Жанр: Электронное издание
PQTYJ
... его виден Кельн, сложенный из камней. Город этот очень
древний город, но камни, из которых он сложен, — древнее его.
Старая ратуша не однажды жаловалась дому бургомистра: --
разница лет между мною и моими камнями все та же и та же, меня
огорчает эта неизменность — и она двигала стрелками своих
часов с неизменной последовательностью: час за часом, минута за
минутой, пока сторож Фрунсберг из Шмалькальдена не позабыл
завести часы.
Это было ранним утром и в тот самый день, когда схоласт
прошел через городские ворота. Он первый увидел, как стрелки
часов дрогнули последний раз и остановились.
— Увы, — сказал он, пораженный горестью, — граждане
города Кельна расточают драгоценное время — бесплодно.
И так как он был человек добрый, то не замедлил сообщить о
своем открытии первому встречному бюргеру.
— Herr, — начал он, подступая к нему с вежливостью, --
Herr, простите меня за то, что я столь нечаянным образом
нарушаю ваше спокойствие. Никакие обстоятельства не могли бы
принудить меня к такому поступку, но судьба наша неведома нам
совершенно и сторож ратуши, быть может, и не подозревает даже,
какое ужасное событие случилось с ним.
— Herr, — отвечал бюргер, так же с вежливостью, однако же
и с чувством собственного достоинства. — Ему впрочем,
чрезвычайно понравилась обходительность Швериндоха. — Herr, не
тревожьтесь о моем спокойствии, ибо мое спокойствие есть плод
долгих размышлений и зрелого возраста. Впрочем, если вы чужой в
нашем городе, то я сочту своим долгом дать вам приют. Позвольте
также переспросить вас, какое замечание изволили вы высказать
относительно сторожа ратуши?
— Herr, — отвечал Швериндох, отступая на шаг и низко
кланяясь, — ваша догадка относительно моего происхождения
поражает меня своей прозорливостью. Я, действительно, пришлец в
вашем городе и ваше гостеприимство делает ему честь. Впрочем,
Herr, я упомянул о том, что наша судьба нам совершенно неведома
и сторож ратуши, быть может, напрасно не заботится о своей
безопасности.
— Herr, — отвечал бюргер с величественностью, — вы должны
были знать, что наш город, это самый гостеприимный город во
всей Германии и мне, как бургомистру этого города, вдвойне и
втройне надлежит оказать гостеприимство гостю. Впрочем,
позвольте узнать, о какой беде, грозящей сторожу ратуши,
изволите вы говорить?
— Herr, — отвечал Швериндох с нежностью прикладывая руку к
сердцу, — сам Яков Шпренгер не мог бы ожидать в вашем городе
такого счастья, которое посетило меня, в виде встречи с одним
из самых высоких его представителей. Я — ученый схоласт
Освальд Швериндох, а, впрочем, упоминая незадолго перед тем о
стороже ратуши, я имел ввиду некоторое странное событие
случившееся на моих глазах в пределах вашего города.
— Herr, — отвечал бургомистр, — поверьте, ничто не
заставило бы нас нарушить святые законы и что сам Яков Шпренгер
остался бы доволен тем приемом, который мы оказали бы ему в
нашем городе. Впрочем, Herr, что именно подразумеваете вы под
странным событием, случившемся на ваших глазах?.
— Herr бургомистр, — отвечал Швериндох, глядя на него с
сожаленьем. — Наука бессильна перед законами природы, ничто не
в силах задержать собою их течение, и лишь великий Аристотель
est praecursor Christi in rebus naturalibus. Впрочем, уважаемый
Herr бургомистр, под странным событьем, случившимся на моих
глазах, я считал нечто действительно странное, случившееся
действительно на моих глазах.
— Herr scholast, — отвечал бургомистр, — я вполне
согласен с истиной, только что высказанной вами. И тем более,
что сам я именуюсь в грамотах города "Magister civium".
Впрочем, позвольте также узнать, что именно подразумеваете вы
под чем-то действительно странным, случившемся действительно на
ваших глазах?...
Так, говоря, они дошли до дома бургомистра и лишь подходя к
своему дому бургомистр узнал о проступке сторожа Фрунсберга из
Шмалькальдена. И он вернулся и отправился в магистрат, а к
вечеру сторожа повесили, потому что часы не останавливались со
времени короля Карла и король Карл завел их своими руками.
2
— Гомункулюс, — говорил Швериндох, поздней ночью ложась в
постель в доме бургомистра, — Гомункулюс, ты слышишь меня,
Гомункулюс. Я принят в доме бургомистра, я — учитель его сына,
но минет год и я должен буду вернуться в Вюртемберг с пустыми
руками. Я говорю тебе, а ты не слышишь.
Он с горечью смотрел на колбу, а в ней по-прежнему плавал
голенький человечек и во всех членах его тела видна была полная
беззаботность.
— Схоласт, — промолвила медная статуя воина, что стояла в
углу комнаты, отведенной схоласту, — каждую секунду я ощущаю
шлемом, как мимо меня протекает время и пройдет еще 600 лет,
прежде чем ты оживишь своего Гомункулюса.
— Рыцарь, — отвечал ночной колпак, с горделивым видом
сидевший на голове Швериндоха — опустите забрало и крепче
сожмите губы. Я говорю: нет ничего проще, как оживить
Гомункулюса.
— Я сплю, — сказал Швериндох, — я боюсь, что мне это
только снится.
— Ночь еще только что началась, — отвечал рыцарь, --
расскажите мне, что думаете вы об этом.
— Ночь приходит к концу, — сказал колпак, — еще не время
оживить Гомункулюса. Четыре странника еще не прошли
предназначенного им пути.
— Освальд Швериндох, баккалавр, magister scholarium — ты
спишь? — И он ответил сам себе: — Я сплю, но вижу странные
сны похожие на правду.
— Вижу лишь одного странника, — ответствовал рыцарь, — и
не знаю, спит он, или бодрствует. Ночь еще только что началась,
расскажите мне о том, как оживить Гомункулюса.
— Ночь приходит к концу, — повторил колпак, — но чтобы
оживить Гомункулюса, стоит лишь подыскать для него подходящую
по размеру душу.
— Это надо запомнить, — сказал Швериндох, натягивая одеяло
до подбородка, — это мне нужно запомнить.
И он уснул окончательно.
Бургомистра города Кельна звали Иоганн Шварценберг и он имел
сына Ансельма, школьника. На утро Швериндох дал первый урок
своему ученику.
— Sub virga degere, — сказал он, усаживаясь в кресло и
кладя подле себе огромную розгу, — sub virga — magistiri
constitutum essue.
Ансельм выкатил глаза и поглядел на него со страхом.
— Так, так, — сказал бургомистр, — точно, Herr Швериндох,
вы говорите святые истины.
— Ансельм, — продолжал учитель, — вот книга, которую ты
будешь читать вместе со мной.
Ансельм издал звук весьма неопределенный и во всяком случае
не вполне одобрительный.
— Первое, что ты должен будешь изучить, — продолжал
схоласт, — это наука грамматики. Septemplex sapientia
заключает в себе семь наук и на первом месте — грамматика.
— Точно — повторил бургомистр, с удовольствием поднимая
палец, — на первом месте — грамматика.
Gram. loquitur; dia. Vera docet; ih verba colorat.
Mus. canit; ar. numerat; geo ponderat; as colit astra.
Пропел Швериндох.
— Grammatica loquitur, — повторил он, — грамматика
читает.
Ансельм снова издал довольно гулкий звук, на этот раз
неясный по месту своего происхождения.
— Точно — сказал бургомистр, и с одобреньем посмотрел на
Ансельма, — точно, Ансельм, повтори ка.
— Способный мальчик, — вскричал Швериндох, — у него
удивительная память.
Ансельм повторял теми же звуками и так они занимались много
дней.
Однажды ночью схоласт сел на постели и принялся укорять
себя.
— День проходит за днем, скоро уж минет положенный срок, а
ты не достиг еще намеченной цели. К чему ведет тебя пребыванье
в доме бургомистра? Если память не изменила тебе, то ты должен
похитить для Гомункулюса небольшую, но добротную душу. Но у
кого же тебе похитить эту душу, схоласт?
Он сидел на кровати и чесал голову в недоумении.
— У бургомистра, — сказал колпак шопотом, — я отлично
знаю все качества характера бургомистра Шварценберга. Он в меру
чувствителен и в меру благороден.
— Я полагаю, — продолжал схоласт думать вслух — что лучше
всего похитить душу у бургомистра. Я его знаю. Он обладает
чувствительной и благородной душой. Но как это сделать? Какие
меры принять для этого, схоласт?
— Я думаю, щипцами для сахара, — сказал колпак, — щипцами
для сахара, бургомистр спит с полуоткрытым ртом.
— Эта мысль делает честь твоей сообразительности, схоласт.
Щипцами для сахара, поздней ночью.
— Ты присваиваешь себе мои мысли, — сказал колпак,
огорчившись.
Но схоласт повернулся на другой бок и уснул.
Дом бургомистра был очень велик и имел предлинные коридоры.
В начале каждого коридора горела свеча и всего в доме
бургомистра каждую ночь горело 17 свечей.
Схоласт зажег восемнадцатую, оделся и отправился по коридору
от комнаты, ему отведенной, до лестницы, над которой помещалась
комната бургомистра.
— Gloria tibi, Domine — сказал Швериндох, когда добрался
до этой лестницы, — самая трудная часть пути пройдена.
В одной руке он держал свечу, а в другой большие щипцы для
сахара. И в кармане имел еще свечу и еще щипцы, поменьше.
— Не торопись, схоласт, — говорил он, поднимаясь по
лестнице и, от дуновенья, в его руках колебалось пламя свечи.
Он поднялся и уже собирался проскользнуть в комнату
бургомистра, как вдруг на повороте он встретился с
Анной-Марией, молоденькой служанкой в доме. Она, увидев учителя
в таком странном виде, со свечой и со щипцами в руках, очень
удивилась, но сказала со скромностью:
— Добрый вечер, Herr Швериндох.
— Добрый вечер, — Анна-Мария, отвечал смущенный схоласт.
Так они стояли молча, покамест кто-то не затушил свечу. И
схоласт, хоть и не вернулся до утра в свою комнату, однако же
не дошел в эту ночь до комнаты бургомистра.
Но в следующую ночь он снова собрался итти и снова зажег
свечу и взял с собою щипцы для сахару и другие щипцы поменьше и
повторяя в уме молитвы, он добрался до комнаты бургомистра.
Маленькая лампочка горела над кроватью бургомистра и он
спал, полуоткрыв рот и вытянув вперед губы.
— Sanctum et terribile nomen ejus, — прошептал схоласт, --
initum sapientia timor domini.
Колпак плясал на его голове, потому что голова тряслась
неудержимо. Но он плясал от радости.
— Памятуя гостеприимство, — прошептал он на ухо
Швериндоху, — вы не должны бы были, разумеется, этого
совершать. Но Гомункулюс оживет, а пути судьбы неведомы нам
совершенно.
— Nisi dominus custodierat civitatem, — шептал схоласт,
наклоняя свечу и пытаясь осветить бургомистра, — frusta
vigilat, qui custoditeam.
— Щипцами для сахара, — говорил колпак, размахивая
кисточкой, — стоит только поглубже засунуть щипцы, покрепче
сжать их в своей руке, и вы, дорогой ученый, непременно
вытащите душу. И эта душа соединившись с вашим детищем узами
химических соединений, подарит миру нечто вполне
необыкновенное. Решайтесь, решайтесь, любезнейший Швериндох.
И видя что Швериндох уже просунул щипцы сквозь полуоткрытые
губы, он засмеялся и заплясал на его голове снова.
— Conquissabit capita — шептал схоласт, зажимая концы
щипцов и переступая охладевшими ногами — conquissabit capita
interra multorum.
И он потащил щипцы.
Душа бургомистра, со одной стороны как бы коренастая и
неуклюжая, с другой являла вид вполне очаровательный. Она
повисла на щипцах с необыкновенной легкостью и переливалась
всеми цветами радуги и не-радуги, при свете свечи и лампы.
Схоласт стянул с головы колпак, подхватил бургомистрову душу
другой парой щипцов и, не касаясь пальцами осторожно, уложил ее
на дно колпака. Затем бросился вон из комнаты.
Бургомистр перевернулся на другой бок и крякнул. Немного
погодя вздохнул с сожаленьем и опять крякнул. От сильного
дыханья ночник погас.
— Пока луна еще не побледнела и звезды на небе, — скорей!
Ученый, баккалавр, magister scholarium, скорее, скорее!
Он открыл колбу и вытащил из нее своего Гомункулюса. И
маленький человечек лежал перед ним с равнодушием и
спокойствием, и во всех органах его тела видна была полная
беззаботность.
Схоласт дрожащими руками открыл его рот, взял щипцами
бургомистрову душу и, сотворив новую молитву, попытался вложить
ее в Гомункулюса, подобно тому, как после урока с Ансельмом
вкладывал в футляр очки. И вдруг остановился с изумлением:
— Схоласт, — говорил Гомункулюс, — четыре странника не
прошли еще предназначенного им пути, а бургомистрова душа не
подходит для меня по размеру. Ступай в ад, ступай в ад,
схоласт, там много душ, и среди них ты найдешь для меня
подходящую.
Тут он умолк, и Швериндох опомнился от своего изумления.
Но душа уже воспользовалась этой минутой и из открытого
колпака улетела на небо.
— Anno domini, — сказал колпак, прыгал в руках схоласта от
огорчения. — Anno domini, ante lucem, vobiscum.
И тогда Освальд Швериндох вновь закупорил колбу, застегнул
свою тогу и, даже не успев одеть на голову колпака, отправился
прямо на дно, от крайней растерянности и огорчения, не получив
от бургомистра платы, следуемой ему за уроки, которые он давал
сыну бургомистра, Ансельму, школьнику.
И пятый странник захлопнул за ним крышку ящика и промолвил:
"А вот".
* Глава III. Путь сына стекольщика, именем Курт *
— Память мне говорит — будь тверд, а судьба говорит иное.
Я устал. Сегодня к ночи мне не дойти до Геттингена, а ночь
будет дождлива и пасмурна. О, сын стекольщика, будь тверд в
испытаниях.
Так он говорил с горечью, и по дороге гулял ветер, а на небе
зажигались звезды.
— Курт, если даже ты встретишь крестьянскую повозку, то
никакой крестьянин не позволит невидимому человеку отдохнуть на
своей повозке. Точнее: когда неловкий человек загораживает
собою свет, нужный для работы, ему говорят: — отойди, ты не
сын стекольщика.
Он шел неутомимо и к ночи пришел в Геттинген и, проходя
через городские ворота, повторял со вздохом:
— Память мне говорит — будь тверд, а судьба говорит иное.
В Геттингене философы не живут. Живут мастера, подмастерья
или просто почтенные бюргеры, и к философии у них наклонности
не имеется. День за днем проходит незаметно, и если бы не часы,
то геттингенцами вовсе не примечено было бы время.
Фрау Шнеллеркопф содержательница гостиницы на Шмиденштрассе,
не однажды говорила своему мужу, что жизнь в Геттингене за
делами продолжается не более, как час или два, на что Herr
Шнеллеркопф отвечал глубокомысленно "ho" и смотрел на часы.
Часы тикали, время шло предлинными шагами, сын стекольщика
также шел предлинными шагами, покамест не постучался у дверей
гостиницы.
Была поздняя ночь. Herr Шнеллеркопф уже спал, и его жена
пошла отворить двери.
— Кто стучит?
— Я, — отвечал сын стекольщика, — сын стекольщика,
уважаемая фрейлен.
— Я не фрейлен, — отвечала хозяйка, — что вам нужно?
— Переночевать в вашей гостинице, любезная фрау.
— Да, — отвечала хозяйка с достоинством, — фрау.
Подождите, я зажгу свечу и отворю двери.
Она вернулась с зажженой свечей и отворила двери.
— Благодарю вас, — сказал сын стекольщика и ступил шаг.
— Боже мой, — закричала хозяйка, — да где же вы? Я никого
не вижу.
— Вы вероятно страдаете глазами, — отвечал странник,
оборотясь к ней, — впрочем, действительно меня трудно
заметить. Вы совершенно справедливо отметили это печальное
обстоятельство.
— Что такое, — говорила фрау, поводя вокруг свечею, — вы
меня не испугаете. Я не пугливая женщина.
— Боже меня сохрани пугать вас, — отвечал сын стекольщика,
— я человек грустного характера и тверд в испытаниях. Надеюсь,
вы не будете возражать мне, что твердость есть одно из лучших
качеств моего характера.
— Помилуйте, — возразила хозяйка, — твердость, конечно,
качество, но вы явились сюда в столь странном виде...
— Теченье судьбы скрыто от людей, — в свою очередь
возразил сын стекольщика, — но я уверяю вас, что я совершенно
невиновен в том, что мой отец слишком любил свое ремесло.
— В таком случае я не могу пустить вас в мой дом, --
продолжала хозяйка, по-прежнему размахивая дрожащей свечей в
воздухе.
— Любезная хозяйка, — сказал сын стекольщика, — вы не
можете уверить меня в том, что имеете столь жестокое сердце. Я
очень давно в пути, я устал, и вы не можете оставить меня за
дверьми вашего почтенного дома.
Фрау Шнеллеркопф задумалась.
— Хорошо, — сказала она, наконец, я провожу вас в комнату,
но только, пожалуйста, с утра примите ваш настоящий вид.
— Увы, — отвечал странник, — увы, любезная фрау, вы
никогда не увидите меня в моем настоящем виде, потому что я
имею только один — ненастоящий — вид, и в нем я совершенно не
поддаюсь описанию.
Фрау Шнеллеркопф проводила своего постояльца в отведенную
ему комнату, пожелала ему доброй ночи и озадаченная этим
странным происшествием, вернулась к мужу.
Herr Шнеллеркопф крепко спал, но разбуженный женой выслушал
ее внимательно, сел на постели и сказал с сожалением: "ho".
На утро сын стекольщика бродил по городу Геттингену, с
печалью глядел вдоль узких улиц и снова говорил сам с собой.
— Я ищу осязаемое ничто. Оно не покажется на этой узкой
улице. А если бы оно и попалось мне навстречу, я все равно не
узнал бы его, потому что я его никогда не видел.
Он тихо шел, внимательно разглядывая почтенных бюргеров и
полных фрау, что попадались ему навстречу.
— Курт, Курт, — снова говорил он, — на что ты тратишь
свою злосчастную жизнь? День проходит за днем, минута отлетает
за минутой.
Тут он наткнулся на седого старика с длинной палкой в руках,
который шел по левой стороне улицы, высоко задрав голову и
что-то пристально разглядывая на совершенно безоблачном небе.
— Невежа, — спокойно сказал старик, не опуская головы, --
мерзавец, не уважающий старости и ученых познаний во всех
областях науки.
— Простите, Herr, — отвечал сын стекольщика, несколько
озадаченный, — но вы немного ошиблись в вашем, поразительно
полном определении моего ума и характера. Мой характер имеет
твердость во всех испытаниях жизни, а что касается ума то он
проникает в самую суть человеческого познания.
— Не вижу, — сказал старик, еще выше задирая голову, — не
вижу, ибо слежу невооруженным глазом за звездой Сириус,
совершающей сегодня свой обычный путь по ниспадающей параболе.
— Не вижу, — в свою очередь ответил странник, в свою
очередь задирая голову, — небо совершенно безоблачно и ясно.
— Что ты можешь увидеть, — с презрением отвечал старик --
звезду Сириус можно увидеть лишь по личному с нею уговору.
— Если память мне не изменяет, — сказал сын стекольщика,
— то кроме Сириуса по личному уговору можно увидеть Большую
Медведицу и Близнецов.
— Левая лапа Большой Медведицы не поддается уговору, — с
важностью продолжал старик, — что же касается головы и
остальных лап, то ты не ошибся.
— Я не ошибся и относительно Близнецов?
— Что касается Близнецов, то это вопрос чрезвычайно
спорный. На собрании астрологов в Бренне, Близнецы были
признаны достойными уговора. Вообще же говоря, прохожий, ты
можешь за мною следовать до вечера. Вечером я опущу голову,
увижу тебя, и мы подробнее поговорим об этих занимательных
вопросах.
— Я очень боюсь, — отвечал сын стекольщика, — я очень
боюсь, любезный астролог, что меня и по уговору нельзя увидеть.
Я в этом отношении гораздо неподатливее левой лапы благородного
созвездия.
— Пустое, — сказал старик, — в твоей речи я замечаю
логическую ошибку. Большая посылка не соответствует выводу. Ты
не есть звездное тело. Следовательно, тебя можно увидеть без
всякого уговора.
— Дорогой астролог, — возразил сын стекольщика, — я
советую вам убедиться в истине моих слов вооруженным глазом.
Что же касается вашего предложения пробыть с вами до вечера, то
я не вижу в этом прямой необходимости. Я буду сейчас смотреть
на Сириус, а вы смотрите на меня. Посмотрим, кто из нас скорее
что-либо увидит.
— Бездельник, — возразил астролог, — не отвлекай
скромного ученого, от его высоких занятий. К тому, же если бы
даже я и пожелал согласиться с тобой, то я все равно не мог бы
опустить головы, потому что у меня затекла шея.
Сын стекольщика прислонил к его глазам руку и сказал,
смеясь: "Вот вам ясное доказательство моих слов" — и другой
рукой с силой дернул его за бороду.
— Парабола! — закричал старик, — ты заставил меня
упустить нисхождение!
— Я прошу прощения за мой дерзкий поступок, — отвечал сын
стекольщика, — но взгляните на меня. Видите вы что-нибудь!
— Я ничего не вижу, — возразил астролог с спокойствием, --
но не сомневаюсь, что мог бы увидеть тебя по уговору.
Вокруг них собралась толпа.
— Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума, --
сказал один бюргер другому и выпучил глаза на астролога, — он
стоит посреди улицы и разговаривает сам с собою двумя голосами.
— Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума --
сказал второй бюргер третьему и так же выпучил глаза на
астролога, — в его руках шляпа и палка, одежда наброшена на
плечо, и он говорит сам с собой двумя голосами.
Но в это время виновники странного приключения последовали
далее по Геттингенским улицам.
— Если память мне не изменяет, — начал старик, когда они
добрались до его дома и уселись в кресла, — то ты ученик
знаменитого ученого и философа Гебера.
— Старик принимает меня за кого-то другого, — подумал сын
стекольщика и сказал: — Точно, Herr Astrolog я ученик Гебера.
— Давно-ли ты оставил своего благородного учителя? --
продолжал старик.
— Недавно, — отвечал странник с некоторым сожаленьем в
голосе, — недавно, всего лишь года два тому назад.
— Года два тому назад? — вскрикнул астролог, — это
странно. Гебер уже 8 лет как умер.
— Я не могу ответить на ваше ошибочное заключение — сказал
странник, — потому что вы, несмотря на то, что я оказал вам
уважение, которое я питаю ко всем лицам старческого или
дряхлого возраста, повернулись спиной ко мне и к моему креслу.
— Странник, — отвечал астролог и на этот раз действительно
повернулся к нему спиной, — тебе должно быть известно, что
зрение у астрологов вообще не отличается остротою. Кроме того,
тебе, как ученику Гебера, ведомы многие тайны нашей священной
науки. Твое исчезновенье есть, конечно, прямое следствие
занятий магией и астрологией.
— Не совсем, — отвечал сын стекольщика, делаясь вдруг
необыкновенно мрачным, — не совсем. Мое исчезновенье есть
прямое следствие слишком сильной любви моего отца к своему
ремеслу.
— Непонятно, — сказал старик, — значит, твоему отцу были
известны эти тайны?
— Мой отец, — начал сын стекольщика, — был стекольщик. А
моя мать, дорогой астролог, была пугливая женщина. Он так любил
свое ремесло, что каждую неделю выбивал все окна в нашем
маленьком доме, исключительно для того, чтобы вставить новые
стекла, а что касается будущего ребенка, то не хотел иметь
никакого другого, кроме как в совершенстве похожего на свое
ремесло. Не знаю, как это случилось, но родился я, родился сын
стекольщика, и я родился, увы, совершенно прозрачным. Это
обстоятельство однажды заставило моего отца вставить меня в
раму. По счастливой случайности эта рама находилась в комнате
доктора Иоганна Фауста, и вот так я познакомился с знаменитым
ученым, который руководил мною во время всей моей дальнейшей
жизни.
— Фауст? — сказал старик, — не помню.
— И он, любопытствуя, научил меня многим наукам. Я брожу по
многим городам нашей страны, но через год я должен вернуться в
Вюртемберг. До сих пор я не придумал еще каким путем итти мне к
моему открытию.
— Что же ты ищешь?
— Осязаемое ничто.
— Осязаемое ничто? — повторил старик, — но что значит
осязаемое ничто, и для чего ты его ищешь?
— Я ищу его, — отвечал странник, — для того, чтобы
убедиться, что осязаемое ничто ничего не значит.
— Известно-ли тебе — с глубоким убежденьем начал старик,
— что я теперь не только не знаю худ ты, или толст, высок или
мал, но даже имеешь ли ты голову на плечах?
— Имею, — отвечал сын стекольщика, поднимая руку и
ощупывая голову, — имею. Я ее осязаю.
— Осязаешь?
— Осязаю, — сказал сын стекольщика и задумался надолго.
Задумался и старик. Но они ничего не придумали, потому что
пятый странник уже держал открытым ящик для кукол.
Вечером же старик сказал сыну стекольщика:
— В городе Аугсбурге живет некий Амедей Вендт. Явись к нему
и скажи, что тебя послал астролог Лангшнейдериус, и он направит
твои шаги по отысканию искомого.
— В путь, в путь! По дороге ветер. С неба сумерки, и
зажигаются звезды.
— Память мне говорит — будь тверд, — а судьба говорит
иное.
Так он говорил, повторяя эти слова снова и снова, пока не
добрался до города Аугсбурга.
Он долго искал Амедея Вендта в этом городе, но не нашел его,
да и не мог найти, потому что Амедей Вендт родился ровно через
200 лет, после его путешествия.
Тогда он сел на камень и горько заплакал. А на утро он
пустился в дальнейший путь.
Из Аугсбурга в Ульм, из Ульма в Лейпциг, из Лейпцига в
Кенигсберг, из Кенигсберга в В
...Поділитися у соцмережах
