыло правильное слово. - Рыжих лошадей не
существует".
Холоп доскакал до Андрея и изумленно перекрестился:
- Господи святы...
- Вот, блин, - не менее удивленно вслух пробормотал Матях. Лежа на телеге, он
смотрел на всадников снизу вверх, и они казались довольно высокими. И сержант никак не
ожидал, что, встав, он увидит уши боевого скакуна на уровне своей груди, а седло окажется
на уровне его пояса. Воины из отряда боярина Умильного видели ранее подобранного в
степи стрельца только лежачим и хотя с самого начала восхищались его ростом, но никак не
ожидали, что глаза сидящего верхом ратника придутся аккурат вровень с глазами
выпрямившегося Андрея .
- Стремена приспусти, Трифон, - первым справился с удивлением Илья Федотович, -
насколько ремня хватит. Подпругу проверь. Не ровен час, сорвется.
Подняться в седло труда не составляло - стремя болталось на высоте колен. Матях,
хорошенько оттолкнувшись, запрыгнул коняге на спину и тут же поморщился от
неожиданной боли в паху. Скакун, даром что ростом не вышел, тушу имел широченную,
колени чуть не в стороны вывернулись. Да и длиной больше тянул на крокодила, нежели на
ослика. Взгромоздясь, Андрей потянулся за поводьями - лошадь шагнула вперед, поддав
задней лукой седла в поясницу. Седок, чтобы удержать равновесие, с силой сжал пятки и
колени - коняга неожиданно рванул с места в карьер, больно стуча деревянным седлом по
непривычной сержантской заднице. Матях сжал ноги еще сильнее, пытаясь дотянуться до
узды - что останавливаться нужно, натягивая поводья, он из многочисленных поговорок
знал. Передняя и задняя лука попеременно били его в живот и поясницу, скакун бешено
хрипел, мотая головой, близкая трава мелькала так стремительно, будто Андрей летел на
Су-30 на бреющем. Наконец пальцы нащупали узкий ремешок повода. Андрей с
облегчением рванул его на себя, наконец-то расслабляя ноги - и вдруг обнаружил, что конь
остался где-то позади, а он все еще продолжает нестись с прежней скоростью. Грива
чиркнула промеж ног, послышалось заливистое ржание, и в голове успела промелькнуть
только одна мысль, короткая фраза, каковой он так часто потчевал новобранцев: "Надо
тренироваться..."
Затем ступни зацепились за спутанные колосья, и Андрей со всего разгона плашмя
грохнулся о землю.
Глава 6
РАГОЗЫ
- Не везет служивому, - покачал головой Илья Федотович. - Не успел от ран
оправиться, так лошадь под ним понесла. Касьян, уложи его обратно в телегу. Как в усадьбу
вернемся, в светелку возле терема снеси, пусть еще пару дней отлежится.
Распорядился - и забыл о странном ратнике, всеми мыслями устремляясь вперед. Обоз
миновал поворот в сторону усадьбы боярина Смолина, и люди, не сговариваясь, начали
погонять лошадей. Солнце еще не перевалило полдень, а значит, можно успеть, можно еще
сегодня, во вторник, оказаться дома. Тогда и разговеться удастся без острастки , выспаться
под родной крышей, в мягкой постели.
Впереди снова блеснула вода, и неугомонный Трифон радостно заорал:
- Лобань! Лобань течет! - После чего въехал на самую середину широко раскинувшего
плеса и натянул поводья, не давая разгоряченному скакуну хватить ртом студеную воду.
- Сам вижу, что Лобань, - проворчал боярин, также въезжая в реку.
Отсюда, от этой стремнины и далее к восходу, на полета верст лежали его земли вместе
с полями, лесами, пятью деревнями и шестнадцатью выселками. На севере угодья Ильи
Федотовича Умильного граничили с полями Богородицкого монастыря, на юге - с
лесистыми владениями боярина Дорошаты. Если за время похода ничего не изменилось -
под рукой помещика имелось шесть с половиной сотен крепостных, четыре с половиной
тысячи чатей пашни, бондарская мастерская, три кузни и две водяные мельницы на реке
Еранка. Богатое хозяйство, требовавшее от владельца постоянной заботы и присмотра. Вот и
сейчас, вглядываясь в песчаные струйки, вымываемые течением из-под копыт коня, боярин
прикидывал - не ушла ли вода из реки? Хватало ли дождей у смердов на полях? Не стали ли
от безводья мельницы?
Лобань, и без того в самом глубоком месте едва скрывавшая человека по грудь, здесь,
на плесе, казалась пугающе мелка. По колено, не более. Неужели и вправду земля под
солнцем выгорела? В астраханских степях за все время похода ни единого дождя не выпало.
Как бы и здесь засухи не случилось...
- Не хмурься, Илья Федотович, - словно угадав его мысли, остановился рядом Касьян.
- Вон, облака каки по небу тащатся. Тяжелы, ако коровы недоеные. В сухи месяцы таковых
не бывает.
Боярин покосился на своего холопа, резко дал шпоры коню и, обгоняя вязнущие в
песке повозки, выметнулся на противоположный берег. Здесь, сразу за прибрежными
зарослями, почти на полверсты от реки шла полоса залежи , которую хитрый хуторянин
Антип, осевший здесь десять лет назад, забросал горохом. И ничего, гибкие плети,
увешанные стручками, густо оплетали поднявшийся по пояс бурьян, ничуть не собираясь
сохнуть.
У Ильи Федотовича отлегло от сердца: быть ему ныне осенью с хлебом, не пропадет.
Разве только саранча с казанских степей налетит - тогда ничем не спастись будет...
Всадник испуганно перекрестился, вытянул из-под рубахи нательный крест, поцеловал,
спрятал обратно, оглянулся на обоз. Телеги одна за другой выползали на дорогу,
переваливаясь через прибрежный глинистый гребень, на котором не могло вырасти ничего,
кроме неприхотливого подорожника.
- Ермила! - окликнул он тридцатилетнего широкоплечего холопа в полукафтане
зеленого сукна, мерин которого задумчиво вышагивал возле передней повозки. - Веди обоз к
усадьбе. Касьян, Трифон, за мной!
Трое всадников сорвались с места и помчались по узкой тропе, тянущейся вдоль воды.
Примерно через час стремительного галопа боярин перевел скакуна на неширокую
спокойную рысь, давая коням возможность перевести дыхание, отвернул от реки, поднялся
через свежескошенный луг на холм, прозванный местными смердами Оселедцем - за
растущий на самой макушке небольшой березнячок. Отсюда открывался широкий вид во все
стороны, и Илья Федотович смог одним разом увидеть и поблескивающие разливы перед
мельницами на Еранке, и коричнево-желтые колосящиеся поля от подножия и до самого
Рыбацкого леса. Между лесом и рекой сгрудились вокруг белокаменной, крытой
темно-бурой черепицей церкви два десятка домов деревни Большие Рыбаки. Даже отсюда
было видно, что почти в каждом дворе поднимаются высокие стога уже высушенного сена.
Не ленятся смерды, запасаются на зиму. Дальше, за лесом, в темном пятне почти у самого
горизонта скорее угадывалась, нежели различалась еще одна деревня - Рагозы, неподалеку
от которой и стояла боярская усадьба. Между Рагозами и лесом тянулась желтая полоса:
тоже, видать, хлеба поспевают. Слева, опять же у горизонта, золотыми бликами бросались в
глаза купола Богородицкого монастыря. Саму обитель увидеть на таком расстоянии было
никак невозможно, но Божьим соизволением свет ее храмов простирался на сотни верст
округ.
Оглядываться Илья Федотович не стал. Он знал, что от самых его владений и вплоть до
далеких вятских полян лежали густые, непролазные чащобы, в которых не водилось не то
что бортников или татей, но и промысловиков, сторонящихся непуганой лесной нечисти.
- К рыбакам заглянем, батюшка Илья Федотович? - устал стоять на одном месте
Трифон. - Узнаем, может, хоть в этом году чего споймали?
Рыбаками обитателей деревни дразнили за то, что, переехав сюда с Ладожского озера
вместе с дедом нынешнего боярина, смерды по привычке пытались организовать ловлю в
здешней речушке, в разливе перед уже тогда стоящей мельницей. Десяток откормившихся
здесь щук и окуней попались в первый же раз, но с тех пор сети, на потеху окрестных
обитателей, вытаскивали из воды одних лягушек. С тех пор прошло больше полувека,
переселенцы забыли надежду хоть как-то разбогатеть с помощью рыбалки, но прозвище
осталось за ними навсегда.
- Ни к чему, - отмахнулся боярин, натягивая правый повод и заставляя коня
развернуться на месте. - И так вижу, лепо все. Дальних деревень не разглядеть, но коли здесь
урожай, то и там хуже быть не должно.
Трое всадников обогнули березняк, спустились по другой стороне холма, спокойной
рысью проехали вдоль межи, разделяющей ржаное поле и покрытое темными пятнами
пастбище, выбрались на утоптанную грунтовку, ведущую к мельницам, и пустили скакунов в
галоп. К тому моменту, когда они, завершив десятиверстный крюк, вернулись на основной
тракт, обоз как раз успел добраться до россоха и поворачивал в сторону Рагоз. Илья
Федотович и холопы перешли на шаг, присоединившись к отряду. Однако стоило коню
немного остыть и успокоить дыхание, как боярин внезапно дал ему шпоры и во весь опор
помчался вперед.
Следом, с залихватским посвистом и веселыми воплями, размахивая плетьми и
подбрасывая яркие шапки, понеслись холопы. Две оставшиеся до родного очага версты
промелькнули - и не заметил никто. Копыта гулко простучали пыльной деревенской улицей.
Смерды, заметившие хозяина, срывали с голов шапки и низко кланялись - но большинство
так и не успело выглянуть со своих дворов и понять, что случилось. На колокольне вслед
весело улюлюкающему отряду тревожно ударил колокол. Однако в усадьбе прекрасно
поняли, в чем дело, и ворота встречали возвращающегося хозяина широко распахнутыми
створками.
Боярин влетел на середину двора, натянул поводья, осаживая коня, спрыгнул на землю.
Гликерия была уже здесь, в атласном платке и кумачовом сарафане , низко поклонилась,
махнув рукой до земли:
- Здравствуй, Илья Федотович.
Умильный шагнул было к ней, но тут с крыльца сбежал русоволосый зеленоглазый
мальчишка, босой, в черных шароварах и шитой алым катурлином рубахе, со всего
разбега прыгнул на него:
- Батюшка! Батька вернулся!
Отец, усмехнувшись в бороду, крепко прижал его к себе. Надо же - "батька!". Трудно
поверить, что уже через два года мальчишке исполнится четырнадцать, он будет зачислен в
новики, начнет брить голову и вместе с отцом станет выезжать в ополчение, острой саблей и
быстрой стрелой защищать порубежье от басурман и схизматиков .
- Батюшка, а я с лука уже на сто саженей в хвост попадаю! - словно подслушал его
мысли долговязый Дмитрий. - Давай покажу, у меня столб за стеной вкопан...
- Дай отцу отдохнуть с дороги, - немедленно вмешалась мать. - Что сразу
беспокоишь?
- Да пускай, - прижимая к себе сына, шагнул к ней Умильный. - Никита где?
- Занедужил, батюшка. Видать, водой колодезной с жары опился. А Серафима и Ольга
с Алевтиной Куликовой в Богородское на молебен уехали. Я им пятерых холопов с собой
дала, из страдников . За три дня у них с хозяйством беды не случится. Прасковья осталась,
с Никитушкой сидит.
- Ох, Прасковья, добрая душа, - покачал головой боярин. - В обозе раненый едет.
Мыслю, стрелец московский. Память ему отбило. Пусть и за ним походит.
Во двор стали один за другим влетать поотставшие холопы, и усадьба мгновенно
наполнилась шумом и толчеей.
- На сегодня все работы прекратить, - разрешил подворникам хозяин. - Баню для всех
топить немедля! Ставьте здесь стол, хозяюшка моя угощение выделит, три бочонка вина из
погреба взять дозволяю. Поминать нам сегодня некого, все целыми вернулись. То и
празднуйте.
- Ура Илье Федотовичу! - тут же отозвался Трифон. - Любо боярину!
Умильный погрозил холопу кулаком: чай, не казацкая вольница - "любо" кричать, но
карать не стал. Тем более что челядь восторженно подхватила:
- Ура батюшке! Ура Илье Федотовичу!
- Митрий, - кивнул сыну на двор боярин, - проследи тут за порядком, пока мы с
матерью к Никите сходим.
Мальчишка с готовностью расправил плечи, двинулся к подворникам:
- Ярыга! Тит, тебе сказываю! Прими коней, к ручью на водопой своди. Да шагом,
гляди, шагом, горячие они, пусть остынут. Трифон, не скалься, мерина своего сперва
расседлай. Трофим, Федор, сено от частокола быстро уберите, телеги сейчас подойдут.
Успеете за столами сбегать, поперва место расчистите!
- Хозяин растет, - с довольной улыбкой шепнул на ухо жене Илья Федотович,
поднимаясь вместе с ней на крыльцо. А когда за ними закрылась дверь, он наконец-то
крепко, по-настоящему прижал ее к себе. - Ну, здравствуй, супружница. - И прижался
губами к красным горячим губам.
Усадьбу Умильных строил еще дед Ильи Федотовича, Порфирий Путиславович
Умильный, которого дед нынешнего государя после жидовского бунта выселил из
Новгородских земель, конфисковав обширное имение возле Корелы и дав взамен равные
по размеру земли неподалеку от Хлынова, в вятских землях. Дед, насколько слышал Илья
Федотович, о выселении особо не жалел, поскольку вмест
...Закладка в соц.сетях
