Пьер Буль
Рассказы.
1. Бесконечная ночь.
2. Когда не вышло у змея.
3. Любовь и невесомость.
Пьер Буль. Бесконечная ночь
Меня зовут Оскар Венсан. Я холостяк. У меня небольшая книжная лавка в
квартале Монпарнас. Мне недавно исполнилось пятьдесят лет. Я, как и все,
участвовал в войне. На мой взгляд, одной войны вполне достаточно для
человеческой жизни.
Я много читаю. Меня интересуют новинки науки, литературы и философии.
Иногда я размышляю над проблемой существования, и это вполне удовлетворяет
мою потребность в таинственном. Меня восхищает изобретательность ученых,
которые сумели расколоть атомное ядро. Легкая дрожь восхищения охватывает
меня, когда я подумываю, что родился в этом веке.
Только и только случаю обязан я тем, что окунулся в это необыкновенное
происшествие. Я не испытываю за это чувства благодарности к случаю, но и
не проклинаю его. Я немножко фаталист. Но мне бы очень хотелось знать, как
я сумею из этого выбраться.
История эта началась вечером 9 августа 1949 года. Я сидел на террасе
"Купола". У меня уже вошло в привычку бывать здесь в летние дни, попивая
свежее пиво и разглядывая прохожих. Так было и на этот раз. Передо мною
лежала развернутая газета, и, когда я уставал смотреть на прохожих, я
опускал глаза, чтобы прочесть несколько строк.
Я подумывал о том, что все шло не так уж плохо.
Именно в этот момент в мою жизнь вошел бадариец, вошел с той
властностью, которая свидетельствовала о его незаурядной личности.
Уже несколько минут мое внимание было привлечено человеком, который три
раза проходил мимо моего стола, в упор разглядывая посетителей. Он был
облачен в красную римскую тогу: эта деталь меня поразила куда меньше, чем
что-то странное и совершенно новое в его лице: может быть, благородство
его черт? Быть может, его высокий и величественный лоб или олимпийский
изгиб его носа? Или, возможно, бронзовый цвет кожи, подобного которому я
никогда не встречал? Значительно выше среднего роста, он странным образом
напоминал мне египетского бога, который облачился бы вдруг для забавы в
римскую тогу.
Я наблюдал за его движениями. Он снова медленно прошел передо мной,
ступая несколько неуверенно; можно было подумать, что он заблудился и не
решается спросить дорогу. Наконец он, по-видимому, принял решение и сел за
соседний столик. Официанту, который подошел к нему, он показал на кружку,
стоявшую передо мной, движением, которое должно было означать: "то же
самое". У него был растерянный вид. Я заметил, что этот человек привлек не
только мое внимание: недалеко от меня сидел невысокий господин в очках, с
лысым черепом, который буквально пожирал его глазами.
Человек с бронзовой кожей отпил глоток пива, и на лице его появилась
гримаса отвращения. Он задумался и долго молчал, потом посмотрел на меня.
- О друг, - сказал он серьезно, - не согласишься ли ты оказать мне
чрезвычайную любезность и сказать, который теперь век?
- Простите? - ответил я.
- Я был бы тебе очень признателен, - продолжал он, - если бы ты назвал
мне номер этого века.
Изумление, в которое меня поверг этот вопрос, вряд ли могло быть
смягчено следующим обстоятельством: незнакомец говорил на латыни. Я
неплохо знаю этот язык, так что без труда понимал незнакомца и мог ему
отвечать. Мы вели разговор на классической латыни, и теперь я передаю его
с возможной точностью.
Сначала я подумал, что имею дело с любителем глупых шуток. Но его
подчеркнутая вежливость вынудила меня отвергнуть это предположение. Тогда,
быть может, сумасшедший? Как бы то ни было, я решил говорить ему в тон.
- О гражданин, - сказал я, - с великим удовольствием я отвечу тебе. Мы
живем в середине двадцатого века. Точнее, в тысяча девятьсот сорок девятом
году.
На лице незнакомца появилось выражение горестного изумления. Он с
упреком посмотрел на меня и сказал:
- О друг, кто внушил тебе мысль издеваться над человеком, который
прибыл сюда из другого времени и потому совсем одинок здесь? Я отлично
знаю, что сейчас вовсе не тысяча девятьсот сорок девятый год, как говорит
твой лживый язык, ибо, если мои расчеты точны, я покинул королевство
Бадари около восьми тысяч лет назад. А у нас в это время был уже
девятитысячный год.
Я много раз слышал, что нельзя спорить с душевнобольными. Этот, видимо,
помешался на том, что живет в другом веке. Я вспомнил, что читал как-то
статью о недавнем открытии Брайтоном развалин древнего города Бадари. Я
заинтересовался тогда удивительной цивилизацией, о которой узнали
благодаря раскопкам этого ученого. Вероятно, подобное же чтение помутило
разум этого бедняги.

Я отвечал не спеша, все время в одном тоне.
- Я не спорю, о незнакомец, против твоих слов о необычайной древности
великолепной бадарийской цивилизации. Однако - и в этом я призываю в
свидетели богов - у меня не было и мысли смеяться над тобой. Мои слова
означали только, что у нас теперь тысяча девятьсот сорок девятый год по
христианскому летоисчислению. Тебе, несомненно, известно, о мудрец, что
время относительно. Поэтому мы можем одновременно жить в двадцатом веке от
рождества Христова и восемнадцатитысячном году или около того, если начало
летоисчисления будет у нас общим с жителями просвещенного и прославленного
города, о котором ты говоришь.
Эти слова его успокоили. Он погрузился в глубокое раздумье, занявшись,
по-видимому, сложными вычислениями.
- Друг, - сказал он наконец, - прости мне, что я усомнился в твоем
чистосердечии; но ты не посетуешь на меня, если узнаешь, какую сложную
проблему приходится мне решать. В знак доверия я хочу раскрыть тебе мою
тайну. Я не думаю, что это заставило бы усомниться во мне ученейшую
Академию, которая послала меня сюда. К тому же я вижу на твоем лице
признаки некоторого слабоумия, которое является для нас гарантией
надежности человека. Прости мне мою откровенность; впрочем, эта черта
присуща всем бадарийцам. Узнай же то, что не укрылось бы от тебя, будь ты
более проницательным: я путешествую во времени. Меня зовут Амун-Ка-Зайлат.
Как я уже сказал тебе, я прибыл сюда из прославленного города Бадари. Я
покинул его несколько минут назад по моему времени, что составляет
примерно восемьдесят веков времени земного. Я ученый королевского научного
института, и мне было поручено испытать машину времени; продолжительность
путешествия установлена нашим ученейшим институтом. Один из моих коллег
уже проводил опыты небольшой длительности. Он достиг эпохи римлян, которую
мы изучили совсем неплохо. Теперь ты понимаешь, почему я с легкостью
говорю на латыни. Я облачился в одежду той эпохи, полагая, что, быть
может, тога, как и язык, сохранилась в течение веков; увы, я заблуждался.
Я установил машину на двадцать тысяч лет вперед; пока это наибольший срок,
на который мы можем перемещаться. По пути я понял, что эта протяженность
не может быть преодолена сразу. Тогда я решил сделать промежуточную
посадку и несколько минут назад остановился здесь, в эпохе, которая, я
полагаю, отстоит от нашей примерно на восемь тысяч лет. Впрочем, я не
уверен в своих расчетах и хотел бы проверить их.
Как бы нелепо это ни выглядело, я начинал верить, что он говорит
правду. По мере того как он говорил, сомнения в отношении его душевного
состояния исчезали. Теперь мною овладело лихорадочное возбуждение,
которое, быть может, доказывало лишь слабость моего собственного разума.
Итак, говорил я себе, передо мной подлинный, настоящий бадариец, один из
тех, историческое существование которых доказывал Брайтон в своем труде
"Цивилизация Бадари". Поистине чудо: я избран в свидетели необыкновенного
события! Путешествие во времени! Возможно ли - сбывается фантазия Уэллса!
Тысячи вопросов одолевали меня.
Между тем незнакомец продолжал:
- О сын мой, мне понятно твое удивление. Тебе, вероятно, ничего не
известно о чудесной цивилизации Бадари. Наверное, в течение восьмидесяти
веков, которые протекли на Земле за несколько минут моего путешествия...
Хладнокровно выслушать эту гипотезу, пусть даже высказанную на
классической латыни, было бы сверх моих сил. Я предложил незнакомцу сесть
за мой столик и выпить вместе в честь благополучного прибытия и нашей
встречи. Он не заставил себя упрашивать. Я спросил, чего бы ему хотелось.
Он ответил, что ни за что на свете не притронется к омерзительному пойлу,
которое только что приносил ему этот раб, но что ему показался очень
приятным на вкус напиток, доставленный несколько дней назад (считая по его
времени) из римской эпохи. Напиток этот был рубинового цвета, и римляне
называли его vinum. Я заказал две бутылки отменного бургундского.
Он отпил большой глоток, кивнул одобрительно и серьезно сказал:
- Этот напиток согревает и приятен на вкус. Перед возвращением я возьму
с собой четыре сосуда.
Я опустошил один за другим четыре стакана и попросил бадарийца
продолжить рассказ.
- Я говорил тебе, - сказал Амун-Ка-Зайлат, - что за восемьдесят веков,
которые протекли на Земле в течение нескольких минут моего путешествия,
замечательная бадарийская цивилизация, по всей вероятности, исчезла. Твое
изумление мне понятно, ибо столь же вероятно, что наши величайшие открытия
тоже погибли. Уже римляне ничего не знали о них. В частности, наша
хитроумнейшая машина времени им не была известна. Я не думаю, чтобы ее
изобрели впоследствии.

Я подтвердил, что путешествие во времени практически нам никогда не
представлялось возможным.
- О Амун-Ка-Зайлат, - сказал я, - эти перемещения во времени кажутся
мне самым изумительным достижением человечества, и я понимаю теперь, что
мы еще просто дети, несмотря на огромные успехи нашей науки. Однако наш
век не столь невежествен, как ты полагаешь. Я знаю кое-что о бадарийской
цивилизации. Пусть люди не сохранили памяти о ней; наши ученые принялись
за ее изучение. Недавние раскопки открыли для нас это славное прошлое.
Узнай же, что твой город был разрушен шесть с лишним тысяч лет назад и
погребен под песками. Теперь наши отважные первооткрыватели раскапывают
его развалины.
- Возможно ли? - воскликнул Амун.
- Они находят там глиняные черепки, бронзовые кинжалы и скелеты с
искривленными конечностями. Но не найдено никаких следов тех открытий, о
которых ты говоришь. Мы решили, что вы были земледельческим народом. Нам
известно, что вы умели создавать восхитительные статуэтки из слоновой
кости, обрабатывать перламутр и чеканить на меди; но никто и не
подозревает, что ваша наука достигла таких высот, о чем я могу теперь
засвидетельствовать.
- Что ж, в этом нет ничего удивительного, если подумать. Вполне
естественно, что грубые предметы, о которых ты говоришь, сохранились в
течение веков. Но наша прекрасная техника создавалась из материалов куда
более хрупких, чем медь и бронза... Ты никогда не слышал о волнах и
радиации? Вы не умеете передавать энергию с помощью этих невидимых
посредников?
Я ответил ему, что умеем и что мы даже достигли в этой области
значительных результатов. Я охотно описал ему устройство наших радио- и
телестанций.
- Значит, - заметил он, - ты понимаешь, что главный элемент ваших
устройств нельзя пощупать. Предположи теперь, что секрет этих передач с
помощью волн будет утрачен и что будущий завоеватель обнаружит обломки тех
аппаратов, которыми ты теперь так гордишься. Ведь он не сможет догадаться,
какую практическую цель вы преследовали, создавая эти аппараты. Он решит,
что имеет дело с образцами декоративного искусства. Точно так рассуждают
ученые твоего века, когда они раскапывают осколки ваз и металлические
обломки, на которых выгравированы непонятные символы... Но я вижу, что в
области познания вы еще грудные дети. Основной чертой наших последних
научно-технических достижений является простота. В частности, машина,
которая доставила меня сюда, снабжена очень сложной радиационной системой,
но ее несущая часть совсем не велика. Взгляни на нее. Ничего
удивительного, что столь заурядный на вид механизм оказался незамеченным.
Он вынул из кармана небольшой матово-белый предмет почти эллиптической
формы с клавиатурой, состоящей из кнопок и рычажков; казалось, этим
ограничивалось устройство механизма. В этот момент я заметил, что
маленький человек в очках, о котором я упоминал, наклонился вперед и
смотрит на нас с огромным любопытством. Он сидел совсем недалеко и
наверняка слышал большую часть нашего разговора. Бадариец поспешно спрятал
предмет в карман.
- Нет нужды говорить, друг, что я оказал тебе высочайшее доверие. Эта
вещь для меня сейчас ценнее всех ваз из королевской сокровищницы. Я не
намерен задерживаться в твоей эпохе. Мне нужно достигнуть
двадцатитысячного года, который является целью моего путешествия, и потом
вернуться домой... Но ты сказал, что божественный город Бадари давно уже
мертв?
- Разве тебе это неизвестно? - ответил я по размышлении. - Разве ты,
совершая свое путешествие, не был свидетелем его агонии и медленного
угасания в течение веков? Разве ты не был свидетелем собственной смерти?
Разве ты не видел, как твой прах поместили в одну из тех изящно
раскрашенных урн, которые теперь восхищают нас?
- Чтобы наш разговор не шел попусту, - ответил бадариец, - мне бы
хотелось дать тебе некоторые разъяснения в отношении наших методов. Тогда
отпадут многие вопросы, которые, прости, друг, кажутся мне глупыми... Но
поскольку мы познакомились, не можешь ли ты назвать мне теперь свое имя?
Называть людей с помощью таких выражений, как "О друг" или "О незнакомец",
мне кажется утомительным. Это тоже позаимствовано мною у римлян.
- Меня зовут, - ответил я, - Оскар Венсан.
- Мммдаа... ладно... Все-таки, если это не обидит тебя, я по-прежнему
буду обращаться к тебе "о друг". Я хотел только сказать, что твои
представления о путешествии во времени совершенно инфантильны. Слушай же.
Мы сидели друг против друга в атмосфере вечернего Монпарнаса,
обвеваемые нежным ветерком. Я настолько был увлечен рассказом бадарийца,
что совсем забыл о еде. Было девять часов. В бутылках ничего не
оставалось. Я хотел заказать новые, когда маленький человек в очках
поднялся с места и, к моему глубочайшему изумлению, обратился к нам
по-латыни.

- О граждане, - сказал он, - простите, что я нарушаю вашу беседу. Не
обвиняйте меня в нескромности за то, что я слушал ваш разговор. Твои
манеры меня поразили, о предок, едва только я увидел тебя. Я не мог не
прислушаться к твоим словам. Они настолько взволновали меня, что я не
удержался и слушал до конца. Не проклинайте же меня, но возблагодарите
случай, который сделал возможной эту встречу, возблагодарите непостижимую
привязанность людей к прошлому, которая побуждает изучать в школах латынь
даже в наши дни... Но что там! Я должен сказать в _мои_ дни, ибо, о
благородные незнакомцы, мы с вами люди _разных эпох_. Насколько бы
чудесным вам это ни показалось, знайте же, друзья, что перед вами еще один
путешественник во времени. Но я прибыл сюда из далекого будущего. Ни
одному из вас невдомек мое существование, ибо, да будет известно тебе,
парижанин, и тебе, бадариец, я должен родиться только через
десять-двенадцать тысяч лет; я не могу сказать точнее, ибо, как и ты, о
мой предок Амун, я приземлился в этой эпохе случайно, после того как
установил, что не смогу сразу преодолеть протяженность в двести веков, на
которую был установлен мой механизм, и должен сделать промежуточную
остановку.
Друзья, перед вами доктор Джинг-Джонг, один из прославленных ученых
республики Перголия... но, увы, нам ничего не известно о Перголезской
республике, потому что страна, которая станет свидетелем моего
блистательного успеха, пока еще скрыта под океаном, именуемым в твое
время, о парижанин, Тихим. Знайте же, что мне поручено... я хотел сказать:
мне будет поручено Перголезской академией предпринять научное путешествие
в прошлое, используя наше последнее достижение - машину времени.
Длительность путешествия будет установлена в двести веков земного времени.
По моим расчетам, я должен достигнуть замечательной бадарийской эпохи, с
которой нас познакомила наша наука. Незначительное обстоятельство вынудило
меня сделать здесь промежуточную посадку. Но я счастлив, ибо это позволило
мне сразу же познакомиться с двумя различными эпохами.
Я прибыл сюда пять дней назад по твоему времени, парижанин. Я обменял
свою одежду на другую, которая здесь не бросается в глаза. А вот моя
машина.
Он показал овальный предмет, похожий на тот, что я видел у Амуна.
- О божественный Джинг-Джонг, - начал я.
Но я вынужден был остановиться, настолько я был потрясен. Я сделал знак
гарсону и показал перголезцу место за нашим столом; моих сил хватило ровно
настолько, чтобы спросить его, что он предпочитает выпить. Он ответил, что
напиток, именуемый коньяк, во всех отношениях его удовлетворяет.
- Он напоминает мне, - добавил он, - напиток, который у себя дома я пью
постоянно... Я хотел сказать: буду пить. В самом деле, я еще не привык к
жизни за десять тысяч лет до своей эпохи, и я прошу у вас прощения за
путаницу, которую вношу из-за этого в разговор... Если ты позволишь, я
хотел бы коньяк и немножко газированной воды.
Я заказал бутылку коньяку и сифон газированной воды и принялся
разглядывать нового знакомца. Он был маленького роста, совершенно лыс и
одет в аккуратный черный сюртук. Глаза его горели дьявольским огнем, и мое
внимание, несомненно, привлек бы его череп необыкновенной величины, если
бы не бадариец. После появления маленького человека он еще не произнес ни
слова. Казалось, он недоволен.
Одним глотком я выпил стакан коньяку и немножко пришел в себя.
- Господа, - начал я, - ...прошу прощения, джентльмены... Я хочу
сказать: о ученейшие! Ты, знаменитейший из бадарийцев, и ты, который своей
славой затмил... затмишь самых прославленных перголезцев! Этот вечер
ознаменован величайшим событием в моей жизни, и я благодарю провидение за
то, что оно позволило мне стать свидетелем настоящих чудес. Я чувствую
себя недостойным и, краснея от стыда, склоняюсь перед твоей необычайной
мудростью, Амун-Ка-Зайлат, и мудростью, которая достанется в удел тебе,
Джинг-Джонг. Но сжальтесь над непросвещенностью этого века, который, как я
замечаю, является чем-то вроде мрачного средневековья. Я заклинаю вас дать
мне некоторые разъяснения. Ведь со дня твоей смерти, бадариец, живший
восемь тысяч лет назад, прошло по меньшей мере семьдесят девять веков. Как
же ты можешь находиться здесь, перед моими глазами?
- Я постараюсь удовлетворить твое любопытство, но вопросы, которые ты
задаешь, свидетельствуют о твоем крайнем простодушии. Позволь же мне
начать сначала, что я и собирался сделать, когда нас прервал перголезский
ученый... и ты, мой прапраправнук, выслушай мой рассказ, после чего я буду
счастлив выслушать твой.
Доктор Джинг-Джонг кивнул в знак согласия, после чего бадариец
продолжал:
- Уже несколько десятков лет назад нашими учеными была установлена
теоретическая возможность ускоренного перемещения во времени. Один из
наших ученых доказал, что время не является однородным и что для
индивидуумов, находящихся в разных системах, скорость его относительна и
определяется самой системой... Но скажи мне, парижанин, достаточно ли ясно
я выражаюсь?

- Продолжай, эта теория мне знакома. Один из наших ученых сделал
аналогичное открытие.
- Итак, возможность (повторяю, теоретическая) жить во времени, отличном
от земного, была признана; но для ее осуществления требовалось достигнуть
скорости, близкой к скорости света. Я приведу пример, который ты сможешь
понять; его всегда приводят нашим школьникам. Если путешественник
отправится с нашей планеты со скоростью в двести девяносто девять тысяч
девятьсот восемьдесят пять километров в секунду и пробудет в путешествии
два года, то к его возвращению на Земле пройдет двести лет...
- Мне это известно, - сказал я, гордясь своими познаниями. - Профессор
Ланжевен прославился...
- Прекрасно. Но не перебивай меня. Теперь я расскажу тебе о том, чего
ты не знаешь.
Эта истина оставалась чисто теоретической до того дня, когда был открыт
до смешного простой способ, дающий возможность человеческому телу без
всякого вреда двигаться со скоростью, близкой к скорости света. С тех пор
путешествие во времени - правда, только в определенном направлении - стало
практически осуществимым. Мы научились посылать своих гонцов в последующие
эпохи. Достаточно для этого забросить их в пространство и, едва они
достигнут необходимой скорости, немедленно вернуть их на Землю. Я
выражаюсь весьма схематически. На самом деле такой путешественник сразу же
выпадает из-под нашего контроля, поскольку он оказывается в другом
времени. Поэтому мы даем ему точные предварительные инструкции и заранее
подвергаем специальному обучению.
Десять человек были таким образом "запущены", и совсем недавно
возвратился первый из них. Его маршрут был рассчитан таким образом, чтобы
на Землю он вернулся через двадцать пять лет нашего времени, то есть через
несколько секунд своего собственного. Он чувствует себя отлично и был
очень удивлен, когда оказалось, что он с сыном теперь одного возраста. Что
до остальных, то мы пока ничего не знаем о их судьбе.
В самом деле, если ты внимательно следил за мной, то наверняка заметил,
что наши первые опыты страдали от одного существенного недостатка. Наши
посланцы могли достигнуть какой угодно эпохи земного времени, но
возвратиться оттуда они бы не смогли. Изобретение оставалось
несовершенным. Наш посланец мог пользоваться благами прогресса,
достигнутого человечеством за время его путешествия, но поделиться с нами
своими знаниями он не смог бы до тех пор, пока... мы не встретились бы с
ним, прожив определенное время и достигнув тех же самых знаний. Такое
положение нас не устраивало. И вот самые изобретательные умы Бадари
принялись за разрешение этой проблемы.
Я горжусь тем, что вложил свой вклад в это большое дело. Мы научились,
наконец, путешествовать через века в обратном направлении. Некоторые
ученые полагали, что это невозможно, ибо считали время необратимым. На
самом деле это не так. Я не буду вдаваться в подробности и не стану
рассказывать о технике этого дела - ты, парижанин, меня не поймешь; что
касается тебя, перголезец, то само твое присутствие здесь свидетельствует
о том, что наше изобретение было вновь открыто через века. Если я захочу
возвратиться в Бадари, мне понадобится только передвинуть небольшой
рычажок. Я устремлюсь тогда со сложной скоростью в соответствии с
воображаемой временно-пространственной протяженностью. Я достигну своей
эпохи, двигаясь во времени в обратном направлении. Наши предыдущие
эксперименты были успешны, и, как я уже говорил тебе, наш посланец
возвратился с интереснейшими свидетельствами о Римской империи.
Я слушал бадарийца внимательно, стараясь не упустить ни слова.
Джинг-Джонг довольствовался тем, что временами одобрительно кивал головой.
Когда Амун-Ка-Зайлат умолк, он воскликнул:
- Да будет прославлена мудрость перголезцев, воскресивших эти чудеса!
Меня мало что удивило в твоем рассказе, бадариец. Мы тоже открыли... то
есть откроем способ для достижения баснословных скоростей. Нам тоже станет
известен принцип усложненных перемещений и воображаемых протяженностей.
Единственная разница между твоим экспериментом и моим, о предок,
заключается в направлении путешествия. Мы решили совершить путешествие в
прошлое. Итак, после точной установки машины я отправляюсь в бадарийскую
эпоху, унося с собой надежды и энтузиазм всех перголезцев. Я отправлюсь в
путь через двенадцать тысяч лет. Я прибыл сюда пять дней назад после
путешествия, занявшего несколько часов...
Выражения "сложная скорость" и "воображаемая протяженность" мне еще
были под силу; но от этого беспрерывного смешения прошлого, настоящего и
будущего у меня начиналась нервная дрожь. Я заказал еще несколько бутылок.

- Простите, друзья, что я прерываю вас, - взмолился я, - но мне нужно
какое-то время, чтобы освоиться. Не торопитесь, пожалуйста, меня изумляет
каждое ваше слово... Итак, - продолжал я, пытаясь сосредоточиться, - ты
уверяешь, Амун-Ка-Зайлат, что сможешь отправиться против течения времени и
возвратиться в эпоху, из которой ты прибыл?
- Совершенно верно.
- И потом, когда ты умрешь, твое перемещение во времени еще будет
продолжаться в будущем? Стало быть, люди моего века, например, могут
видеть тебя живым уже после твоей смерти?
- В этом нет никакого сомнения, - ответил бадариец.
- А почему бы нет? - добавил Джинг-Джонг. - Ведь меня ты видишь задолго
до моего рождения.
- Действительно, - пробормотал я в задумчивости, - я об этом не
подумал... Но как же тогда... разве не ты мне сказал, что ты _сейчас_
жив?.. Ведь в таком случае прав как раз я, и ты наверняка мертв.
- О парижанин, твое вино прекрасно, но голова у тебя поистине слоновья.
Ведь все это очень просто: для тебя я мертв, но относительно моего
собственного времени я жив, поскольку я существую. Моя смерть находится в
МОЕМ БУДУЩЕМ и одновременно в ТВОЕМ ПРОШЛОМ. Если тебе так больше
нравится, что ж: я умер немногим менее твоих восьмидесяти веков назад. В
этом нет никакого противоречия.
- Да... да... Но предположим, что ты совершил путешествие всего лишь на
два года вперед (я имею в виду два земных года). Ты останешься там
несколько дней, а затем вернешься назад и будешь жить изо дня в день; если
я правильно понял, через два года ты должен будешь встретиться с самим
собой во времени, которое ты уже прожил... то есть которое ты проживешь
два года назад... Я хочу сказать, два года спустя.
- Это неоспоримо, и такая встреча с самим собой - одна из удивительных
деталей, связанных с подобными путешествиями. Совершенно очевидно, что в
случае замкнутого цикла со слабой амплитудой, возвратившись назад и живя
затем нормально, то есть в земном времени, я должен оказаться перед
собственными глазами, точно так же, как сейчас нахожусь перед тобой.
- Непостижимо! - вскричал я, почти теряя рассудок. - Но ты,
Джинг-Джонг, когда ты родишься... Когда ты будешь рожден... Когда ты
должен будешь родиться... и если ты возвратишься в эти края, узнаешь ли ты
Париж, который ты должен будешь посетить... да, который ты посетишь
примерно за двенадцать тысяч лет до своего рождения?
- Не думаю, - ответил Джинг-Джонг. - Ты все время забываешь, что я
_должен буду родиться_ по отношению к тебе, но что касается меня, я _уже
родился_, поскольку я сижу здесь, перед тобой. К этому моменту я помолодел
только на два или три часа; и поскольку мне шестьдесят лет, я родился
шестьдесят лет назад по времени перголезцев.
Сидя на террасе "Купола", мы продолжали беседу. Коньяк помогал мне не
выглядеть чрезмерным глупцом, хотя я жалким образом продолжал путать
глагольные времена. Стояла светлая ночь. Монпарнас снова стал красочным и
оживленным, как в предвоенные годы. В толпе можно было встретить
иностранцев всех рас и в любой одежде. Бадариец в красной тоге не особенно
выделялся.
"Никто и не подозревает, - подумалось мне, - что здесь совершается...
совершилось... совершится... самое необыкновенное приключение в истории...
и что это мне, Оскару Венсану, дано стать его участником! Какая
необыкновенная заботливость провидения!"
Совсем теряя голову от признательности к судьбе, я робко спросил своих
гостей, не пожелают ли они отведать вина, столь прославленного у нас; я
заказал две бутылки шампанского. Мы чокнулись.
Амун-Ка-Зайлат соблаговолил выразить свое удовлетворение. Он говорил:
- Странное ощущение испытываешь, друг, оказавшись внезапно на восемь
тысяч лет впереди своего времени. Я не стану дурно отзываться о твоем
веке, парижанин, хотя, мне кажется, он достиг просто непостижимого уровня
невежества. Но воздух здесь легок, свет мягок, и я ощущаю в себе необычную
теплоту. Я воздаю должное твоему гостеприимству и благодарю тебя от имени
своего научного института. Что-то теперь делают мои научные коллеги в
Бадари? Вернее, чем были они заняты восемьдесят веков назад? Конечно же,
они с нетерпением ожидали моего возвращения. Я не обману их надежд. Жатва,
собранная мною, станет датой в истории мировой науки.
Но я не могу безмятежно дремать среди плотских радостей твоей эпохи,
друг; я должен выполнить свое задание. Я отправлюсь к цели, которая мне
назначена; я должен достигнуть твоей эпохи, Джинг-Джонг. Возможно, я
окажусь там, перголезец, в годы твоей жизни. Вероятно, стало быть, что я
встречу тебя там; но ты не сможешь меня узнать, ибо наша встреча будет еще
предстоять тебе в будущем. Я надеюсь, ты окажешь мне прием столь же
учтивый, какой оказал нам наш друг парижанин. Надеюсь также, что искусство
приготовления вин к тому времени не будет забыто.

- В последнем можешь быть уверен, о предок; но ты обольщаешь себя
ложной надеждой. Ты не можешь меня встретить в Перголии, ибо если ты меня
встретишь, то - прошу снисхождения за не слишком изящный оборот - это уже
произошло в моем прошлом. В таком случае я уже теперь знал бы об этом.
Между тем твое лицо мне незнакомо.
- Это справедливо, о будущий мудрец, я забыл об этой детали... Но мне
пора. Не можешь ли ты, парижанин, оказать мне последнюю услугу? Мне было
бы страшно неприятно взлететь посреди этой толпы; это не осталось бы
незамеченным. Не согласишься ли ты проводить меня в какое-нибудь пустынное
место, откуда я смогу вылететь, не вызывая скандала?
Я поднялся, чтобы проводить его. Джинг-Джонг пообещал подождать меня в
"Куполе"; мне хотелось еще поговорить с ним.
- Я не двинусь с места, - сказал перголезец, - до твоего возвращения. Я
думаю завтра отправиться дальше. Тебе же, предок Амун, я желаю счастливого
пути. Но не хочешь ли ты передать что-нибудь своим братьям? Не исключено
ведь, что я приземлюсь в твоем веке.
- Скажи им, что ты встретил по дороге Амун-Ка-Зайлата, что все идет
хорошо и что я скоро возвращусь. Vale!
Мы прошли несколько шагов по бульвару. Потом мы свернули в переулок, и
я повел Амуна по направлению к Люксембургскому дворцу.
По дороге бадариец говорил мне:
- Прости, друг, что я ускорил свое отбытие, но этот маленький
перголезец мне совсем не нравится. Мне кажется, он питает какие-то ужасные
намерения. Я чувствую, что за всем этим кроются черные замыслы. Богатая и
обширная страна Бадари постоянно возбуждала зависть у своих соседей. За
нашу историю нам пришлось отражать нападения бесчисленных врагов. Но что
произойдет, если о нашем процветании узнают народы будущего? Если они
столь же учены и могущественны, как мы - а именно так, по-видимому,
обстоит дело с этими перголезцами, - боюсь, что у них будет слишком
большое искушение отправить экспедицию в прошлое для завоевания наших
богатств. Мне что-то не нравятся ни форма черепа Джинг-Джонга, ни его
тщедушное тело. Я проделал глубокие исследования по изучению соотношения
физической конструкции человека с его нравственным обликом и могу сказать,
что на этот раз мы имеем дело с очень злым и нехорошим человеком...
Парижанин, теперь я сделаю тебе признание, ибо чувствую, что ты меня не
предашь. Если поначалу мое путешествие было вызвано бескорыстной научной
любознательностью, то теперь оно приобретает до некоторой степени
разведывательный характер. Раскрыв глубочайшие тайны вселенной и в полном
сознании своего достоинства и славы, мы хотим познакомить с достижениями
бадарийской цивилизации народы всех времен. Но теперь планы перголезцев,
по-видимому, угрожают нашим.
Я принял решение. Я установлю машину на время жизни этого субъекта. Я
проведу там несколько недель, чтобы узнать, что они замышляют. Потом я
возвращусь в Бадари, чтобы сделать доклад Его Величеству нашему королю.
Тогда мы сделаем свои приготовления.
На улице, кроме нас, никого не было. Он вынул из кармана машину времени
и внимательно отрегулировал ее.
- Все готово, - сказал он наконец.
- Но, - ответил я, опечаленный, - я совсем мало тебя видел, и теперь ты
покидаешь меня, наверное, навсегда. Мне еще нужно задать тебе тысячу
вопросов. Ты мне почти ничего не рассказал о чудесной бадарийской
цивилизации.
- Возможно, ты увидишь меня значительно раньше, чем предполагаешь, -
ответил, улыбаясь, Амун-Ка-Зайлат. - Я обещаю на обратном пути сделать тут
еще одну промежуточную посадку.
- А как я узнаю, где тебя опять встретить?
- Доверься, друг, бадарийской мудрости... А теперь отойди на несколько
шагов.
Он плотно завернулся в тогу, сделал мне знак рукой, который я принял за
прощальный, и нажал на кнопку. Вспыхнуло фиолетовое пламя, перед моими
глазами промелькнула белая молния, и я услышал протяжный свист, подобный
тому, что бывает при запуске ракет. Что-то ослепительно яркое пронеслось у
меня над головой, устремляясь в черное небо. Все это заняло какое-то
мгновение, после чего снова наступили мрак и тишина. Я остался один,
сжимая от волнения решетку Люксембургского дворца.
Несколько секунд я продолжал стоять, прислонившись к решетке. Едва я
справился с волнением, как новая вспышка озарила ночь. Снова молния
прорезала небо, и передо мной на прежнем своем месте оказался
Амун-Ка-Зайлат, на этот раз одетый в плотно облегающее трико.
- Что происходит? - вскричал я. - Ради бога, что означает это внезапное
возвращение? Конечно, я счастлив, но что помешало твоим планам? Может, в
твою машину попал песок?
Бадариец снисходительно улыбнулся.
- Ничего не случилось. Все работает отлично. Разве я не предупредил
тебя, что сделаю здесь вторую промежуточную посадку? Как видишь, я держу
свое слово. Я возвращаюсь из Перголии после того, как провел в этой
стране, которая, кстати, мне совсем не понравилась, целый месяц. Я рад
окунуться снова в нежную атмосферу парижской ночи.

Я опять не смог сдержать удивления:
- Но ведь ты покинул меня всего несколько секунд назад?
- Это правда. Но что же здесь непостижимого? Сколько раз нужно тебе
повторять, что, как только я уношусь в пространство, я немедленно
оказываюсь во времени, отличном от твоего? Я "достиг Перголии меньше чем
за час, что составляет примерно одиннадцать тысяч лет земного времени. Я
пробыл там, как и намеревался, немногим менее месяца - между прочим, я
немало пострадал от мерзкой пищи и отвратительных напитков, которые мне
подавали в этом двадцать девять тысяч сто пятьдесят третьем году, - а
затем я отправился против течения времени, отрегулировав свою машину таким
образом, чтобы сделать здесь промежуточную посадку, как и обещал тебе.
Поскольку день и время нашей первой встречи мне были по душе, я постарался
вернуться точно на то же место. Это мне удалось без труда. Вот и все. На
самом деле я прожил месяц. За это время ты прожил десять секунд, а на
Земле прошло одиннадцать тысяч лет в одном направлении и одиннадцать тысяч
лет в обратном. Все это ясно, как божий день. Я подумывал вернуться сюда
немного ранее момента своего отправления. Но я не сделал этого, чтобы
избавить тебя от излишних переживаний: я ведь вижу, что ты не в силах
освоиться с относительностью времени.
- Я понимаю, - ответил я, вконец сбитый с толку. - Я понимаю... Я
благодарен тебе, что ты переждал эти несколько секунд. Но в самом ли деле
ты достиг этого двадцать девять тысяч сто пятьдесят третьего года, как ты
его называешь? Видел ли ты... Увидишь ли ты, в самом деле... Послушай,
умоляю тебя, давай условимся употреблять прошлое время, пусть в этом и нет
никакой логики. В самом ли деле ты видел эту Перголезскую республику, чей
представитель ожидает меня сейчас перед бутылкой шампанского?
- Можешь быть уверен. Я видел ее и принес оттуда важные новости.
Положение очень серьезно. Я хочу рассказать тебе о своих приключениях...
Но не можем ли мы устроиться поудобнее в одном из этих заведений, где
подают напиток, вкус которого я не забыл в течение последнего месяца?
Пусть подождет Джинг-Джонг, этот гнусный негодяй.
Я присматривался к бадарийцу. Как я уже говорил, он был одет в черное,
плотно облегающее трико. Оно подчеркивало его формы: фигурой он походил на
античное божество. Я повел его в маленький кабачок на Сен-Жермен-де-Прэ в
надежде, что там его наряд останется незамеченным. В самом деле, никто не
обратил на него внимания. Я заказал вина. Он продолжал:
- Да, сын мой, Перголия достигла больших успехов в области физических и
математических наук, но это не тот мир, который я выбрал бы, чтобы
доживать там свои дни. Жители этой страны очень не симпатичны, и им
незнакомо, что такое радость жизни. Помимо всего, это гнусные
злоумышленники, которые, как я и предполагал, намереваются послать
экспедицию для завоевания лучезарного Бадари. Но позволь мне теперь
рассказать о своих приключениях. В них много необычного.
Как ты уже знаешь, я использовал указания Джинг-Джонга и отправился в
перголезскую эпоху. Машина моя настолько совершенна, что я приземлился
именно в его времени, в самой столице республики, которая именуется Бала и
является наиболее отвратительным городом из всех, когда-либо встреченных
благородным бадарийцем.
Я смешался с населением и старался ничем не обнаружить себя. Мне
удалось обменять свою тогу на этот перголезский наряд, который буквально
оскорбляет мой вкус. За несколько дней я усвоил их язык, после чего
постарался проникнуть в среду их ученых, которые составляют там подлинную
аристократию. Случай мне помог. Я поступил слугой в дом доктора
Перголезской академии. Там я узнал, что приземлился в городе Бала - о чудо
науки! - не только в эпоху Джинг-Джонга, но - слушай внимательно - в то
время, когда он уже ВОЗВРАТИЛСЯ ИЗ СВОЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ. Я
напоминаю тебе, что употребляю прошлое время только для того, чтобы не
перенапрягать твои нервы. Я должен бы сказать: "когда он возвратится"...
Это замечание я делаю с тем, чтобы предупредить твои возражения. Ты
помнишь, что, когда я рассматривал возможность встретить в Перголии
коротышку Джинг-Джонга, он заметил мне, что, если бы он меня уже видел, он
бы помнил об этом. Итак, я встретил его там, но это произошло уже ПОСЛЕ
нашей встречи здесь, ПОСЛЕ его путешествия в Бадари и ПОСЛЕ его
возвращения. Стало быть, он не мог здесь помнить о событии, которое еще
предстояло ему в будущем. Ты слушаешь меня внимательно?
- Продолжай, - сказал я, опрокидывая большой стакан коньяку.
- На чем я остановился?.. Ах, да! Итак, я оказался там как раз после
возвращения Джинг-Джонга из путешествия. Мне никогда не забыть минуты,
когда он увидел меня и - слушай теперь внимательно! - когда ему стало
ясно, что, поскольку мы с ним встречались в твоем веке два раза (ибо
вскоре нам предстоит снова встретиться здесь), ему не было известно во
время этой второй встречи, что мы уже виделись - с моей точки зрения - или
увидимся относительно него в Перголии одиннадцать тысяч лет спустя; но
главное, он понял, что я-то в Париже уже об этом знал и, стало быть, имел
возможность подготовиться к будущему сражению!

- Но как это? Как? - вскричал я.
- Я понимаю: требуется крайняя сосредоточенность, чтобы постигнуть все
эти временные ситуации. Но сделай усилие, прошу тебя. Я повторяю: очень
скоро мы снова его увидим. Он сам в припадке гнева сказал мне об этом в
двадцать девять тысяч сто пятьдесят третьем году. Теперь он не будет
знать, что я уже был свидетелем его возвращения в Балу. Но когда там, в
Перголии, он станет участником встречи, которую я уже пережил, тогда он
поймет, что мне здесь уже были известны все обстоятельства этого будущего
события и что он обведен вокруг пальца... Вот что произошло, и он меня
яростно обвинял в коварстве. Достаточно ли ясно я выражаюсь?
- Продолжай. Я, кажется, понимаю, к чему идет дело.
- Итак, Джинг-Джонг возвратился из своей экспедиции. Конечно же, я
старался не попадаться ему на глаза. Этот предатель представил доклад
Перголезской академии и прочел его на заседании, которое происходило в
доме моего хозяина. Я спрятался за шкафом и прослушал все от начала до
конца. О сын мой, трудно передать, насколько извращены эти люди и какая
страшная опасность угрожает Бадари!..
Прежде всего я испытал определенное удовлетворение, услышав из его уст,
что мое путешествие счастливо окончилось... Нужно тебе сказать, что
Джинг-Джонг достиг Бадари немного спустя после МОЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ. Мне
кажется, ты не сумеешь уловить всей необычайности этой ситуации: впрочем,
и мне самому нелегко во всем этом разобраться. Неважно... Итак, с явным
удовольствием я слушал рассказ своего противника о поступке, который я еще
не совершил, и о событии, которое он сам в нынешний момент еще не пережил.
Буду краток, чтобы тебя не томить. Все прошло отлично. Но продолжаю о
докладе Джинг-Джонга.
Он рассказал о прелестях бадарийской цивилизации, о процветании ее
столицы и мудрости ее немногочисленного населения. Он упомянул о пустующих
пространствах, окружающих Бадари, и сравнил их с густонаселенной
территорией Перголии. Это их больное место. Дело в том, что этот народ
одержим нелепой манией к стихийному размножению, без всякой мысли о
будущем. В конце концов им приходится жить в такой тесноте, как в мои
времена жили кое-где крысы в чужеземных странах. Земля не может больше
прокормить всех обитателей Перголии. Увы, мои подозрения оказались
совершенно справедливыми. Их проклятые ученые разработали план настолько
же хитроумный, насколько мерзкий и дьявольский: они собираются послать
армию в прошлое для завоевания Бадари.
Джинг-Джонг своим докладом только поощрил их. Начато массовое
производство машин времени. Огромное количество солдат-завоевателей
проходит интенсивную подготовку. Быть может, пока я разговариваю с тобой,
их авангард уже находится в пути... Впрочем, я ошибаюсь, конечно. Ведь
Перголия будет существовать только через одиннадцать тысяч лет. Что
касается Джинг-Джонга, он все еще здесь. Он ждет тебя на террасе
заведения, где мы были только что, то есть месяц назад. Сын мой, я
чувствую себя усталым. В этих путешествиях требуется такая работа мысли,
которая подвергает рассудок тяжелому испытанию. Все это очень
усложняется... Но продолжаю.
Итак, никем не замеченный, я присутствовал на заседании перголезских
ученых и слушал доклад доктора Джинг-Джонга. Он продемонстрировал
сокровища, злодейски похищенные им в наших музеях. Он рассказал о
проделанных им экспериментах. В частности, он вступал в связь с
бадарийскими женщинами - из чисто научного любопытства, с целью создания
гибридной расы. Этот рассказ был особенно омерзителен. Услышав об этих
гнусностях, я потерял хладнокровие. Я выскочил из своего укрытия и
бросился к этому коротышке, осыпая его градом жестоких упреков. Он узнал
меня и понял то, что я тебе только что объяснял. Указывая на меня пальцем,
он закричал своим коллегам: "Вот человек, которого я встречаю повсюду во
всех эпохах! Это бадариец, рискнувший путешествовать во времени за
двадцать тысяч лет до меня! Я наткнулся на него два раза в двадцатом веке
по христианскому летоисчислению. Он прибыл сюда с тем, чтобы шпионить за
мной, в то время как я, ничего не подозревая, сижу на террасе кафе в
городе, именуемом Парижем. Но еще прежде, чем я увидел его здесь, этот
гнусный негодяй отправился в Париж, зная заранее о моих замыслах. Он
попытается вовлечь в свою игру жалкого идиота, чьим доверием он овладел. С
помощью этого Оскара Венсана он захочет напоить меня и выкрасть мою машину
времени. Но провидение не дремлет, и я расстроил их планы, ибо вот он я,
перед вами, после того как я выполнил свою миссию в Бадари!
И это еще не все, перголезцы! Знайте же, что этот проклятый предок
встает мне на дороге повсюду: в прошлом, настоящем и будущем? Настолько
сплелись наши существования - мое прошлое с его будущим и мое будущее с
его прошлым, - что сами боги не смогут ничего в этом уразуметь. Я встретил
его снова - в Бадари уже после того, как он присутствовал на этом
секретном заседании и пронзил меня кинжалом, что вы увидите через
несколько секунд. К тому времени он коварным способом узнал уже все детали
нашего грандиозного проекта и искал путей, чтобы воспрепятствовать его
осуществлению. Он бахвалился там, что убил меня; сейчас он будет иметь
честь совершить это в вашем присутствии!.. Ну что ж, пусть сбудется
судьба! Умри, проклятый! Я знаю, что кинжал, которым я на тебя
замахиваюсь, ты направишь в мою же грудь; но поскольку эта сцена уже
существует во времени, я вынужден попытаться убить тебя, хотя и знаю, что
именно я погибну. Умри же, презренный убийца!"
И он бросился на меня с кинжалом.

- Как?! - вскричал я.
- Умоляю тебя, парижанин, не прерывай меня! И так все это очень сложно.
Знай только, что он не лгал. Я расскажу тебе сейчас, как все произошло. В
отношении убийства все исполнилось совершенно точно.
Замахнувшись кинжалом, он бросился на меня. Но, к счастью, я
значительно сильнее его. Я был начеку. В один миг я вывернул ему руку и
овладел оружием.
"И ты полагаешь, негодяй, - вскричал я, тоже вне себя от бешенства, -
что мне не надоело встречать тебя повсюду, ты думаешь, с меня этого
недостаточно: поневоле сталкиваться с тобой во все времена? Ты думаешь,
меня это забавляет: быть орудием в руках судьбы? Или я из удовольствия
отдамся этой дурацкой комедии: когда попытаюсь выкрасть твою машину и буду
знать, что ничего из этого не выйдет, как ты рассказал? Умри же, злодей,
пусть сбудется то, что суждено!"
И я вонзил кинжал ему в сердце. Он испустил страшный крик и отдал свою
мерзкую душу дьяволу.
Да, сын мой, я преступник, но меня не мучают угрызения совести; к тому
же я убил его при самозащите. Единственное, о чем я жалею, это то, что я
не смог навсегда покончить с этой жуткой личностью. Увы, мне придется
встретить его еще здесь, потом в Бадари... и по его возвращении в
Перголию, когда я заколю его там через одиннадцать тысяч лет... А затем
придется снова отправиться в Бадари... снова встретить его... Ты знаешь,
эти путешествия выработали у меня куда более сложные представления о
времени. Я начинаю замечать, что это не столь уж простая среда, как мы
представляли... Но окончу свой рассказ.
Итак, я убил коротышку Джинг-Джонга (почему только я не сделал этого
раньше?)... Ну и шумиха поднялась в этом ученейшем собрании! Все эти
писаки-коротышки бросились на меня, испуская дикие крики и комическим
образом потрясая своими кулачками. Я с удовольствием проломил бы череп
нескольким из них, но их было слишком много, и я не выбрался бы живым из
Перголии. Я предпочел достойное отступление. Ноги у меня длинные, дыхание
отличное, так что им было не угнаться за мной. Я укрылся в городе. Я
прожил в нем еще несколько дней: нужно было узнать подробней о замыслах
перголезских академиков. Смерть Джинг-Джонга не обескуражила их, и они не
отказались от своего проекта.
Недолго ждать столкновения Перголии и Бадари. Война неотвратима. Узнав
то, что мне было нужно, я поспешил отправиться в обратный путь - по
воображаемому маршруту. Остальное тебе известно.
В молчании я выслушал этот удивительный рассказ, все чаще прибегая к
помощи вина, чтобы не сдали нервы от этих головокружительных откровений.
Вокруг нас в ритме какой-то странной мелодии колыхались в воздухе
человеческие пары. Амун-Ка-Зайлат с интересом и явным удовольствием
наблюдал за ними.
- Мне нравится бессвязная суета твоего века, - проговорил он со
вздохом. - Если бы я мог побыть здесь подольше и дать немного отдыха моему
рассудку! Увы, пора отправляться - надо действовать.
Я спросил, каковы его планы.
- Вот они, - отвечал бадариец. - Все средства хороши против бесчестного
противника. Я решил хитростью овладеть проклятой машиной Джинг-Джонга. Ты
должен мне помочь, и мы проведем его. Не говори ему ничего о моем
путешествии. Я же скажу ему, что по некоторым причинам мне пришлось
отсрочить свое отправление, и предложу провести ночь за вином. Ты закажи
напитки покрепче. Я уже заметил, что он как раз такие предпочитает. Когда
он опьянеет, он будет в моем распоряжении, и я смогу выкрасть его машину.
Тогда он станет пленником твоего века, и Бадари будет спасено.
Эти рассуждения звучали явно нелогично в устах бадарийца и показались
мне просто безрассудными.
- Конечно же, я хочу тебе помочь, - ответил я. - Но разве ты не сказал,
что из этого ничего не выйдет? Что судьба в данном случае против нас?
Разве это уж так необходимо: добиваться чего-то, зная заранее о неуспехе
предприятия? К чему эта призрачная попытка?
- Почему призрачная, кто тебе сказал? То, о чем я рассказал тебе,
является реальным космическим событием, которое в законченном своем виде
существует именно так, как я его описал. Хотя мне известно заранее, что
должно произойти, не в моей власти изменить судьбу. Неужели же ты
настолько наивен, что не знаешь даже законов научного детерминизма? Да,
произойдет именно следующее: Джинг-Джонг нас проведет. Впрочем, один раз
он нас уже надул: предмет, который он показывал тебе и затем спрятал в
свой правый карман, вовсе не машина времени. Это всего лишь точная ее
копия, предназначенная для того, чтобы вводить в заблуждение воров. Когда
он заметит волнение и беспокойство у тебя на лице, он заподозрит нас в
нашем намерении. К тому же я совершу непростительный промах. Я скажу ему,
что еще не отправлялся в Перголию, а между тем на мне перголезское платье.

Он догадается, что я вернулся из путешествия, и, даже не зная, что я там
видел и что узнал, будет настороже. Он притворится пьяным. Я завладею
мнимой машиной времени, но буду считать, что выкрал подлинную. Тогда,
выхватив ее из своего левого кармана - между тем как мы - вслушайся в эти
слова! - не будем знать, что она там находится, - он воскликнет,
торжествуя... Но к чему эти предсказания? Ты и сам все увидишь. Что до
меня, я не могу избегнуть этого события. Знай только, что при этом я
сохраняю свободу воли; таково заключение наших крупнейших ученых; но
слишком сложно было бы объяснять тебе все это теперь. У меня остается
свободный выбор, но я хочу, я решил теперь свершить предназначенное и
попытаться выкрасть машину времени... Пойдем же, и постарайся напоить его.
Я покорно встал, заплатил официанту и вместе с благородным бадарийцем
отправился навстречу судьбе.
Все произошло, как предсказал Амун и как было предначертано. Когда мы
разыскали Джинг-Джонга, "Купол" уже закрывался. Я повел своих гостей в
небольшой ресторан неподалеку. Мы пили и беседовали о разных фактах из
прошлого и будущего. Коротышка-перголезец, посмеиваясь, поглощал любые
смеси - все, что я коварно подсовывал ему. Часа в три утра Амун-Ка-Зайлат
решил, что тот пьян, и ловко вытащил у него из кармана то, что принял за
дьявольскую машину. Но Джинг-Джонг тотчас вскочил и воскликнул:
- Жалкий болван! Знай же, что я это давно подозревал. Я провел тебя,
как дурака, несмотря на всю твою древность. Ты уверяешь, что не покидал
квартала Монпарнас, а я вижу, что на тебе национальный перголезский
костюм! Тебе не удалось одурачить меня! Я решил подождать, чем кончатся
твои плутни. То, что у тебя в руках, - это кусок безжизненного металла,
которому придал форму мастер из божественного города Бала. Я специально
взял его в дорогу, ибо знал, что подобное происшествие может однажды
случиться. Что до тебя, глупый парижанин, которому я доверял, знай, что мы
вскоре снова увидимся... О подлые и невежественные существа, подлинная
машина времени - вот она!
И, порывшись в своем левом кармане, он достал оттуда предмет овальной
формы и крепко сжал его в ладони.
- А теперь я, Джинг-Джонг, которому ничто не может помешать продолжать
путешествие, - я говорю вам: до скорого свидания. Vale!
Внезапно поблек свет ламп, горевших в зале. Вспыхнуло фиолетовое пламя,
затем промелькнула белая молния, раздался протяжный свист, и снова
наступила тишина. Доктор исчез.
- Уф! - вздохнул Амун-Ка-Зайлат. - Наконец-то с этой мучительной сценой
покончено. Слава богу. Как и всякий благородный бадариец, я, конечно же,
не могу испытывать удовольствия, когда какой-то далекий потомок обращается
со мной как с идиотом и называет меня невеждой. Но теперь с этим
покончено. Я испытываю явное облегчение. Выпьем и поразмышляем.
Я сидел один перед стойкой и пытался привести в порядок свои мысли.
Было четыре часа. Амун-Ка-Зайлат только что отправился в Бадари, с тем
чтобы его соплеменники успели подготовиться к вторжению перголезцев.
Бармен с любопытством поглядывал на меня.
- Привет, Оскар Венсан, о коварный парижанин! - проговорил на латыни
чей-то пронзительный голос.
Я обернулся - передо мной стоял Джинг-Джонг. Я уже ничему не удивлялся.
- Садись, - сказал я ему. - Ты, вероятно, хочешь мне сообщить, что
провел несколько месяцев в Бадари. Я не удивлюсь этому. Надеюсь, ты не в
обиде на меня за то, что я помогал нашему предку, который хотел тебя
провести. Подобные выходки вряд ли могут занимать твой возвышенный ум. Но
что это за наряд на тебе?
Я имел в виду ослепительной расцветки ткань, плотно облегающую тело
перголезского ученого.
- Это единственное одеяние бадарийцев. Ты угадал: я длительное время
пробыл в Бадари и теперь возвращаюсь на родину. Я прощу тебе твое
предательство, парижанин, при одном условии... Но сначала закажи
что-нибудь подкрепляющее для меня: я страшно устал, и на душе у меня очень
печально. Совсем недавно этот презренный Амун-Ка-Зайлат объявил мне, что
заколол меня в Перголии кинжалом; так что совсем не с радостным сердцем и
не для удовольствия возвращаюсь я в Перголию...
Он опрокинул стакан и продолжал:
- Мне нужна твоя помощь. План у меня такой. Правда, Амун считает, что
он ему известен, но это не совсем так... Кстати говоря, он ничего больше
не знает, ибо он мертв. Я покончил с ним незадолго до своего
отправления...
- Ну что ж... - пробормотал я. - Но ведь он сам убьет тебя в Перголии!
- Потому-то я и решил предупредить события. Когда он сообщил мне о моей
смерти, я рассвирепел и не смог удержаться. Я схватил молот, бывший у меня
под рукой, и раздробил бадарийцу череп. Но все это не важно. Я...

Я обхватил голову руками.
- Не сердись, - взмолился я, - но ведь когда он здесь был, с час тому
назад, должен же был он знать, что был уже... что отправляется навстречу
своей смерти. Но он ничего об этом не говорил.
- Чему же ты удивляешься? Ведь это событие и мне и ему предстояло в
будущем. Теперь-то я знаю об этом и при случае смогу в Перголии сообщить
бадарийцу о его смерти; но я предчувствую, что этого не сделаю.
- Ах, так, - проговорил я, глубоко опечаленный смертью своего друга.
- Но хватит об этом идиоте. Мне бы хотелось только, чтобы его и моя
смерти освободили меня навсегда от его присутствия. Увы, это невозможно.
- Это невозможно, - повторил я.
- Подумай сам... Впрочем, достаточно болтать. Я хочу, чтобы ты узнал
мои планы. Но сначала мне нужно сообщить тебе следующее. В Бадари я
проделал несколько экспериментов. У меня были при себе несколько образцов
семенной жидкости, полученные от лучших представителей мужского населения
Перголии. Я выбрал несколько бадариек, и мне удалось их оплодотворить.
Результат превзошел мои ожидания: дети, родившиеся от перголезца и
бадарийки, отличаются прекрасной физической конструкцией и великолепными
интеллектуальными данными. Так что есть возможность создать высшую расу...
- Прости, пожалуйста, сколько времени ты пробыл в Бадари?
- Я прожил там около двенадцати лет... Я сказал уже, что эти опыты по
скрещиванию дали отличные результаты. Но я не ограничился искусственным
оплодотворением. Я действовал на свой страх и риск и с тем же успехом. Я
не говорил тебе, что бадарийки очень милы? Но это к слову... Я задумал
грандиозный проект. Ты знаешь, что настоящим бичом Перголии является ее
перенаселенность. А теперь вдумайся: я хочу, чтобы весь, так сказать,
излишек перголезского населения отправился в путешествие во времени.
Следом за мной они окажутся в Бадари. Там они осядут, размножатся и
смешаются с местным населением. Мало-помалу наши природные достоинства и
численное превосходство над бадарийцами приведут к тому, что бадарийская
раса станет хиреть, угасать и, наконец, исчезнет совсем. Останется только
божественная раса перголезцев, которая в непрерывном своем развитии
устремится в будущее... ее потомки ВОССОЗДАДУТ нашу перголезскую расу
двадцать тысяч лет спустя. Что произойдет тогда? Я не осмеливаюсь думать
об этом. Путешествия против течения времени порождают совершенно
необыкновенные ситуации, и нам, вероятно, следует видоизменить и
приспособить к ним процесс нашего мышления... впрочем, все это не важно.
Пока сфера действия наших машин ограничивается двадцатью тысячами лет.
Представь себе тот день, когда мы сможем отправляться в еще более глубокое
прошлое! Когда мы сможем достигнуть эпохи возникновения жизни на Земле!
Когда сумеем исправлять, да, да, исправлять оплошности природы! Да, друг,
это будет, и, стало быть, это уже было. Перголезец станет свидетелем и
причиной своего рождения. Мир в том виде, как он есть, был выкован нашим
гением. Но мы сможем СТАТЬ ПРИЧИНОЙ ТОГО, ЧТО ОСУЩЕСТВИЛОСЬ. Это
величайший триумф науки... Но вернемся к нашим бадарийцам.
Нужно действовать незамедлительно. Этот проклятый Амун, несмотря на
свою смерть, способен еще сыграть со мной скверную шутку. Я должен
поскорее возвратиться в Перголию. У меня еще останется время перед смертью
сделать сообщение своим коллегам. Мы пошлем в Бадари авангард, чтобы он
занял там какую-то территорию. В этом мне понадобится твоя помощь. Не
волнуйся, пока еще речь не идет обо всей армии. Население Бадари не
превышает десяти тысяч душ. Чтобы совладать с ними и обратить их в
рабство, достаточно пятидесяти перголезцев, вооруженных нашим знаменитым
смертоносным лучевым оружием. Достаточно пятидесяти хорошо вооруженных
солдат. Они совершат промежуточную посадку в твоем веке. Ты примешь их. Ты
их накормишь и напоишь, с тем чтобы их воинские качества оставались на
самом высоком уровне. Вот все, что мне нужно от тебя.
- Но, - возразил я, - как же я, простой книгопродавец, сумею оказать
гостеприимство целому вооруженному отряду?
- Это уж твое дело. Но если вздумаешь отказаться - берегись. Ты и не
представляешь, парижанин, как мало значит жизнь человека двадцатого века
для того, кто совершил убийство восемь тысяч лет назад и кто, в свою
очередь, будет убит своей жертвой одиннадцать тысяч лет спустя.
Мне стало не по себе. Оставалось только склониться перед силой. Так я и
сделал, хотя воспоминание о несчастном Амуне делало для меня еще
мучительней мысль о помощи перголезцам.
- По крайней мере, - сказал я, - назови мне точную дату прибытия твоих
солдат.
- Вот и они, - воскликнул Джинг-Джонг.
Настоящий дождь падающих звезд прорезал потолок ресторана. Пятьдесят
лысых перголезцев в черных трико материализовались у меня на глазах. Они
заполнили весь зал. Те, кому не хватило места, сели за стойку.

- Вот и они, - повторил Джинг-Джонг. - Я хотел быть уверенным, что ты
не предашь меня, и поэтому выбрал именно этот момент. Закажи теперь
угощение на всех.
Я оказался в большом затруднении. После ночного угощения мой кошелек
стал почти совершенно пуст. Я решил махнуть на все рукой и заказал на всех
шампанского. Бармен, бесстрастно наблюдавший за происходящим, начал
наливать стаканы. Джинг-Джонг схватил бутылку и опустошил ее в один
присест, после чего стал фамильярнее.
- В конце концов, парижанин, - сказал он, - ты неплохой малый. Я
сохраню приятные воспоминания о тебе и твоей стране. Но мне пора
расстаться с тобой: я должен подготовить к отправлению солдат, которых ты
видишь здесь, и принять удар кинжала. Да здравствует Перголия! Прощай.
Он взлетел в свете рождающейся зари и оставил меня среди пятидесяти
хрупких и маленьких перголезцев, которые, ухмыляясь, поглядывали на меня.
Я не знал, что делать. Бармен уголком рта послюнявил грязный карандаш и
написал счет. Я выпил стакан и обратил взор к небесам. Новый ливень
падающих звезд прорезал пространство. Я спрятал лицо в ладонях, понимая,
что сейчас произойдет нечто неслыханное.
Я открыл глаза. Пятьдесят огромных молодцов с бронзовыми и сверкающими
лицами запрудили все пространство у входа в ресторан. Это был отряд
благородных бадарийцев. Рядом со мной, облаченный в пышную и яркую ткань,
нахмурив мохнатые брови и воинственно подняв голову, еще более
величественный, чем всегда, стоял Амун-Ка-Зайлат.
- Ничего не бойся, друг, - сказал он. - Бадарийская мудрость не
дремлет. Час битвы наступил.
- Я думал, что и ты мертв, - пробормотал я.
- Так и было. Должно быть, Джинг-Джонг рассказал тебе об этом; но
слушай дальше. Несколько минут спустя после того, как этот предатель
внезапно раздробил мне череп, один из моих учеников решил попытаться меня
спасти. Он вложил в мою еще теплую ладонь машину времени; перед этим он
подключил к ней механизм, автоматически ее включающий и выключающий.
Механизм был установлен на очень короткое расстояние в прошлое. Опыт
удался, и я оказался жив и невредим за четырнадцать дней до этого события.
Двух недель мне как раз хватило на подготовку. Я предвидел, что
перголезская армия совершит у тебя промежуточную посадку. Я вооружил
группу бадарийцев, чтобы встретить врага, и вот мы здесь. Твоя эпоха
станет местом грандиозной битвы.
При этих словах я понял, наконец, к чему идет дело, и само отчаяние
придало мне сил и смелости выступить на защиту наших собственных
интересов.
- О неукротимый бадариец, - вскричал я, - ты, которого даже смерть не в
силах остановить, скажи мне: разве так уж необходимо, чтобы это
убийственное сражение разразилось именно здесь и сейчас, тогда как у нас
царит мир и мы находимся на пути к совершенству? Разве ты не говорил, что
это время и место тебе по душе и что ты еще не сумел постигнуть нашей
мудрости? Прошу, позволь ознакомить тебя с ней и тем самым отвратить от
твоих намерений...
Наиболее характерными признаками этого века являются его наука и его
утонченность. В области _физики_, например, мы доказали, что совокупность
законов, выведенных нашими предшественниками, является ложной, более того,
мы установили совсем недавно, что таких законов в принципе не может быть и
что жизнь вселенной отдана на волю случая. Не в наших силах создавать
материю, но зато мы только что научились ее разрушать.
В области наук, именуемых "_математическими_", мы умеем теперь - что,
право же, свидетельствует о нашей незаурядной изобретательности - находить
определения неопределенностей, именно в силу того, что они таковыми
являются.
Что касается _морали_, то здесь после долгой эволюции мы пришли к
выводу - и в этом ты убедишься, наша неустрашимость не уступает нашей
мудрости, - что естественный процесс зачатия, благодаря которому мы
воспроизводим себя, сам по себе не является ни абсолютно аморальным, ни
абсолютно достойным осуждения. Больше того, с горячностью и ожесточением
мы утверждали: сначала - что Добро является Добром, а затем - что Добро -
это Зло. Кстати говоря, это дает тебе возможность составить представление
о нашей _логике_. Но как бы то ни было, если на земле или на небе
существует еще какая-то другая точка зрения по этому вопросу, будь
спокоен, Амун-Ка-Зайлат, она не ускользнет от нас, и однажды мы станем ее
приверженцами.
Что касается _метафизики_, то здесь наши поиски увенчались, пожалуй,
наибольшим успехом. Признав поначалу, что бог и мир одинаково непостижимы,
мы вслед за этим нагромоздили почти все теоретически возможные философские
системы - все это с тем, чтобы привести в соответствие эти две сущности. У
меня не хватит времени подробно рассказать об этом. Вкратце дело обстояло
так: сначала мы утверждали, что бог создал мир; затем решили, что мир сам
породил себя; вслед за этим то и другое, одинаково непостижимые, слились
для нас в нечто единое, но столь же невразумительное; затем мы решили, что
существует только одно из этих двух; вслед за этим пришли к выводу, что не
существует ни то, ни другое; наконец, совершив наиболее отважное
интеллектуальное усилие за всю нашу историю, мы увенчали наши поиски
последним решением: мы вообразили мир, порождающий бога. Итак, мы обладаем
гением - ты согласишься со мной, - мы обладаем гением, который умеет
комбинировать элементы, недоступные нашему пониманию!

Но мы проявили великие достоинства и во многих других областях.
Например, в _литературе_... Увы, время не терпит, и я не смогу рассказать
тебе о всех наших достижениях. Но я слезно умоляю тебя, предоставь нашей
судьбе исполниться в мире и спокойствии, открой ради бога сражение
несколько веков спустя.
Я окончил в рыданиях, настолько меня самого взволновало мое описание
наших собственных достоинств. Однако мой друг бадариец прослушал меня в
нетерпении.
- Это невозможно, сын мой, - сказал он, - ибо именно твоя эпоха
является временем битвы, которую ты оплакиваешь. Но ты должен гордиться
тем, что станешь свидетелем битвы, которой нет равных в бесконечности
времен... Нет нужды рассказывать тебе о специальной подготовке, которую
прошли мои солдаты. Знай только, что каждый из них обладает искусством
быстро перемещаться во времени, чтобы узнавать тайные замыслы врага и
совершенные им действия. Но ты сам все увидишь.
И, обращаясь к своему отряду, он воскликнул во весь голос:
- Бадарийцы, час настал! Вперед во времени и в пространстве!
Солдаты ответили дружным воплем, вслед за которым прозвучал
оглушительный рев перголезцев и насмешливый хохот неизвестно каким чудом
возвратившегося Джинг-Джонга. Свидетелями начавшегося сражения стали я и
бармен, который с той же невозмутимостью составлял счет.
Это была ни с чем не сравнимая схватка. Падающие звезды окутали меня
настоящим облаком; у меня на глазах они превращались в солдат, облаченных
в самые различные костюмы. Я догадался, что каждый из участников сражения,
чтобы обмануть противника, ускользает то в прошлое, то в будущее.
Я видел, как бадарийцы исчезли на мгновение, чтобы возвратиться в
медвежьих шкурах и с каменными топорами в руках. Должно быть, они
допустили оплошность и забрались слишком далеко. В ответ на это перголезцы
рассеялись, подобно фейерверку, и тотчас возникли снова, вооруженные
длинными копьями; они образовали каре, которое, по-видимому, было
македонской фалангой. В то же мгновение бадарийский отряд превратился в
моторизованную роту.
Были и одиночные схватки. На Амун-Ка-Зайлате была какое-то время
греческая туника; затем он оказался в средневековых доспехах, на боевом
коне, покрытом попоной. У меня на глазах он исчез, чтобы сразу же
появиться в американской военной форме. Почти в ту же минуту американский
солдат превратился в спеленатого младенца: снова, должно быть, произошла
ошибка. Ребенок мгновенно улетучился, и на его месте оказался безобразный
скелет. Своими крючковатыми пальцами он схватил Джинг-Джонга, на котором
была медвежья шапка. Но тот сделал быстрое движение и превратился в
огромную обезьяну доисторической эпохи; ее взгляд сверкал точно так же,
как глаза перголезского ученого. В ответ Амун-Ка-Зайлат превратился в
облако пыли.
Странные трупы валялись у входа в ресторан: они вновь и вновь
поднимались, проклинали друг друга на неведомых языках, вступали в
схватку, уменьшались до крохотных размеров, снова вырастали, превращались
в чудовищ, в младенцев, рассыпались на мельчайшие частицы. Скрещивались
лучи. Интерферировались волны. Кровавые ручьи посреди зала текли, высыхали
и испарялись одновременно.
Я видел, как... но можно ли описать неописуемое? У меня больше не
оставалось сил выносить все это. Я схватил чудом уцелевшую бутылку и, не
переводя дыхания, выпил содержимое, надеясь утопить в нем весь этот ужас.
Буря стихала. Лучи постепенно гасли. Чудовища испарились. В зале было
пусто и тоскливо. Молчаливый бармен подметал осколки бутылок. Солдаты
исчезли. Один только мой друг Амун-Ка-Зайлат сидел рядом со мной. Он
говорил:
- Налей мне вина, сын мой, битва была очень жестокой. К тому же в
голове у меня теперь самая ужасная неразбериха. Враг рассеян во времени;
мои солдаты тоже. Сам я был убит, должно быть, не меньше десяти раз; но я
испытал высшее наслаждение, проломив череп Джинг-Джонгу в сорока различных
веках. Слава богу, это не мешает нам теперь наслаждаться прекрасным вином.
- Но чем все кончилось? - спросил я, задыхаясь от волнения.
- О, все это слишком тонко, - проговорил он в смущении. - Я не решаюсь
ответить тебе.
Внезапно он показался мне усталым, постаревшим, безнадежно тоскливым.
Во внешнем его облике происходили какие-то изменения. Его лицо утратило
свое гордое выражение, осанка казалась уже не столь благородной.
- Послушай, - продолжал он не торопясь. - Вот истина, которая начинает
мне открываться. Ты знаешь, что план Джинг-Джонга заключается в том, чтобы
переселить в Бадари часть перголезского населения. Ну так вот. Мы
преградили дорогу их авангарду, но основная часть экспедиции избрала для
приземления эпоху, предшествующую моей. Задолго до того, как я появился на
свет, Бадари было оккупировало этими людьми, которых я больше не рискну
назвать жалкими негодяями.

Наступило молчание. Нет, это не было сном. Он становился меньше ростом
у меня на глазах. Он превращался в старика. Морщины поползли у него по
лицу. Какое высшее чудо ожидало меня? Или я начинал сходить с ума? Но где
я видел эту дьявольскую усмешку, эти сверкающие злобой глаза, эти тонкие
губы?.. Он продолжал:
- План Джинг-Джонга увенчается, уже увенчался успехом; произошло то,
что проницательный ум смог бы предвидеть. Но эти необыкновенные события
повергли меня в настоящее смятение, и я пока не в силах понять всего до
конца. Парижанин, опустись на колени перед фантастической загадкой
существования! Перголезцы стали бадарийцами; но бадарийцы за время своей
истории, в свою очередь, превратились в перголезцев. Они одновременно наши
предки, мы сами и наши потомки. Речь идет об абсолютном соответствии и,
значит, об идентичности во всех отношениях. Слушай, что я скажу тебе. Они
- это МЫ, но мы - это ОНИ, которые процветаем в Бадари.
Оба сражавшихся отряда представляли разные стороны одной и той же
реальности. Каждый солдат сражался против своего собственного Я, и сам я,
Амун-Ка-Зайлат, не кто иной, как перголезский ученый Джинг-Джонг. Я
порождаю себя в будущем, и я воскрешаю себя в прошлом...
Превращение свершилось. Рядом со мной сидел, попивая вино, Джинг-Джонг.
Мне вдруг стало нехорошо. Мой разум помутился, нервы не могли больше
вынести напряжения.
Я вышел из ресторана. Бледный свет зари освещал этот старый квартал,
где я вел до этой ночи столь спокойную жизнь. Джинг-Джонг, ухмыляясь,
последовал за мной; ему было хорошо известно, что сейчас произойдет. Его
присутствие стало для меня невыносимым. Во что бы то ни стало мне нужно
было избавиться от этого кошмара.
Рядом со сточной канавкой я наткнулся на знакомый уже предмет бледной
окраски и эллиптической формы. Должно быть, один из солдат выронил здесь
свою машину времени. Я подобрал ее и стал с любопытством рассматривать. Я
обратил внимание на две кнопки, расположенные рядом. Перголезский ученый с
необыкновенной любезностью объяснил мне, что одна из них служит для
отправления, вторая - для остановки.
- Механизм установлен на путешествие в прошлое, - проговорил он
убедительным тоном. - Так что можешь попробовать. Совершишь небольшую
прогулку. Нажми на первую кнопку и сразу же на вторую. Ты окажешься всего
за несколько часов до этого момента. Это совсем нетрудно.
Столь велико было мое желание бежать отсюда, что я не стал размышлять
над предложением. Мне и в голову не приходило, что за этой приторной
услужливостью кроется поистине макиавеллевский расчет... Я закрыл глаза, и
только после того, как совершил роковую оплошность, я проклял все на
свете.
Я ощутил сильнейший толчок. Тошнота охватила меня. Передо мной
пронеслись звезды, затем последовало новое сотрясение, и я оказался на
Земле.
В ту же самую минуту я все понял. Мир стал моложе на двенадцать часов.
Был вечер того дня, когда начались мои приключения, и я был в том самом
настроении духа. Теперь мне предстояло заново пережить эту дьявольскую
ночь; но поскольку все совершится в той же последовательности и с
точностью до малейшей детали, СОВЕРШЕННО НЕИЗБЕЖНО Я ПОДНИМУ НА РАССВЕТЕ
МАШИНУ ВРЕМЕНИ И НАЖМУ НА КНОПКУ. Затем я опять возвращусь назад, снова
переживу эту ночь - и так без конца... вечно. Совершив жалкий промах, я
попал в роковой круговорот времени...
[Проницательный наблюдатель заметит, что, если события начались точно
так, как это уже имело место, значит, каждый раз мне должно было быть
известно, что произойдет в следующее мгновение. Именно так и обстоит дело.
Мне известна каждая деталь этого круговорота, в котором я существую,
начиная от прошлой вечности вплоть до вечности будущей. Если я ничего не
делаю явным заранее и сам ни о чем не догадываюсь, то причиной этого
чистое любопытство... И потом, надо же было с чего-то начать! - О.В.]
Я открыл глаза и оглянулся по сторонам.
Я сидел на террасе "Купола". У меня уже вошло в привычку сидеть здесь в
летние дни, попивая свежее пиво и разглядывая прохожих. Так было и на этот
раз. Передо мною лежала развернутая газета, и, когда я уставал смотреть на
прохожих, я опускал глаза, чтобы прочесть несколько строк.
Я подумывал о том, что все шло не так уж плохо.
Именно в этот момент в мою жизнь вошел бадариец...
Пьер Буль. Когда не вышло у змея

---

"Библиотека современной фантастики", т.25. Пер. с фр. - М.Тайманова.
OCR & spellcheck by HarryFan, 22 August 2000

---

Это неслыханное событие случилось на одной из планет звездной системы,
далеко отстоящей от нашего Солнца. Произошло же оно в те времена, когда
планета только покрылась зелеными лугами, таящими семена в своих недрах, и
деревьями, сгибавшими ветви под тяжестью сочных плодов. Молодые леса были
населены зверями и птицами разных пород. Всевозможные рыбы скользили в
морских водах, недавно отделившихся от хляби небесной.

В лесной чаще, где следы былого хаоса еще проступали в виде запутанных
лиан, несколько дней назад возник огромный сад симметричных пропорций. Все
в этом саду - и благоухающие цветы, и заросли кустарника со свежей листвой
многочисленных оттенков - неоспоримо свидетельствует о тонком
художественном вкусе Создателя.
Молодая женщина совершенной красоты прогуливается в этом уголке
наслаждений. Она нага, но не догадывается об этом.
Женщина движется медленно, шаги ее слегка неуверенны, ноздри трепещут,
втягивая растворенные в воздухе ароматы. Она идет по дорожке из гладкой
блестящей гальки, такой же нежной, как мягкий песок. Дойдя до поворота,
она оборачивается и задерживает взгляд на человеке, лежащем неподалеку на
траве. Она улыбается, глядя на своего спутника, растянувшегося под
тенистым деревом. Она не перестает улыбаться. Любое проявление жизни в
этом саду озаряет ее лицо. Но мужчина ничего не видит, он спит с такой же,
как у нее, блаженной улыбкой, повернувшись лицом к небу. Он тоже наг и
тоже не знает об этом.
Женщина мгновенье колеблется. Ей хочется разбудить его, чтобы вместе
совершить задуманную прогулку, но она не решается и молча продолжает свой
путь. Если ей всегда доставляет удовольствие идти рядом с ним по дорожкам
сада, если его присутствие, касание его бедра, ощущение мускулистой руки,
обнимающей талию, погружают ее в сладостное блаженство, то теперь она уже
начинает наслаждаться и очарованием одиночества в этом саду, где все для
нее в диковинку. Сейчас она полнее чувствует негу, исходящую от каждого
цветка, каждого растения, каждой былинки.
Она выходит к реке, пересекающей сад, идет по песчаному берегу и
останавливается там, где река, вырываясь за пределы сада, делится на
четыре рукава. Женщина поднимается на холм, чтобы взглянуть на пенящиеся
воды, которые исчезают в бесконечности лесов. Она улыбается, чувствуя в
своих глазах отблески водяных струй.
Она долго стоит так, будто замечтавшись, затем возвращается и вскоре
выходит на другую дорогу, которая петляет, прежде чем вывести к тому
кустарнику, где они со спутником устроили себе пристанище. Женщине хочется
продлить минуты одиночества. Может быть, она смутно ощущает, что это
усилит радость встречи.
Тропинка обрывается в центре сада, где растут фруктовые деревья. Этот
уголок был задуман и выполнен с тем же художественным совершенством,
которое невольно ласкает взор. На нежно-зеленой лужайке с ровной, словно
подстриженной, травой выстроились ряды деревьев различных пород. Они
склоняются под тяжестью ярко расцвеченных плодов, делающих темную листву
похожей на звездное небо. Это буйство красок продлится до тех пор, пока
сочные плоды, изливающие все ароматы молодой планеты, не превратятся в
изысканное лакомство, которым невозможно пресытиться.
Планировка фруктового сада тоже строго продумана. Создатель проявил
здесь пристрастие к геометрии. Лужайка, несмотря на большие размеры,
образует правильный эллипс. Деревья, густо растущие вдоль окружности, все
редеют по мере того, как продвигаешься к центру большой оси, и, таким
образом, середина остается незасаженной. Там отдельно от других стоят
только два дерева, выше всех остальных, но с более пышной листвой и еще
более яркими плодами.
Эти два дерева расположены симметрично по обеим сторонам большой оси, и
каждое находится в одном из фокусов эллипса. Самый же центр обозначен
чудесным неиссякающим фонтаном. Струя его бьет почти до небес и падает,
разбиваясь мельчайшими брызгами, которые долетают не только до фруктовых
деревьев, но и до границ сада, орошая всю его поверхность.
На опушке леса женщина снова останавливается. Она смотрит вверх на игру
бесчисленных струй, переливающихся всеми цветами радуги, которые
отбрасывает в небо этот дивный источник. Она подставляет грудь нежной росе
и снова улыбается, а затем входит во фруктовый сад по одной из тропинок,
змеящихся меж деревьев.
Ветви низко нависают над землей. Все было задумано творцом с таким
расчетом, чтобы мужчина и женщина не прилагали ни малейших усилий. Самые
зрелые плоды можно достать рукой, но женщина на них даже не смотрит; все
дальше углубляясь во фруктовый сад и минуя первые заросли, она проходит
сквозь редеющие стволы. Здесь наконец женщина останавливается - в центре
эллипса, неподалеку от чудесного фонтана, под одним из двух отдельно
стоящих деревьев, не похожих на все остальные. Лучи солнца ласкают их
золотистые плоды. Женщине достаточно встать на цыпочки, чтобы дотянуться
до нижних ветвей, и это движение, не требуя ни малейшего напряжения сил,
доставляет ей особое удовольствие.
Она срывает плод, гладит нежный бархат кожицы и вгрызается в сочную
мякоть.

- Женщина!
Женщина выглядит удивленной и сначала смотрит на небо. Кроме голоса ее
спутника, в этом саду ей знаком лишь один голос, и обычно он раздается
сверху.
- Женщина, я здесь. Посмотри на землю!
Она повинуется и сквозь радужное сияние фонтана замечает Змея,
свернувшегося в кольцо у подножия противоположного дерева. Она проходит
через арку волшебной радуги, наклоняется к Змею и улыбается ему.
- Что тебе от меня нужно?
Она не слишком удивилась тому, что Змей разговаривает. Ничто не
способно было поразить ее в этом краю, где за несколько дней произошло
столько чудес.
- Почему ты не хочешь отведать плодов с этого дерева? Они самые
вкусные.
Женщина отвечает:
- Мы вкушаем любые фрукты, кроме плодов, растущих на древе познания
добра и зла. Бог запретил нам их пробовать, и мы умрем, если ослушаемся.
Змей возражает ей лениво и монотонно, повторяя раз и навсегда
затверженный урок:
- _Нет, не умрете. Но знает бог, что в день, в который вы вкусите их,
откроются глаза ваши и вы будете, как боги, знающие добро и зло_ [Ветхий
Завет, Исход III, 5].
Змей извивается, готовый уползти, не особенно интересуясь дальнейшим
ходом событий, который слишком хорошо изучил. Но женщина указывает на
другое дерево, от которого только что отошла, и изрекает такие
удивительные слова:
- Я каждый день вкушаю плоды других деревьев, чаще вот с этого, с древа
жизни, и ничто не заставит меня отведать плоды с древа познания добра и
зла.
Змей замирает, удивленный такой речью. Он озадачен.
- Должно быть, я не расслышал... - начинает он. Но поведение женщины не
дает повода усомниться в непоколебимости ее решения. Змей долго не может
прийти в себя и обрести дар речи. Он уже сыграл эту роль на трех
миллиардах планет, созданных во вселенной, но такой ответ слышит впервые.
Сбитый с толку, униженный и разъяренный, он делает, однако, попытку
скрыть волнение и начинает свои увещевания нежным и коварным волосом,
присущим ему одному:
- Уверяю тебя, ты ошибаешься. Посмотри на этот румяный плод. Разве
может быть что-нибудь приятнее на вид и нежнее на вкус? Но, впрочем, это и
в сравнение не идет с тем удивительным счастьем, какое ты испытаешь,
вкусив плод. Ни на земле, ни на небе нет ничего более сочного. Один
кусочек, и ты утонешь в море наслаждения. Ты мне не веришь? Взгляни на
меня...
Змей срывает плод, разом проглатывает его и начинает извиваться по
земле, пытаясь судорогами своего змеиного тела выразить всю полноту
охватившего его блаженства. Женщина продолжает улыбаться, но в ее взгляде
проскальзывает безразличие.
- Ты забавный, - произносит она. - Но ты не сможешь меня уговорить,
потому что, не попробовав плода, я ничего не знаю о добре, а значит, и о
том, что ты называешь счастьем, удовольствием и наслаждением.
Тогда Змей, взбешенный таким ответом, не может сдержать своей ярости:
- Если ты не вкусишь плод, я тебя укушу и причиню тебе зло.
- Зло? Но я ведь не знаю, что это такое, потому что не отведала
запретного плода. Твои слова бессмысленны. Нет, ты меня не уговоришь.
- Ты умрешь! - вопит доведенный до отчаяния Змей.
- Нет, не умру, - упрямо возражает женщина, - потому что я вкушала
плоды с древа жизни и обрела бессмертие. А вот ты съел запретный плод и
теперь умрешь.
И, схватив тонкую палку, женщина одним ударом рассекает Змея на две
части.
Она с любопытством наблюдает за его конвульсиями, пока их не прекращает
смерть. Затем она снова улыбается.
- Видишь, я была права, - говорит она и быстро идет прочь от проклятого
древа, стараясь не дотрагиваться до него, как ей повелел господь.
Женщина продолжала прогулку, не задумываясь над случившимся. Она вышла
из фруктового сада, все убыстряя шаги. Смутное желание увидеть своего
спутника подгоняло ее. Она прошла сквозь кустарник, покрытый алыми цветами
без шипов. Не останавливаясь, сорвала цветок, посмотрела на него, затем,
почувствовав, что по саду тянет легким ветерком, оторвала тонкие лепестки
и бросила их в воздух, с любопытством наблюдая, как их закружило по ветру.
В эту минуту бабочка огненного цвета, попорхав над ее головой, опустилась
на руку. Она схватила бабочку, мгновение рассматривала ее, а затем
оторвала одно за другим крылышки и бросила их в воздух так же, как
лепестки цветка. Оставшись в неведении добра и зла, она по-прежнему
улыбалась, глядя, как изуродованное насекомое трепещет в ее пальцах.

Выйдя из чащи, она заметила под деревом волка с ягненком в пасти,
которого он собирался загрызть. Женщина приблизилась, с улыбкой взглянула
в сверкающие жестокостью глаза дикого зверя и почти затуманенные, жалобные
глаза жертвы. Волк, испуганный ее появлением, разжал зубы, и полуживой
ягненок сделал последнюю попытку улизнуть. Женщина поймала его и вложила в
пасть палача, а тот, успокоившись, тут же перегрыз ему горло. Женщина
лениво трепала волка за шею, прерываясь только за тем, чтобы не менее
невинно погладить нежную и еще теплую шерстку ягненка. Она действовала без
злого умысла, все больше погружаясь в неведение добра и зла.
Она присоединилась к мужчине и, вспомнив, рассказала ему эпизод со
Змеем. Он молча выслушал ее и с важностью похвалил. Пока они радовались,
что женщина устояла перед соблазном и не ослушалась божественного приказа,
ветерок, скользивший по саду, усилился, и они услышали голос Господа:
- Мужчина, женщина, где вы?
- Мы здесь, - ответили они вместе. - Мы здесь, перед тобой. Мы услыхали
твой голос и спешим на зов, готовые тебе повиноваться.
Господь Бог ненадолго замолчал, сбитый с толку, как и Змей, но это было
действительно так - мужчина и женщина стояли перед ним, не думая
прятаться, все еще нагие и не подозревающие о своей наготе. Когда он снова
заговорил, в его голосе проскользнуло разочарование:
- Значит, вы не вкусили плода, который я запретил вам пробовать?
- Нет, Господь, - ответила женщина со своей вечной улыбкой. - Я съела
плод с древа жизни, как ты разрешил, но, несмотря на все уговоры Змея,
даже не прикоснулась к плоду с древа познания добра и зла. Я поняла
правильность твоего повеления, Господь, потому что Змей, проглотив
запретный плод, тотчас же умер.
- Змей умер? - прошептал голос со странной интонацией.
- Это я убила его в наказание, - сказала женщина. - Я была орудием
твоего праведного гнева. Да, я всегда буду послушна твоим наставлениям,
останусь в неведении добра и зла и буду бессмертной, вкушая плоды с древа
жизни.
- И я буду так поступать, Господь, - сказал мужчина, не произнесший до
сих пор ни слова. - Тогда мы оба обретем бессмертие, как ты нам обещал.
- Да, в самом деле, я это обещал, - еле слышно прошептал голос.
Вечерний ветер улегся. Мужчина и женщина снова были вдвоем в своей
невинной наготе.
Господь удалился. Противоречивые мысли, вселявшие смутное беспокойство,
привели его в смятение. Необычное поведение женщины застало его врасплох,
а ее упрямое нежелание согрешить казалось аномалией, способной поколебать
незыблемость вселенной.
В дурном настроении Господь появился в центре фруктового сада, где
зрелище бездыханного Змея, лежащего под деревом, подтвердило истинность
слов женщины.
Змей умер, но обитавший в змеином теле дух зла был вечен. В ту самую
минуту, когда возник Господь, этот дух, обессиленный потерей прежней
материальной оболочки, изливал свой гнев и унижение в недостойных
сетованиях, сопровождаемых слезами ярости.
- Будь проклята женщина этой планеты! Будь проклята сама планета! -
стонал Дьявол. - Будь проклята эта самоуверенная тварь, отказавшаяся
согрешить! Будь проклято это чудовищное создание, которое высмеяло все
законы логики! Я предлагал запретный плод женщинам на трех миллиардах
планет и до сего дня ни разу не потерпел неудачи! Ни одна женщина не
устояла перед искушениями Змея. И надо же такому случиться, чтобы именно
эта все испортила! О несчастный день! День моего позора! Скоро она станет
матерью, а я - посмешищем для ее детей и внуков, которые заселят эту
безлюдную планету!
Раздосадованный причитаниями Дьявола и его беспредельным эгоцентризмом.
Господь Бог облекся плотью и прервал его:
- Если бы все сводилось к этому, было бы не так уж плохо... Ты думаешь
только о себе, хотя играешь второстепенную роль... Поэтому вполне можешь
утешиться проклятиями, которые ни к чему не ведут. Дело обстоит куда
сложнее. Настоящая катастрофа в том, что я-то не могу ее проклясть, ведь
она только исполняет мою волю.
- Да, это верно, - заметил Дьявол, немного успокоившись. - Что же
дальше?
- Мое положение куда хуже твоего. Я настолько выбит из колеи, что еще
плохо представляю все возможные последствия такого упрямого послушания, но
чувствую, что они могут быть весьма серьезными. Этого достаточно, чтобы
обратиться за советом к великому Ординатору. Только он может все
предвидеть. Да, нужно поговорить с Омегой. Идем вместе, ты мне, наверное,
еще понадобишься.
Господь застал небожителей в необычном лихорадочном возбуждении. Все,
что было создано всевышним, не вызывало особого интереса с тех пор, как
стало привычным, и чтобы найти пример подобного волнения, нужно было
вернуться к тем незапамятным временам, когда из ничего возникла первая во
вселенной земля. Новость о праведном отказе женщины разнеслась по небесам
со скоростью молнии, сначала повергая в сомненье небесные умы, а затем,
когда сомнений больше не оставалось, вызывая удивление и восхищение,
словно пред ними было непостижимое чудо. Во всех уголках небосвода гремели
трубы, победоносно возвещая о неслыханном происшествии:
- Она устояла перед Змеем! - трубили серафимы.

- Она не поддалась соблазну и не вкусила запретного плода! Она не
согрешила! О чудо! Чудо! Чудо! - восклицали тысячи херувимов, трепеща
крыльями и наполняя рай порывами энтузиазма.
- Чудо! - повторяли хором легионы ангелочков. - Она не согрешила! Они
не укрылись от очей всевышнего! Они наги и не догадываются об этом! Чудо!
Осанна! Аллилуйя!
Появление Господа не умерило их пыл, и он предстал перед великим
Ординатором в сопровождении поющего и шелестящего кортежа. Когда
Ординатора ввели в курс дела (только он один ни о чем не знал, поскольку
не понимал языка толпы), Омега помрачнел.
- Господь, прикажи сначала замолчать твоим божьим пташкам! - сказал он.
- Они ничего не смыслят в ситуации, которая, можешь мне поверить, вовсе не
заслуживает подобного ликования.
Как только воцарилась тишина, Ординатор принялся отстаивать свои
прежние прогнозы. Ему показалось, что Господь хочет свалить на него вину
за эту неожиданность.
- Господь, когда ты изложил мне главные направления своего плана,
природу этих созданий - мужчин и женщин, в которых ты собирался вдохнуть
жизнь, и рассказал о том испытании, которому ты хотел их подвергнуть, я
произвел расчеты с обычной для меня точностью и получил известный тебе
результат: вероятность неудачи ничтожно мала, приблизительно одна на два
или три миллиарда проб. Эти цифры тебя успокоили. Уверенность в успехе
нескольких опытов, таким образом, была почти абсолютной. Но ты сделал
гораздо больше опытов, чем предполагал. Ведь эта женщина, подвергаемая
подобному испытанию, - трехмиллиардная. На сей раз неудача была возможна и
не противоречила математическим выкладкам. Добавлю, что повторение неудачи
через короткий промежуток времени маловероятно.
- По крайней мере, я на это надеюсь... - буркнул Господь. - Одной
неудачи такого рода вполне достаточно.
- Ты прав, - сказал Ординатор. - Этот случай ставит нас в крайне
затруднительное положение. Оно серьезнее, чем ты предполагаешь, ибо ты еще
не знаешь всех противоречий... Признаюсь, я тоже их еще не знаю, и прежде,
чем предсказывать будущее, давай суммируем и проанализируем все исходные
данные. По-видимому, ты, как заведено, сказал этим созданиям: "Ешьте любые
фрукты из сада, особенно плоды с древа жизни, и вы будете бессмертны. Но
не прикасайтесь к древу познания добра и зла, иначе вы погибнете". Не так
ли?
- Да, я так и сказал, - подтвердил Господь.
- И вопреки ожиданиям мужчина и женщина сделали именно так, как ты им
повелел?
- Совершенно верно. Но виновата женщина, я же не мог предвидеть...
- Очень важный момент, - прервал его Ординатор. - Ты уверен, что никто
не принуждал ее? Что она действовала по _собственной воле_, отвергая
искусителя?
- Можешь не сомневаться! - с жаром воскликнул Господь. - Проблема
свободного выбора - непоколебимый столп веры. Она вызывала глубокие
исследования и яростные споры как на небесах, так и на всех созданных мной
землях. Вывод везде был одинаков, и теперь он неоспорим: женщина абсолютно
свободна в выборе - грешить ей или не грешить. Та, которая, на наше
несчастье, выбрала последнее, была так же свободна в своем поступке, как и
все остальные.
- Все начинает проясняться, - заметил Омега. - Если люди будут
упорствовать в своем послушании, то, во-первых, они не узнают, что есть
добро и что зло, а во-вторых, будут бессмертными.
- И это неизбежно! Я не могу изменить своего приказания.
- Так будет с их детьми и детьми их детей. Ведь ты же сказал им:
плодитесь и размножайтесь! С их дисциплинированностью, да еще при условии,
что ей не придется рожать в муках, можно биться об заклад, что они изыщут
способ размножаться быстро и без греха.
- Если тебе все ясно, каков же вывод? - спросил Господь нетерпеливо.
- Мне еще нужно сделать кое-какие выкладки. Но могу уже предсказать,
что по воле случая они дойдут и до того, что в других мирах и на небесах
расценивается как преступление. И это произойдет из-за их неведения и
непорочности, ты же никак не сможешь их наказать.
- Они уже начали, - прервал Дьявол. - Женщина прикончила Змея!
- Это еще пустяки! Она также помогла волку совершить убийство.
- Я же говорю, все будет зависеть от случая, и можно будет ждать от них
куда более страшных поступков. Уже сейчас я вижу... - Он сделал паузу,
чтобы произвести быстрый анализ, затем продолжил: - Я вижу убийства,
братоубийства, отцеубийства...
- Прости, прости, - прервал его Дьявол. - Это невозможно.
- То есть как?
- Они же бессмертны!
- В самом деле, - смущенно произнес Ординатор после минутного молчания.
- Я исходил в своем анализе лишь из первого условия - их непорочности, но
бессмертие усложняет задачу. Во всяком случае, я отчетливо вижу
бессмысленные разрушения, гибель животного и растительного мира, не говоря
уже о грабежах, насилиях, кровосмесительстве и других безумствах. Тем
более что у тебя, Господь, не будет даже предлога помешать им или умерить
их пыл... Вот мой предварительный вывод: такое положение не может
продолжаться. Необходимо что-то предпринять, чтобы его изменить. А для
этого сначала женщина, а затем и мужчина должны постичь, что есть добро и
что зло, иначе говоря, отведать запретного плода. Следовательно, Дьявол
должен сделать еще одну попытку искусить женщину.

- Почему именно я? - запротестовал Дьявол.
- А кто, как не ты? Даже с первого взгляда ясно, что ты достаточно
искушен, чтобы ввести кого угодно в соблазн.
- Омега прав! - одобрил Господь.
- Ну ладно, попробую еще разок, - согласился Дьявол. - Думаете, приятно
быть одураченным?
- Кроме того, я считаю, - добавил Ординатор, - что тебе стоит принять
другое обличье. Пресмыкающиеся не настолько привлекательны, чтобы
совратить человеческое существо. Даже удивительно, как это тебе так легко
удавалось раньше? Должно быть, предыдущие женщины были изначально
предрасположены к грехопадению. А эта - словно из другого теста. Придется
тебе пошевелить мозгами!
- Да будет так! - заключил Господь. - И пусть тебе сопутствует удача!
Теперь Омега убедил меня: грех должен быть совершен!
Дьявол так и поступил. Поразмыслив над полученными советами, он решил
предстать пред женщиной в образе павлина с дивным оперением. Ничто не
могло сравниться с великолепием его убора, с кротостью его глаз,
окаймленных золотом, когда он появился у подножия запретного древа, куда
пришла женщина через несколько дней после убийства Змея.
Дьявол измыслил еще более тонкую хитрость, чтобы ввести ее в искушение.
Притворившись раненым, он принялся тихо стонать и, капли крови алыми
пятнами блестели на его искалеченной шее, смешиваясь с яркими красками его
оперения. Жалобный крик вырвался из его трепещущего горла и привлек
внимание женщины. Когда она подошла, павлин заговорил голосом, способным
растрогать даже камень:
- Женщина, не можешь ли ты помочь мне? Острая ветвь рассекла мне шею.
Взгляни, я умираю!
- Чем же я могу тебе помочь?
- Я прошу тебя об очень простой услуге, которая не составит никакого
труда: сорви один из этих плодов, надкуси кожуру и капни соком на рану. Я
сам не могу этого сделать. Плоды этого дерева обладают магической силой,
исцеляющей все недуги. Многие звери испробовали ее на себе и были спасены.
Не кто иной, как Омега придумал такую хитрость. На небесах разгорелся
спор, и после длительных колебаний Господь наконец признал план
удовлетворительным, допуская, что если даже женщина не проглотит ни капли
сока и выплюнет всю мякоть, то уже самый факт, что она надкусила запретный
плод, можно будет считать достаточным и рассматривать как неповиновение,
то есть как совершенный грех.
Но все оказалось тщетным перед упорством женщины в ее стремлении
сохранить свою непорочность.
- Ты ошибаешься, - ответила она павлину. - Раненые животные не могли
быть исцелены этим плодом. Напротив, он приносит смерть! Ты спутал это
дерево с другим, что по ту сторону фонтана. Оно-то как раз и несет жизнь.
Я смажу твою рану целебным соком, и ты не умрешь.
Она так и сделала, несмотря на протесты павлина, и едва лишь смазала
ему шею, как произошло чудо исцеления - кровь перестала течь, рана
мгновенно затянулась. Прежде чем удалиться в лесную чащу изливать свою
досаду и злобу, Дьявол должен был поблагодарить женщину, дабы те раскрылся
обман, - ничего другого не оставалось.
- Ты видишь, я была права, - сказала женщина, глядя, как он улетает.
Дьявол придумывал еще и другие хитрости, представая поочередно в облике
самых изящных животных, населяющих земную твердь, и дошел до того, что
обращался то в дерево, то в цветок и даже в ручей. Разрушая все его
замыслы, женщина продолжала упорствовать. И тогда Дьявол вынужден был,
наконец, признать, что бессилен искусить ее, и решился объявить о своем
поражении. Посрамленный, как никогда прежде, униженный, корчась от ярости,
он снова предстал перед всевышним.
- Ну, как дела? - спросил тот с тревогой.
- Я испробовал все средства, - ответил Дьявол. - Это женщина особой
породы. Оба они избегнут проклятья и пребудут в вечной благодати.
- Тебе кажется, что...
- Да, они все еще нагие, останутся нагими и даже не заподозрят этого.
- Но это невозможно! - в гневе вскричал Господь. - Омега показал нам
последствия...
- Мрачные, безысходные, - подтвердил Ординатор. - А сегодня я могу
добавить новые, еще более пессимистические прогнозы.
- Каковы бы они ни были, - сказал Дьявол, - а я уже дошел до предела,
испробовав все козни, все хитрости и любые уловки, какие только мог
придумать. На большее я не способен. Пускай теперь пробуют другие - те,
что считают себя хитрее Дьявола!
Ординатор погрузился в раздумья под нервным взглядом всевышнего.
Наконец он заговорил, как всегда, спокойно и веско:
- Дьявол, безусловно, прав. На данной планете все его усилия оказались
тщетны. Тут незачем упорствовать.

- Что же теперь делать?
- Нужно испробовать другой метод. Я об этом подумаю, но прежде отошли
Дьявола, он больше нам не понадобится, ему незачем слушать наш разговор.
Господь так и сделал. Когда Дьявол удалился, Омега продолжал
рассуждения:
- Я обдумываю только что полученные данные, которые я почерпнул из
последних слов Дьявола: пускай теперь пробуют другие, те, что считают себя
хитрее Дьявола.
Он снова умолк, устремив свой глубокий, многозначительный взгляд на
Господа. Угадав его мысли, тот подскочил от возмущения:
- Если я тебя правильно понял, ты подразумеваешь, что это должен
сделать я сам?
- А кто еще хитрее Дьявола?
- Ты даже не допускаешь, что, в конце концов, я могу снять свой запрет,
изменить приказание?
- Нет, об этом не может быть и речи, - возразил Ординатор. - Я могу
привести множество доводов. А главное - если ты отменишь свое приказание,
то не останется даже возможности согрешить, и наше положение не улучшится.
Я считаю, что ты должен действовать, не притворяясь, как Дьявол, но с
большей тонкостью, чтобы все же ввести эту женщину в грех. Если ты
серьезно поразмыслишь, как только что сделал я сам, то увидишь - свобода
выбора остается неизменной. А ведь это главное!
- Ты твердо уверен?
- Я пришел к заключению путем тщательных расчетов.
Господь долго раздумывал, но Омега его окончательно не убедил.
- А если попробуешь ты? - внезапно спросил он. - Как бы то ни было,
ведь и ты - часть меня самого.
- Я допускал такую возможность, - ответил Ординатор. - В некоторых
областях я действительно хитрее Дьявола, но не способен принимать решения.
- Но ты лучше всех рассуждаешь, и тебе не придется ничего решать
самому. Я даю точные указания: нужно заставить ее съесть запретный плод.
Может быть, ее убедит логика, раз уж искушение бессильно?
- Ну что ж, попробую, - согласился Ординатор. - У меня есть веские
аргументы, но, если все дело в логике и убеждении, думаю, лучше было бы
взяться за мужчину, а не за женщину.
- Я не ограничиваю твоей инициативы, - заключил Господь. - Если мужчина
поддастся соблазну, женщина наверняка согрешит вслед за ним. А для меня
главное - результат.
И вот Главный Ординатор Омега направился в сад этой непокорной планеты.
Обратившись в белого голубя, он опустился на нижнюю ветвь дерева с
запретными плодами и дождался момента, когда мужчина, оставив спутницу
любоваться своим отражением в ручье, совершал прогулку в одиночестве. Так
он очутился в центре фруктового сада и сразу же был введен в курс дела.
Мужчина удивился не больше, чем женщина, когда услышал, что голубь
заговорил.
- Почему ты не пробуешь эти плоды? - без обиняков спросил Ординатор. -
Они лучшие в саду.
- Мне запретил Господь Бог, - ответил мужчина.
- А почему ты слушаешься Бога?
Мужчина заколебался. Такой вопрос ни разу не приходил ему в голову.
Наконец он неуверенно ответил:
- Не знаю, просто слушаюсь - и все.
- Я хочу помочь тебе и кое-что объяснить. Может быть, ты подчиняешься
его приказаниям, потому что послушание - _добро_?
- Да, верно.
- А непослушание - _зло_?
- Конечно, - согласился мужчина с облегчением.
- А откуда ты можешь знать, что есть добро и что зло? - возразил
Ординатор, торжествуя. - Раз ты не отведал запретного плода, то ты не
можешь этого знать. Не так ли?
Это был провокационный вопрос. Но ответ мужчины показал, что он не
сражен логикой.
- Господь Бог все знает сам, - сказал он.
- Значит, он пробовал запретный плод? - парировал Ординатор, не давая
передышки.
- Безусловно.
- А ведь он не умер! Значит, можно вкусить плод и остаться в живых?
Выходит, он обманул тебя?
Они долго еще продолжали спорить подобным образом, но диалектика
Ординатора не смогла сломить упорства мужчины.
- Ты утомляешь меня, - сказал он в заключение. - Я не привык
размышлять, я только подчиняюсь.
- Они одинаково упрямы в своей непорочности, - заявил Ординатор
Господу, вернувшись на небеса. - Он так же противится логике, как она -
соблазну. И я вслед за Дьяволом тоже потерпел неудачу. Теперь твой черед!

- Ни за что! - запротестовал Господь. - Я убежден, что не смогу сыграть
подобную роль.
- Послушай, - серьезно сказал Ординатор. - Я тоже много размышлял,
вооруженный более точными сведениями, чем при первом анализе, и теперь
заявляю со всей ответственностью - наше положение еще хуже, чем можно было
вообразить. Оно не просто трагично, оно вообще неприемлемо с точки зрения
логики. Я исходил в расчетах только из неведения добра и зла, одно это
заставляло насторожиться, но... - В этот момент появился крылатый посол и
прервал речь Омеги. Он принес свежие новости и был сильно взволнован.
- Господь, - сказал он, низко поклонившись, - ситуация становится
катастрофической. Они безумствуют, их последняя выходка могла плохо
кончиться - они подожгли рай!
- Подожгли?
- К счастью, мы вовремя подоспели. Удалось спасти уцелевшее и потушить
пожар. Но в любую минуту они могут снова начать играть с огнем.
- Как же это произошло? - воскликнул Господь. - Ведь они не умеют
добывать огонь. Еще должно смениться много поколений, прежде чем...
- Могу пояснить! - вмешался Ординатор. - Эти люди не добывают свой хлеб
насущный потом и кровью. Благодаря тебе они живут беззаботно, не зная
никаких хлопот. Им неведом тяжкий труд, любое усилие для них -
удовольствие. Я предвижу, что эти люди будут прогрессировать куда быстрее
их предшественников. И особенно в области всевозможных открытий. Они очень
скоро во всем разберутся и в недалеком будущем овладеют всеми науками,
кроме, увы, науки познания добра и зла, которая останется им неведома.
Результат? Сегодня - огонь, ты видел, как они им распорядились. Завтра,
возможно, - атомная энергия, которая полностью уничтожит нашу планету с ее
фауной, флорой и всем, что необходимо для жизни. Таким образом, с одной
стороны, ты не сможешь на них гневаться за эти выходки" с другой - тебе
придется оберегать от них все блага, дарующие легкое, безбедное
существование, которое ты им посулил. Догадываешься, какой я хочу сделать
вывод? Вы со своими легионами небожителей должны будете превратиться в
бдительных стражей, быть вое время начеку, чтобы избежать катастроф,
которые породит их непорочность. Но и это еще пустяки.
- Пустяки?
- Да, я хочу продолжить свою мысль. Не забудь еще одно условие,
основное, которого я лишь слегка коснулся при последнем анализе.
- Какое же это условие?
- Они бессмертны!
- Действительно, - простонал Господь. - Я им это обещал.
- Ты чувствуешь все противоречия, обусловленные их бессмертием? Они
бессмертны, бессмертны будут их дети и дети их детей. А что дальше?
Катастрофы, которые я предрекал, не должны их коснуться. Ни столкновения,
ни разрушительные войны, ни, наконец, голод, эпидемии, ни любые болезни.
Вместе с вечной жизнью ты обещал им счастье. Они начнут размножаться с
невообразимой быстротой. Я видел сон, рассказать тебе?
- Тебе случается видеть сны?
- Мои сны - всего лишь продолжение расчетов, но в сфере подсознания.
Исходные данные были следующими: бессмертная чета еще в начальной стадии
развития и твой неосторожный приказ: плодитесь и размножайтесь! Ты слышал
историю пшеничных зерен и шахматной доски? [Согласно легенде древний
индийский мудрец за изобретение шахмат потребовал у магараджи некоторое
количество пшеничных зерен, которое последовательно можно положить на
клетки шахматной доски (на первую - одно, на вторую - два, на четвертую -
восемь и т.д.). В итоге получилось 8.624.313.386.270.208 зерен - столько
зерна не было на земном шаре.]
- Но остановимся на этой чете, прошу тебя, - сказал Господь
раздраженно. - Избавь меня от снов и расчетов и изложи свои выводы.
- Пусть будет так! Мой вывод таков: население твоей планеты через
несколько сотен лет будет настолько многочисленным, что придется
использовать каждый клочок земли, чтобы обеспечить им пропитание. Каждый
сантиметр почвы будет возделан, а это потребует значительных усилий, для
них невозможных, раз ты их освободил от труда. Но это не все. Через
какие-нибудь тысячи лет - согласись, что это немного, - планету заселят
миллиарды непорочных созданий. Таким образом, мы дошли _до абсурда_,
потому что даже при условии, что будет обработана каждая пядь земли и
осушены моря, на твоей планете нечем будет их кормить. Загляни еще дальше,
в будущее, и ты поймешь - именно это я и видел во сне, - они будут
вынуждены вечно оставаться в вертикальном положении, не имея больше
возможности ни сидеть, ни лежать, тесно прижатые один к другому, как трава
на густом лугу. Не останется места ни единому животному, ни единому
растению, но они не станут уничтожать друг друга, не почувствуют себя
несчастными и голодными в этих сверхъестественных условиях на планете,
лишенной свободного пространства. Напомню еще раз - ведь ты обещал им
вечную жизнь и блаженство.

- До чего же запутанная ситуация, - прошептал Господь.
- И _невозможная_ с точки зрения логики, как я тебе говорил. Но и это
не все.
- Ничего хуже быть уже не может.
- Нет, может. Мой сон углубился во времени. Ситуация, описанная мною,
невозможна, я это доказал. Надеюсь, что этого не произойдет и будут
приняты меры, чтобы избежать подобного.
- А кто примет меры?
- Они. С твоей же помощью они будут прогрессировать, не забывай,
быстрее других, и открытие источника энергии поможет им осуществить то,
что называется покорением пространства. Это будет для них совершенно
необходимо. Тогда произойдет расселение, ряд последовательных расселении
бессмертных праведников на все обитаемые планеты, то есть заселение планет
вселенной. И каждый раз это будет приносить временное облегчение. А теперь
представь себе, что произойдет на захваченных землях, обитатели которых -
простые смертные, в свое время совершившие грехопадение...
- Понимаю, они погибнут, - прошептал Господь.
- Непременно. Число праведников на чужих землях будет бесконечно
возрастать, и наступит день, когда им не хватит нищи. Коренные жители
погибнут, ведь даже для тех, кто обладает смертоносным оружием, не будет
никакой защиты. Впрочем, тебе придется не только смириться с подобными
действиями, но даже одобрить их для того, чтобы обеспечить благоденствие
бессмертным праведникам.
- Да, но, с другой стороны, - заметил Господь, поразмыслив, - это
приемлемо с точки зрения божьего суда. Грешники будут наказаны, а
праведникам будет воздано...
- Не спорю, это вполне соответствует и моим логическим заключениям.
Разве что, когда бессмертные праведники, поселившиеся где только можно,
уничтожат остальных созданных тобою людей, наступит время, когда в мире
больше не останется грешников. А непорочные создания будут все
размножаться и заполнят земли вселенной так же неумолимо, как проказа
точит плоть. И вот к чему я клоню: ты снова встанешь перед неразрешимой
проблемой, которую я тебе достаточно убедительно обрисовал. И в
космическом масштабе эта проблема будет еще более неразрешимой, если
вообще существует какая-то шкала неразрешимости.
- И все из-за того, - вскричал удрученный Господь, - что эта скотина
отказывается съесть яблоко!
- Ты все сказал сам, мне нечего добавить. Значит, единственный
возможный выход - заставить ее поддаться соблазну. Мы снова и снова к
этому возвращаемся. Сотни раз пытался Дьявол, я тоже потерпел неудачу. А
теперь настаиваю, чтобы вмешался именно ты!
- Но повторяю: не смогу выступить в роли соблазнителя...
- Тогда примени силу. Повторяю: необходимо, чтобы она согрешила. Разве
ты не всемогущий? Ну прикажи двум дюжим архангелам схватить упрямицу,
силой разжать ее ослиные челюсти и заставить проглотить кусок яблока.
По-моему, это не так уж трудно.
- Не трудно, но бессмысленно. Ты впервые допустил грубую ошибку, забыв
о необходимости свободного выбора.
- Действительно, - заметил Ординатор смущенно. - Свобода выбора
необходима, ты прав - силу тут применять нельзя.
- Нет, мы никогда не выпутаемся из этой истории! - застонал Господь.
Великий Ординатор на минуту замолчал, погрузившись в бездны
силлогизмов, и изрек следующее:
- Действовать сам ты не можешь, да это и нежелательно. И все же я вижу
одну последнюю возможность, как мне кажется, лучшую из всех.
- Какую же?
- Когда я отправился в фруктовый сад соблазнять мужчину, разве не
действовал ты сам, пусть даже косвенным образом? Однако же ты не возражал.
А ведь мы еще не до конца использовали твою способность существовать
одновременно в трех лицах.
- Ты имеешь в виду...
- Я думаю, - медленно произнес Омега, понизив голос. - Я думаю о Второй
Ипостаси.
Бог-Отец и Омега долго в молчании глядели друг на друга. Первый,
казалось, был возмущен этим предложением, но Ординатор продолжал
настаивать, не давая ему времени возразить:
- После окончательного анализа со всеми исходными данными и логика и
интуиция подсказывают мне, что только Бог-Сын достаточно подготовлен,
чтобы вывести нас из тупика.
- Но это невозможно! - взорвался Бог-Отец. - Ты бредишь. Сын абсолютно
не способен сыграть эту роль. Прежде всего, он ни за что не согласится...
Тогда голос, который уже довольно давно не раздавался на небе,
произнес:
- Отец, ты позволишь мне выразить мои чувства?

То была Вторая Ипостась божья - Бог-Сын. До сих пор он стоял в стороне
от споров, но теперь вмешался в разговор своим тихим голосом, в котором
чувствовалась властность и даже проскальзывало некоторое нетерпение.
- Говори! - разрешил Господь. - В конце концов в подобной ситуации ты
тоже имеешь право голоса.
- Отец мой, мне кажется, что я не только имею право голоса, но что
именно меня этот вопрос касается самым непосредственным образом. Ведь,
если на этой планете не свершится первородный грех, я окажусь в таком же
критическом положении, как и ты.
- Он прав, - одобрил Ординатор. - Нет греха - нет и искупления, нет
искупления - нет и искупителя...
- Для меня не окажется места на планете. Будет невозможно родиться,
любить, страдать, терпеть муки, возвести на престол еще одного к тем трем
миллиардам пап, которых я произвел в мире. В самом деле, Отец мой, эта
непорочная планета не узнает даже всех тайн моей религии, а значит, люди
там будут язычниками, которые, как предсказал Омега, когда-нибудь
расселятся по вселенной и будут в ней владычествовать. Мы не просто
допустим это, но даже вынуждены будем им помогать, то есть поощрять победу
неверующих над христианами, их уничтожение и полное исчезновение в мире
истинной веры. В отличие от вас я нахожу, что такие действия неприемлемы
для божьего суда.
- Он безоговорочно прав, - промолвил Ординатор. - Эти данные
ускользнули от моего внимания. Да, проблема невероятно сложна.
- И все из-за того. Отец мой, что эта женщина не желает надкусить
запретный плод. Это недопустимо, я полностью присоединяюсь к мнению Омеги
- нужно сделать так, чтобы она согрешила. Я готов, в свою очередь,
попытаться искусить ее.
- Ты уверен, что достаточно к этому подготовлен? - спросил Отец,
помолчав.
Сын улыбнулся и обратился к Ординатору:
- Не мне похваляться своими скромными заслугами, но объясни Отцу,
почему ты вспомнил обо мне, почему ты считаешь, что у меня есть шансы
добиться успеха там, где не удалось остальным?
- На это у меня много доводов, - ответил Омега. - Во-первых, его стихия
- критические ситуации. Он доказал это почти в таких же безвыходных
положениях, как наше. Проклятья сейчас нас больше не смущают. Благодаря
ему стало привычным делом после всех многочисленных опытов предотвращать
их ужасные последствия. Но вспомни, как мы растерялись в первый раз. Он
спас положение и на земле, и на небе.
После минутной паузы Господь согласился с этим доводом. Омега
продолжал:
- Во-вторых, он приобрел в общении с людьми такое знание человеческой
натуры, которым не обладает ни один из нас. А сегодня это качество ему
пригодится, несмотря на необычность создавшейся ситуации. Ничто
человеческое ему не чуждо. Он знает...
- В-третьих, я добавлю, - вмешался Сын, - у меня не только глубокое
знание людей, но и некоторый опыт. Ведь я искупал все человеческие грехи
не менее трех миллиардов раз... Мы говорим о грехах, не правда ли?
- Это разные вещи, - буркнул Отец.
- Достаточно дать волю воображению, - ответил сын, улыбаясь. - Должен
признаться, что и Дьявол, и ты, Омега, проявили редкую наивность в ваших
неумелых перевоплощениях. Змей, домашняя птица, голубь, еще какие-то
животные, более или менее привлекательные... Что за странные соблазнители!
Ну а речи, которые вы вели! Да это был просто детский лепет.
- Я уверен, ты вполне можешь на него положиться, - изрек Ординатор. -
Видишь, у него уже выработан план.
Однако Господь все еще колебался: разум подсказывал ему разные
возражения.
- А ты не подвергаешь себя опасности?
- Отец мой, - ответил Сын, - что может случиться со мной страшнее тех
мук, которые я уже испытал три миллиарда раз на других планетах?
- Пусть будет по-твоему! - решил Господь. - Иди и спаси нас снова!
Однажды вечером, гуляя по фруктовому саду, женщина вдруг увидела юношу
сверхъестественной красоты, который стоял под древом познания добра и зла.
Заметив его, она вздрогнула впервые в жизни. Женщина встречала много
необычного в этом саду, но ничто не производило на нее столь ошеломляющего
впечатления, как этот юноша. Она привыкла считать себя и своего спутника
единственными людьми в раю, и внезапное появление третьего человеческого
существа поразило ее, как чудо.
Юноша молча созерцал ее. Женщина тоже внимательно его оглядела. Он был
божественно сложен, с глазами цвета фиалок, с белокурыми локонами, которые
слегка шевелил ветер, создавая подобие ореола. Женщина почувствовала
странное волнение, когда обнаружила, что мягкость его черт резко
контрастирует с грубостью ее собственного лица и лица ее спутника.

Юноша улыбнулся ей. Она неловко попыталась ответить на эту улыбку. Он
сделал ей знак приблизиться. Женщина почувствовала, как ее охватила дрожь,
и ей показалось, что она не в состоянии сделать и шага, так ослабли ее
колени. Но все же она смогла подойти и остановилась в двух шагах от него.
Юноша медленно поднял руку, и женщина залюбовалась игрой мускулов, а он
тем временем сорвал с дерева один из лучших плодов, разделил его пополам
и, не переставая улыбаться, протянул ей половину.
- Ешь! - приказал он.
Он говорил мягко, но в его голосе чувствовалась скрытая сила. А сам
голос звучал настолько мелодично, что даже райские птицы перестали петь, и
все замерло в блаженном молчании. Женщина поняла, что не сможет долго
противиться его чарам, но все же попыталась.
- Господь Бог сказал мне, что это грех, - пролепетала она.
- Пусть тот, кто сам без греха, первый бросит в тебя камень, - просто
возразил он.
- Значит, я согрешу?
- Я тоже грешен.
И, не переставая с улыбкой глядеть на нее, он сразу же проглотил
половинку плода. Женщина смотрела на него блестящими от любопытства
глазами.
- Ты съел. Теперь ты умрешь?
- Умру, но воскресну.
- А я... я согрешу и умру?
- Ты умрешь, но благодаря мне тоже воскреснешь. Я искуплю твой грех
позднее.
- В таком случае... - сказала женщина и проглотила другую половину
плода, вытерла тыльной стороной ладони жирный сок с губ и улыбнулась.
- Ты был прав, - произнесла она.
Таким образом, на непокорной планете восстановился порядок, и все пошло
точно по плану. Когда женщина вкусила запретного плода, мужчина тоже
больше не сопротивлялся искушению. Оба познали, что есть добро и что зло,
их глаза открылись, они увидели, что оба нагие, и прикрылись фиговыми
листками. А потом, как положено, их изгнали из рая добывать хлеб насущный
в поте лица своего. Затем они совершили примерно столько же безумств и
преступлений, сколько произошло бы, будь они непорочными, как и
предсказывал Ординатор. Но это уже не имело космических последствий,
потому что они стали смертными и подвергались божьему суду. А Господь Бог
всегда мог вмешаться, если разгул страстей грозил нарушить вселенскую
гармонию.
Что же касается Сына, то после успешно выполненной миссии он вернулся
на небеса занять место справа от Господа, чтобы легионы небожителей
восславили его победу. Невиданные празднества ознаменовали торжество
Бога-Сына. Серафимы и херувимы пели гимны, приветствуя грехопадение так же
пылко, как прежде они превозносили добродетель. К этому примешивалось
восхищение триумфом Сына и вечной мудростью Отца.
К концу празднеств, когда громогласные звуки труб и хора начали
стихать, Ординатор заметил, что лицо Спасителя излучало необычное сияние.
Он осведомился о причине.
- Я весьма удовлетворен счастливым разрешением столь деликатного
вопроса. В то же время я испытываю глубокое возбуждение от резкой перемены
в своих привычках. Но, признаюсь тебе, такая смена впечатлений была
необходима мне после всех перенесенных невзгод.
- Это поручение было тебе в тягость? - спросил Ординатор.
- Никоим образом. Ты ведь предсказал: чтобы добиться успеха, нужно
хорошо понимать эти создания и любить их. Чтобы их понимать, нужно стать
им подобным, а это мне привычно. Что же касается любви к ним, то это же
сущность моего Второго Лика. Никто на небесах не способен проявить ее
лучше, чем я. По правде говоря, когда придет день искупления грехов,
совершенных этими людьми, думаю, мне это будет даже приятно.
- Выходит, - заметил Ординатор, - любое из божественных творений может
обернуться благом, даже аномалии, хотя на первый взгляд они показывают
преимущества ада перед раем.
- Что верно, то верно, - согласился Сын. - Все деяния Господа
обращаются благом, и правы те, кто превозносит славу и мудрость его!
Чело Сына затуманилось, когда он спросил Ординатора:
- Ты, умеющий вычислить вероятность любых событий, скажи, случай с этой
планетой нужно рассматривать как исключение или же существует вероятность,
что подобное может еще повториться?
Великий Ординатор Омега погрузился в сон, произвел подсознательные
вычисления и сделал вывод в то время, как Сын в волнении смотрел на него.
- Такое происшествие - большая редкость, - сказал он, - это аномалия,
вероятность которой среди нескольких миллиардов будущих опытов чрезвычайно
мала. И все же теоретически существует возможность двух или трех
повторений.
Чело Сына просветлело, и странная улыбка, последний отблеск его
недавнего человеческого обличья, озарила его божественное око.

Пьер Буль
Любовь и невесомость
Перевод Ф. Мендельсона
"А желание все возрастает"
Пьер Корнель
Посвящается любителям
научной фантастики (1)
После того как орбитальная станция с бешеной скоростью
прокрутилась целый месяц вокруг Земли, была проведена смена
экипажей.
Первые "орбитальцы", как и было предусмотрено, вернулись
на ракетоплане и благополучно приземлились неподалеку от
Нью-Йорка. Восторженная встреча ожидала пионеров космоса, и
самые крупные газеты, не скупясь на доллары, оспаривали друг
у друга право взять у путешественников первое интервью.
Однако их отчеты не удовлетворили любопытства
просвещенной публики. Ученые и техники уже давно вычислили
все, что могло произойти во время этого эксперимента, и
потому то, что там случилось, уже было предвидено до
последнего штриха и всякому известно заранее. И вскоре всем
стало ясно, что новая информация была не более чем
подтверждением теоретических расчетов. Орбитальная станция
собиралась в космосе. Отдельные ее части доставляли на
место ракеты. Единственным недостатком было то, что не
прибыла ракета с оборудованием, которое должно было
придавать станции вращательное движение, что в свою очередь
компенсировало бы отсутствие земного тяготения и, таким
образом, сделало бы пребывание космонавтов на станции более
комфортабельным. Из-за этого космонавтам пришлось целый
месяц жить в состоянии невесомости. Но и это было уже всем
известно. Со времен Уэллса даже дети знают, к чему может
привести невесомость. Бесчисленные романы и кинофильмы
поведали нам о космонавтах, которые, случайно ткнув пальцем
в одну стенку, тотчас оказывались у противоположной или при
каждом шаге подпрыгивали до потолка.
Моя профессия журналиста толкала меня на поиски
неизведанного, однако я не находил ничего, кроме изрядно
затасканных штампов. И тогда я пристал к одному из
пассажиров орбитальной станции, надеясь выудить у него
какие-нибудь пикантные подробности.
- Должна же была эта невесомость привести к каким-то
необычным ситуациям! - настаивал я.
- Да нет, что вы. Уверяю вас...
- И все же?..
Он задумался на секунду. Я чуть было не встал перед ним
на колени. Тогда он нахмурился.
- Был, пожалуй, один случай... - начал он. - Но я об
этом не стану рассказывать... Ни за что! Порасспросите
Джо...
На орбитальной станции Джо числился простым уборщиком,
так сказать чернорабочим. Поскольку все предметы там были
невесомы, то так называемая физическая работа почти не
требовала усилий, и он один неплохо со всем справлялся.
Однако по возвращении на Землю Джо сразу же куда-то
исчез. В отличие от других героев космоса, которые ездили с
приема на прием без передышки, Джо испарился из Нью-Йорка,
не дав ни одного интервью. Впрочем, роль его была так
скромна, что никто и не вздумал его разыскивать.
- Порасспросите Джо, - повторил мой собеседник. - Только
он и может вам рассказать нечто забавное, а ведь вам именно
это и нужно?
"Порасспросите Джо", - с досадой сказал мне другой
пассажир орбитальной станции, когда я задал ему подобный
вопрос. "Порасспросите Джо, - бросил мне начальник станции,
когда я добрался и до него. - Что касается меня, то я не
желаю слышать ни об этом типе, ни об его истории. Это
просто кошмар для всей экспедиции, a pain in the neck (2)".
Я был заинтригован и отправился на поиски Джо. Отыскать
его мне удалось вдали от Нью-Йорка и от всех автострад, в
маленьком городишке, где он поселился по возвращении из
космоса. Джо оказался эдаким здоровым малым с круглым
лицом. В его голубых доверчивых глазах не было и тени
недоброжелательства, наоборот, внимательный наблюдатель мог
сразу определить, что хозяин их - невинная жертва, из тех,
кто непременно попадает в сети, которые ангел Странного и
Необычного расставляет бесхитростным душам. Поэтому я не
стал с ним лукавить и сразу представился корреспондентом
крупной газеты, мечтающей опубликовать его воспоминания. К
моему невыразимому изумлению, он наотрез отказался со мной
говорить. Но я настаивал. Тогда он рассердился и выставил
меня за дверь. Еще более заинтригованный, я позвонил в
редакцию - заручиться материальной поддержкой. Вернувшись к
Джо, я не дал ему раскрыть рта и сразу предложил за его
доверительные сведения весьма значительную сумму. Будь Джо
один, он бы наверняка отказался, но при нашем разговоре
присутствовала Бетти, его жена, мое предложение ее
соблазнило, и она что-то зашептала мужу. Джо долго
колебался, но в конце концов Бетти его убедила.

Я перевел рассказ Джо как можно точнее и жалею только,
что мне не удалось сохранить все красочные особенности
американской разговорной речи.
- Необычайные ситуации, говорите? - начал Джо. - Ладно,
будут они вам. Я не хотел об этом рассказывать, потому что
хвалиться особенно нечем, но уж если на то пошло, то я не
виноват, что так оно получилось, и, раз есть люди, готовые
заплатить, чтобы узнать, как все было на самом деле, не
такой я дурак, чтобы отказываться от денег. Только вот что,
не мастак я рассказывать, да и случай этот немного того, с
закавыками.
- Валяйте, Джо! Я уверен, именно такие истории
заинтересуют наших читателей. Не думайте обо мне и
рассказывайте, как умеете.
- Ну ладно, поехали. Все началось с этой выдумки Бетти,
моей Бетти...
- Вашей жены, Джо?
- Да, сэр, моей жены. Она была в экспедиции горничной,
вы, наверное, об этом не знаете, в газетах про это не
писали. А моей невестой она стала еще до полета этой штуки,
"сателлита", как они ее называли. Мы давно собирались
пожениться. Так вот, пришла ей в голову распрекрасная идея
отпраздновать нашу свадьбу в этой штуковине. Такое,
клянусь, только женщине и может прийти в голову, хотя
поначалу идея была вроде как идея, не глупее любой другой.
Выгоды я в этом не видел никакой, но и убытков не ожидал.
Чтобы доставить Бетти удовольствие, поговорил я с боссом,
начальником экспедиции, - он ко мне хорошо относился. Босс
не стал возражать, наоборот, ему это вроде бы понравилось.
- С нами должен лететь падре, вот он вас и обвенчает, -
сказал он, - а сам я, как капитан, скреплю гражданский брак,
как бывает иной раз на кораблях. - Похоже, все это очень
его забавляло.
Значит, все были согласны и решили поженить нас, когда
"сателлит" соберут и в нем можно будет поселиться. Босс,
наверное, думал, что это прибавит мне усердия.
Ладно. Полетели мы. Как проходил полет, мне незачем
рассказывать, вы и так все знаете. Прибыли мы в назначенное
место в космосе и начали крутиться вокруг Земли посреди
частей "сателлита", заброшенных туда раньше нас.
Вышел я из ракеты в скафандре и принялся за работу,
повторяя себе: чем раньше закончится монтаж, тем скорее я
женюсь на моей Бетти и буду с ней миловаться до возвращения
на Землю.
Монтаж шел быстро. Надо вам сказать, что без этой
хреновины, или как его там, тяготения этого, работать мне
было гораздо легче. Вначале, правда, голова малость
кружилась, когда под ногами нет ничего, где-то там Земля и
океаны мелькают, как сумасшедшие, но мне все как следует
растолковали, так что я не очень удивился, а потом и вовсе
перестал обращать внимание. Тут еще нужно было
координировать свои движения, штука, скажу вам, не простая.
Там, наверху, если ты изо всех сил толкаешь железную балку,
то кувырком отлетаешь назад, а когда завертываешь гайку, то
начинаешь вокруг нее крутиться. Но главный механик объяснил
мне, как надо пользоваться реактивным пистолетом, чтобы
компенсировать всякие промашки, и скоро я уже орудовал всеми
этими инструментами как своими и ничего не боялся.
Значит, собрал я части этого "сателлита" вокруг себя и
начал их подгонять и прилаживать. Работа эта забавляла
меня; за пять дней мы все закончили, и я ни капельки не
устал. Конечно, мысль о нашей свадьбе прибавляла мне сил.
Мне казалось, что я зарабатываю право на мою Бетти.
Всего пять дней, сэр, и ни одним больше, понадобилось,
чтобы собрать станцию. Вы знаете, какой она формы, все
газеты ее описывали: такое здоровенное колесо, в котором
все пассажиры находятся в ободе, конечно достаточно большом
и, конечно, герметичном. Недоставало лишь одной детали. О
ней мало говорили, но прошу отметить: как раз этот механизм
должен был вращать наше колесо, как волчок. Так вот, его и
не оказалось. Ракета с ним не прибыла. Может, она свернула
к Луне. Может, свалилась в океан. Короче: не было ее, и
точка!
- Ничего страшного, - сказал мне босс, когда я доложил о
пропаже. - Как-нибудь обойдемся. Прожили мы без тяготения
пять дней, и никто не жалуется. Надо только быть
внимательнее. Я предупрежу экипаж.

И вот собрал он нас всех и начал рассказывать об
ощущениях, которые возникают при этом самом отсутствии
тяготения. Все его слушали вполуха, особенно я, потому что
думал о Бетти. К тому же все это мы уже знали по кино и по
первым тренировкам. Но босс наш любил читать наставления, и
многие его слова я потом припомнил. "Это принцип действия и
противодействия, - примерно так говорил он. - Это физика.
Каждый толчок отбрасывает вас от препятствия в сторону,
противоположную направлению толчка. Вы можете полететь
вверх или вниз, направо или налево, потому что нет больше
тяготения, чтобы вас удержать".
Мы ему сказали, что все хорошо поняли. И тогда меня
начали поздравлять и хвалить за быструю сборку "сателлита".
А я думал про мою Бетти и про обещания босса. Он понимал
это. Он человек что надо. И вот с согласия падре он решил
отпраздновать открытие станции, а заодно и нашу свадьбу.
Чтобы была одна торжественная церемония. Я был доволен и
горд, чего уж там говорить. Мне казалось, это я сам
построил дом для себя и моей Бетти. И какой дом! Спутник
Земли, сэр. Ни много ни мало! Вроде маленькой Луны.
Помнишь, Бетти, как мы все тогда радовались?
- Было бы из-за чего! - огрызнулась Бетти. - По мне,
так любой сарай лучше.
- Дай же мне рассказать... Никогда я не забуду эту
свадьбу, сэр. Все вошли в "сателлит". Задраили люки.
Кондиционеры работали хорошо. Все было прекрасно. Все было
прекрасно, но только не было тяготения. Хватаясь за стены
руками, мы кое-как доплыли до своих кают. Договорились, что
соберемся через час в салоне для торжественной церемонии.
Не буду говорить, как я намаялся, пока переодевался. Но все
же мне это удалось. Выхожу я в коридор и как раз встречаю
Бетти, которая тоже вышла из своей каюты. Когда я увидел
ее, сэр, то чуть не умер.
- Но почему, Джо?
- Потому что она висела вверх ногами, вниз головой,
зацепившись за люстру! Вот какой увидел я мою Бетти, сэр, в
наряде новобрачной, который окружал ее словно белое облако.
Клянусь вам! Помнишь, Бетти?
- Это ты стоял вверх ногами! - сказала Бетти. -
Думаешь, меня это не потрясло?
- Нет, это она была вверх тормашками, поверьте мне, сэр.
И шла по потолку, что бы она сейчас ни говорила. И конечно,
едва заметив меня, она начинает вопить как резаная и
упрекать меня, что, мол, я не могу вести себя пристойно даже
в день нашей свадьбы. Я не мог больше этого слышать. И
оттолкнулся и поднялся к ней. Перевернул ее, как блин на
сковородке, а потом еще одним толчком спустил вниз, где и
следовало быть новобрачной. Но она, знаете ли, упряма. Она
не хотела согласиться, что это я был в нормальном положении.
Пришлось показать ей, где находится прибитый ковер, а где
светильники. Наконец она успокоилась, и, цепляясь за что
попало, мы добрались до салона.
А там, сэр, шло свое кино. Члены экипажа только что
прибыли и никак не могли договориться, где у них верх, а где
низ. Вы скажете, что там была мебель. Конечно, стол и
стулья были привинчены к полу, если бы не это, не знаю уж,
чем бы все кончилось. Но попробуйте уговорить людей,
которые потеряли голову! А тут еще этот, как его, дух
противоречия, который всегда разыгрывается в таких случаях
неизвестно почему! Короче, половина из них держалась на
потолке головами вниз и уверяла, будто именно они и есть
нормальные. Особенно падре - тот и слышать не хотел, чтобы
перевернуться. Он орал, что в таких непристойных позах не
может дать благословения. Говорю вам, мы потеряли на споры
добрую четверть часа, пока наконец все не приняли более или
менее вертикальное положение.
Но вот все устроилось, и нас обвенчали. Падре, а следом
за ним босс произнесли свои речи о том, что, мол, теперь мы
с Бетти соединены навечно и да пребудем вместе в радости и в
печали. Не стану вспоминать, какой чудной у них был вид,
когда они говорили все это и многое другое, цепляясь за
стулья. И про свадебный ужин тоже нечего говорить:
попробуйте-ка поесть, а главное - выпить в невесомости! Но
обо всем этом мы знали заранее и кое-как справились с
помощью тюбиков и соломинок. Да и не об этом я хотел бы
рассказать.

Когда мы закончили пировать, было уже поздно. Моя
Бетти и я мечтали наконец остаться одни. В экипаже
посмеивались и подмигивали нам, как это бывает на всех
свадьбах на Земле. В общем, пришел час, когда все сделали
вид, будто уже не обращают на нас внимания. И тогда мы с
моей Бетти, цепляясь за что попало и друг за друга,
удалились в нашу спальню.
Тут Джо умолк и долго сидел, вперив взгляд в
пространство, словно завороженный картинами, которые
всплывали в его памяти.
- Продолжайте же, Джо! - взмолился я. - Главное, не
смущайтесь. Рассказывайте все подряд. Весь мир жаждет
воспользоваться вашим опытом.
- Да уж, опыт был что надо! Ну вот, значит, входим мы в
спальню, которую я сам убрал и приготовил. Босс сказал,
чтобы я взял, что захочу, а уж в смысле комфорта на
"сателлите" было все... кроме тяготения!
Ладно. Вошли мы. Я запираю дверь. Ведь я человек
простой! Обнимаю Бетти и начинаю ее целовать. Скажите, это
естественно, а? Я столько мечтал об этой минуте, и она, моя
Бетти, тоже была не против. И вот мы целуемся, милуемся и
голова идет у нас кругом - вам ведь известно, как это
бывает. И одной руки, мне кажется, уже мало, и я выпускаю
дверную ручку, да и вы бы так сделали на моем месте. Я уже
ни о чем не думал, да и Бетти тоже. Мы забылись... Мы
решили, что...
Э, да что там говорить: продолжалось это недолго, всего
несколько секунд, не больше. Мы очнулись от удара... Да
еще какого! Меня словно хватили дубинкой! Я думал, башка
разлетится... Какие уж тут поцелуи! Никогда не забуду лица
Бетти. У нее, наверное, искры посыпались из глаз...
- У меня до сих пор зуб шатается, - сказала Бетти.
- В ту минуту, сэр, я подумал, что кто-то из приятелей
сыграл с нами злую шутку. Но какие там шутки! Мы здесь
были одни. Просто в забывчивости мы чуть-чуть приподнялись
на носки, и толчок от пола отправил нас по прямой линии к
потолку, в который мы и врезались головами. Точно, как
рассказывал босс. Всякий толчок посылает вас в
противоположном от препятствия направлении. В соответствии
с правилами физики, как он говорил. Но если это случится с
вами, сэр, в подобную минуту, плевать вам будет на все
правила физики, это я вам гарантирую.
- Понимаю, Джо. Я вам сочувствую. Ну а дальше?..
- Сейчас узнаете. Погодите, на чем это я остановился?..
Ага, значит, когда я все понял, я постарался успокоиться
и успокоить Бетти, которая, само собой, нервничала. Я снова
обнял ее. Оперся одной рукой о потолок. Рассчитал силу
толчка. Прицелился и спустился с моей Бетти точно на
большое кресло. Здесь я был спокоен: кресло было крепко
привинчено к полу и не могло взлететь. Отдышался я и говорю
Бетти:
"Ничего, беби, не волнуйся. Мы позабыли об этой чертовой
невесомости. Надо только привыкнуть. Скоро мы и замечать
ее не будем". "Ох, Джо, - захныкала она, - мне так чудно:
все время надо за что-нибудь цепляться! Так чудно..."
Должен сказать, сэр, я тоже чувствовал себя не в своей
тарелке. Какой тут комфорт? Надо вам объяснить: я усадил
ее себе на колени и держал за талию правой рукой. А левой,
черт побери, мне приходилось держаться за ручку кресла, и
надо было не забывать об этом, потому что иначе нам грозило
новое вознесение. Я так этого боялся, что не мог
по-настоящему думать о ней, моей Бетти. И она тоже; когда я
пробовал ее ласкать и поддразнивать, она вся начинала
дергаться, и я терял голову и уже не думал о проклятом
кресле и о том, что нужно за него держаться. Понимаете? Ну
и вот! Если моя левая рука отпускала кресло, мы вдвоем
взлетали к потолку, а если моя правая рука пыталась ее
погладить где-нибудь кроме талии, она, моя Бетти, каждый раз
взлетала с моих коленок и едва не уносилась от меня куда-то
в самых невероятных направлениях. Поверьте, сэр, я едва
успевал поймать ее за волосы, за пальцы, за ноги - за что
только мог уцепиться. Скажу вам, это очень меня раздражало.
- Понимаю вас, Джо.
- Не думаю, что это можно понять, пока сам не испытаешь.
Эти руки, ноги и прочее, когда все выскальзывает у тебя из
рук, словно ящерица, могут вас довести до такого - ой-ой-ой!

- вы себе и представить не можете. Я по характеру скромный
парень, клянусь вам. И не хотел быть с моей Бетти грубым...
А ей вся эта чепуха вроде даже начинала нравиться.
- Тоже мне, придумаешь! - запротестовала Бетти.
- Ничего я не придумываю. Ей это вроде было смешно. Она
плавала себе в комнате, как в ванне. Она мне никак не
помогала, и я один должен был делать все, а я истекал
кровавым потом. Я уже испробовал все положения. Зацеплялся
ногами за ножки кресла, чтобы хоть обе руки у меня были
свободными, - вы представляете? С ума можно сойти! И
никакого толку. Все время приходилось думать о невесомости
и о Бетти, о Бетти и о невесомости, и это было свыше моих
сил.
- Я полагаю, на вашем месте никто бы не вышел из
положения лучше вас, Джо. Продолжайте, пожалуйста!
- Ну да, длилось все это какое-то время со взлетами и
падениями, как я вам и говорю. А потом я сказал себе:
хватит миндальничать! Чего уж там притворяться, и мне и
моей Бетти...
И вот, держась кое-как за кресло, начал я ее разоблачать.
Надо вам напомнить, что была она одета в свой брачный наряд
с финтифлюшками всякими - очень ей так хотелось, несмотря на
обстоятельства: платье длинное, вуаль, венчик с
флердоранжем и прочее. Через минуту все эти штучки
замелькали по комнате, отскакивая от стен и возвращаясь к
нам, когда я их отпихивал слишком сильно, а потом начали
плавать посередине. Точно помню. Ведь свет-то горел... А
как же еще? В таких условиях темнота была бы слишком
опасной. Так вот, все это белое и прозрачное летало туда и
обратно перед лампочками, словно облачка, гонимые ветром.
Как сейчас помню. Похоже было, будто солнце каждую минуту
скрывается и снова появляется! Умереть от смеха! Помню,
взглянул я вверх и увидел вуаль с цветочками в метре над ней
- ну в точности нимб, как над ликами святых. Я прямо
обалдел!
- Но как это было поэтично, Джо!
- А я разве говорю нет? Только я думал не об этом. Меня
другое занимало. В ту минуту, понимаете, я хотел любой
ценой добраться до постели. Я уже говорил вам: человек я
деликатный. Но мне все же не хотелось провести свою брачную
ночь в кресле. Поэтому из-за этой проклятой невесомости
нужно было все рассчитывать.
Я обнял Бетти покрепче. Рассчитал свой толчок... Да-да,
сэр, приходилось рассчитывать, и у меня уже от этого
раскалывалась голова! Я оттолкнулся от кресла и ухитрился
приземлиться вместе с моей Бетти точно посреди одеял. Я
уцепился за ночной столик. Осторожненько уложил мою Бетти
на одеяла и сказал: "Не шевелись, беби... главное, не
шевелись! Ни одного движения! Лежи, вытянув ноги, как в
море, будто ты поплавок. Только не дыши глубоко. Закрой
глаза и жди меня. Сейчас я к тебе приду".
Она сделала, как я ей велел, сэр, а я отлетел к креслу и
тоже кое-как разделся. Не хотелось мне пугать ее, сэр, даже
при этих проклятых обстоятельствах, - ведь она была невинная
девушка!
- Подобные поступки делают вам честь, Джо. Продолжайте!
Он заколебался и на некоторое время умолк.
- Да разве такое можно рассказывать? - вопросил он
наконец.
Стараясь быть как можно терпеливее, я убедил его, что
можно. И он продолжил свой рассказ:
- Так вот, сэр, должен признаться. Когда я снял с себя
все, что можно, и был голым, как червяк, и когда я увидел
мою Бетти, тихонечко лежащую на постели в таком же наряде, я
почувствовал что-то вроде электрического разряда. Я потерял
голову, говорю вам честно. И, ни о чем другом не думая,
бросился к Бетти. Ведь мы же обвенчались, - какого черта?
- Понятно, Джо. Отпускаю вам все ваши прегрешения.
- Понять-то оно, может, и можно, но как это было
неосмотрительно с моей стороны. Я снова забыл об этой, будь
она проклята, невесомости! И снова не рассчитал свой рывок!
Да по правде сказать, и не пытался, все было, как это,
инстинктивно. Я пролетел над ней и даже ее не коснулся.
Пролетел, как планер, над ее горячим телом и не смог ни за
что зацепиться. Она лежала в одном метре от меня, и я не
мог ее коснуться. Я врезался головой в перегородку над
кроватью и отлетел к перегородке напротив. Представляете,
сэр? Я думал - лопну от злости!

- Да, вы, наверное, были в ярости, Джо. Ничего себе,
ситуация!
- Не знаю, как вы можете меня понять. Это не так-то
просто. Сейчас я вам объясню, сэр, раз уж вы хотите знать
все подробности.
Так вот, траектория моего полета, как мне потом объяснил
математик нашего экипажа, была горизонтальной. А это
значит, попросту говоря, что я летал параллельно кровати в
метре от Бетти, от одной стенки к другой... Там не было ни
верха, ни низа, потому что не было этого проклятого
тяготения. Все это я говорю, чтоб вы поняли, где была
кровать, на которой моя Бетти лежала как паинька, зажмурив
глаза. И я не мог думать ни о чем другом, сэр.
- Понимаю вас, Джо. Она была центром вашей вселенной.
- Вот-вот... Значит, мотаюсь я от одной перегородки к
другой, а заметьте, сэр, на этой высоте обе перегородки были
голые и гладкие, ни единой зацепки! А это значит, для тех,
кто понимает в физике, что я не мог изменить свою, как ее,
траекторию... Понимаете? Я мог только летать между
перегородками - пролетел раз двадцать с лишком! - а внизу
все это время лежала моя Бетти, до которой мне было не
дотянуться. Я сходил с ума!..
- Представляю себе ваше состояние, Джо. Как же вы вышли
из этого ужасного положения?
- С помощью рассуждений, сэр... Погодите, я вам все
объясню. Когда мне надоело стукаться то макушкой, то
пятками об эти стенки, я перестал мельтешить и начал
рассуждать. И тут вроде скорость моя снизилась. Тот самый
математик мне потом объяснил: из-за легкого трения с
искусственным воздухом в нашей станции. И под конец я завис
на одном месте. Но это было ничуть не лучше.
- Ничуть не лучше, Джо?
- Во сто раз хуже, сэр! Послушайте и постарайтесь
представить. Когда я остановился, усталый и избитый, я
завис как раз над кроватью, над моей Бетти, и не мог уже
дотянуться ни до какой перегородки, чтобы оттолкнуться и
сдвинуться с места... То есть мой центр тяжести оставался
на месте. А все мои, как их, конечности, могли шевелиться,
сгибаться и разгибаться, как у паука на конце паутинки или у
бабочки, пришпиленной к невидимой доске. И должен сказать,
эти мои конечности дергались во все стороны, так я был
взволнован. Голый, как червяк, если вы помните, я плавал
пузом вниз - нет, висел из-за этой дьявольской невесомости
всего в каком-нибудь метре над моей Бетти! Ну ладно. И
что, по- вашему, дальше? А дальше, сэр, моя Бетти открывает
глаза...
- Она открыла глаза, Джо?
- Ой, господи! Если бы вы видели ее личико! До сих пор
помню, какую она скорчила рожу и как завопила! От ее визга
я совсем потерял голову. Уверяю вас, она сразу снова
зажмурилась, словно над ней подвесили болванку из
раскаленного железа. Но мне от этого легче не стало.
- А ты думаешь, мне приятно было смотреть, как ты висишь
и дрыгаешься надо мной? - возмущенно сказала Бетти. -
Никогда бы не подумала, что такое страшилище вообще может
быть! И похож ты был вовсе не на бабочку и не на паука, а
на самого что ни на есть осьминога! И даже осьминог рядом с
тобой показался бы мне человеком. Клянусь вам, сэр!
Никогда ни одной девице в брачную ночь... Вот уж не думала,
сэр, что увижу такое кино!..
- Я, конечно, понимаю, для новобрачной это похуже цирка.
И мне было стыдно: я ведь хотел, чтобы все обошлось
по-хорошему. Но какой толк кричать "караул"? И вот я
поразмыслил и говорю ей: "Послушай, беби. Главное, не
теряй голову. Ты меня видишь; вот он я. Может, не такой,
как ты мечтала, но я тут ни при чем. Когда я буду рядом с
тобой, все уладится, потерпи, это расстояние тебя обманывает
и все путает, а виновата все эта проклятая невесомость. Я
не могу сам никуда двинуться. Надо, чтоб ты мне помогла.
Закрой глаза, если хочешь, но делай, как я тебе скажу.
Протяни руку - только потихоньку! - и схватись за край
ночного столика. Он стоит крепко. Когда схватишься - но не
раньше! - подними вверх ногу, словно ты делаешь упражнение
для живота. Поняла? И тогда я схвачусь за тебя и спущусь к
тебе и ты меня в прежнем виде больше не увидишь".

Пришлось говорить с ней таким нежным голосом, сэр, иначе
была бы истерика. Но помаленьку она успокоилась. Даже один
глаз приоткрыла, только сразу снова зажмурилась. Но это все
ерунда! Главное, что под конец она все же сделала, как я ее
просил. Ухватилась за столик и подняла вверх ногу - Бетти у
меня гибкая. Нога поднялась высоко. Я сумел ухватиться за
большой палец. И вот я стал подтягиваться - или спускаться,
это уж как вам угодно, - вдоль ее ноги и под конец очутился
рядом с ней на постели.
Вы, может, думаете, этим все кончилось и мы были
счастливы? Как бы не так! Настоящее кино только
начиналось. Прямо не знаю, сэр, как вам об этом
рассказывать.
- Рассказывайте, все рассказывайте, Джо!
- Я долго лежал с ней рядом и старался не дышать. Я
думал о ней. Мой вид мог испугать ее на всю жизнь, вы
понимаете? Она тогда стала вся красная, а потом побелела с
головы до ног. Я ее успокаивал и ласкал потихоньку, о,
совсем потихоньку, чтобы она опять разогрелась, да и я тоже.
Она порозовела, и я ее чувствовал рядом, и под конец она
осмелилась открыть глаза.
Ну что вам тут сказать, сэр? В эту минуту я снова
потерял голову. Поймите меня. Она уже не боялась, и я
решил - пора! И опять я ни о чем не подумал, себе на беду.
Я только о Бетти и думал. Не знаю, как вам еще объяснить.
- О, я прекрасно понимаю, Джо. Все очень просто.
- Просто оно, конечно, просто, да только я опять забыл
про трижды проклятую невесомость, и тогда это превратилось в
кошмар.
Вы, наверное, помните, как наш босс объяснял главный
принцип? Я должен был сто раз вспомнить его в эту памятную
ночь. "Каждый толчок отбрасывает вас от препятствия в
сторону, противоположную направлению толчка... нет больше
тяготения, чтобы вас удержать". А говоря по-человечески,
когда вы делаете толчок вперед, вас откидывает назад.
Теперь-то вы поняли? Вижу, что поняли, потому что хохочете.
Только понимать это на Земле, где вас прижимает свой вес,
одно дело, а когда вы проводите брачную ночь в распроклятом
"сателлите" - совсем другое. На Земле оно, может быть, и
смешно, но там, когда вас отбрасывает, словно резиновый мяч,
клянусь, в этом нет ничего смешного!
- Извините меня, Джо.
- Ладно, чего уж. Значит, так оно со мной и было. С
первой попытки я отлетел вверх и в сторону и ударился
задницей об угол потолка, да еще как пребольно! - потому
что рванулся к Бетти со всей страстью и меня отбросило от
нее с такой же силой. На этот раз я взбеленился. Да, сэр.
Поставьте себя на мое место.
- Я стараюсь, Джо.
- Так вот, я ни о чем не думал. Я оттолкнулся задом и
спикировал на нее, как бомбардировщик. Раз, и другой, и
третий - и все повторялось сначала. Меня отбрасывало, как
теннисный мяч. И чем больше я нервничал, чем больше
суетился, сгорая от нетерпения, тем быстрее я отлетал и
сильнее стукался задом о потолок. Раз пятьдесят я пробовал,
сэр, пока вся задница у меня не стала в синяках и шишках.
Но это все ничего по сравнению с тем, что творилось у меня в
душе. Я чувствовал, что вот-вот рехнусь.
- А думаешь, мне было приятно? - вмешалась Бетти. -
Если ты чувствовал себя, как мячик, то мне казалось, что я
теннисная ракетка или это, как его, батут, на котором
прыгают акробаты в цирке.
- Я сходил с ума из-за тебя, Бетти. Понимаете, сэр, она
все лежала с закрытыми глазами, но по ее лицу я видел, что
она все больше удивляется и ничего не понимает. Попробуйте
встать, то есть лечь на ее место! Конечно, она была
неопытной девушкой, но мое поведение должно было показаться
ей очень странным. Дальше так продолжаться не могло. И
вот, когда я накувыркался вдоволь, я понял, что одной
страстью тут ничего не добьешься, и даже наоборот. Тут
нужно было думать, все время думать.
О господи, думать в таком состоянии! Однако другого
выхода не было. Когда грубая сила ничего не дает, остается
рассудок и хитрость. Но, к несчастью, рассудок это одно, а
любовь совсем другое, как вы сами дальше увидите.

Так вот, я перестал мотаться между кроватью и потолком.
Мне удалось уцепиться за Бетти. Отдышался я и начал
обдумывать свою задачу.
"Я просто болван, - сказал я себе. - Ничего тут трудного
нет. Главное, не терять хладнокровия, как со мной сейчас
было".
- Слушай меня, беби, - говорю я ей, хорошенько продумав
свой план. - То, что с нами случилось, не часто бывает, я
это признаю. Но все будет в порядке, надо только немного
потерпеть. Мы с тобой в "сателлите". Тяготения больше нет.
Надо приспособиться к этим условиям. Как я понимаю, у этой
задачи только одно решение. Нам надо сцепиться.
- Сцепиться, Джо? - испуганно говорит она мне.
- Да, сцепиться. Не беспокойся, беби. Я все обмозговал
за себя и за тебя. Так вот. Ты сейчас вытянешь обе руки в
стороны, словно лежишь на спинке, плавая в море. Правой
рукой ты будешь держаться за тот же ночной столик. А
левой... погоди! Ты будешь держаться за шнур, который я
привяжу сейчас к креслу. Поняла? Тут нет ничего мудреного.
Твое дело самое простое. Ты должна держаться, как можно
крепче, двумя руками и не думать ни о чем другом. А я
уцеплюсь за твои плечи, и ты уж потерпи, если я сожму их
чуть посильнее. И держись, что бы там ни случилось!
- Ох, Джо, - говорит она мне. - Не знаю, смогу ли я.
Никогда не думала, что моя брачная ночь будет вот такой.
И тут Бетти, должен сказать, поняла, что ей надо тоже
постараться. Немного найдется таких сговорчивых женщин.
Она меня послушалась, сэр. Легла, как я ей сказал,
ухватилась за конец шнура, и я даже подумал, что она похожа
на маленькую девочку, которая собралась попрыгать через
веревочку... Она меня послушалась даже слишком быстро, сэр,
потому что, как я уже говорил и не устану повторять:
любовь и рассудок - вещи прямо противоположные. После
того как я продумал свой план, мне надо было подождать,
чтобы мозги прочистились, а уж потом приступать к делу.
Понимаете?
- Я понял вас, Джо.
- Значит, лежит она послушно и ждет терпеливо, тут уж
ничего не скажешь. Ладно. Через некоторое время мы снова
изготовились. Она крепко держится за два надежных "якоря",
а я - за ее плечи. Я уже думал, что нашел правильное
решение. Так вот, сэр, я ошибся! У нас ничего не вышло.
- Как это, Джо? Ничего не вышло?
- Это было невозможно. Наш математик объяснил мне,
почему, когда я сам уже убедился. Сейчас вы поймете. Ее
два сжатых кулачка были вроде двух неподвижных точек.
Ладно. Две точки, как он мне потом сказал, определяют
прямую, ось. Ее две руки были осью. И мои руки на этой оси
нисколько не делали нас устойчивее. А когда есть только
одна неподвижная ось, все другие тела могут вокруг нее
вращаться: это геометрия. И как вы увидите, наши два тела
должны были подчиниться общему правилу.
Это была настоящая акробатика, сэр, такое увидишь только
в цирке! Мы держались крепко, я уже не взлетал к потолку.
Порядок? Да не очень. Теперь от каждого толчка все мое
тело каждый раз описывало дугу вокруг оси ее вытянутых рук.
И каждый раз я стукался пятками об стену за изголовьем
кровати.
А что же моя Бетти? О, она не разжимала рук, по крайней
мере вначале. Но что еще можно было требовать от
молоденькой новобрачной? Не мог же я заставить ее лежать
неподвижно, как бревно. Она тоже изгибалась и
отталкивалась, да это и понятно. И вот она в свою очередь
взлетает, вращаясь вокруг оси своих рук, с размаху
сталкивается со мной, и мы снова разлетаемся в разные
стороны. Представьте себе крокодила, который зевает. Так
вот, сэр, мы были похожи на две челюсти такого крокодила,
которые закрывались и открывались и снова закрывались на
какую-то долю секунды, не больше. Представляете, как это
выглядело?
- Словно вижу своими глазами, Джо. Вы рассказываете
великолепно.
- Конечно, это не могло продолжаться долго. Бетти,
бедняжечка, не выдержала и разжала руки. Но я-то ее не
отпустил, а наш "крокодил" как раз в тот миг зевнул особенно
широко, и мы оба взлетели в пространство нашей спальни для
новобрачных.

Ох, какое это было свадебное путешествие, сэр! Головою
вниз, задом кверху и наоборот, мы вертелись, крутились,
кружились, кувыркались, вращаясь все время вокруг нашей
общей оси, которая теперь вращалась вместе с нами,
сталкивались то животами, то задницами, чтобы тут же
оттолкнуться, словно нам было противно каждое прикосновение,
и ни на миг не могли прижаться друг к другу. Я мог тогда
думать лишь об одном, прямо с ума сходил, дергался до
изнеможения, но от этого нам было только хуже. Мы крутились
уже не на турнике, а на какой-то летающей трапеции, это была
уже не акробатика, а вольная борьба в воздухе, кетч в трех
измерениях, и затрудняюсь сказать, что еще. Не было больше
ни верха, ни низа - ничего!
Может быть, вы скажете: так это и есть решение задачи?
Забыть о тяготении, о верхе и низе, забыть обо всем? Не
думать о постели, о мебели, о поле и потолке, сцепиться
руками и ногами и заниматься этим самым в воздухе? Можете
говорить, что хотите... Мы все испробовали, сэр, уверяю
вас. Но заниматься любовью в свободном пространстве,
вращаясь вокруг собственного центра тяжести, - вы даже не
представляете, что это такое! Все время что-нибудь да не
ладится. Никогда я не думал, что для этого мне нужен каждый
кусочек ее тела. Если мы держались за руки, разлетались
ноги. Если ноги не разлетались, бедра куда-то
проваливались, словно в пуховую перину. И даже если все
было вроде на месте, то вокруг мелькали стены, мебель,
светильники, и у нас до тошноты кружилась голова. Убедился
на собственной шкуре, сэр. Ведь не на что было опереться,
ничего прочного... Хотя бы моя Бетти была поопытнее, но чем
она могла мне помочь тогда, бедняжечка? Она только плакала
и грозилась вернуться к своей мамочке...
Мы все перепробовали, сэр. На Земле всякие мудрецы
болтают о разных позах. Так вот, сэр, мы с моей Бетти в ту
ночь испробовали столько поз и положений, сколько не снилось
всем развратникам на нашей и на других планетах, вместе
взятых. Только подумав об этом, до сих пор краснею. Черти
в аду и те сгорели бы от стыда. Мы делали все, говорю вам.
Держались за руки, цеплялись ногами. Один раз даже
закутались в вуаль новобрачной, которая все еще плавала в
воздухе. И все время что-то не получалось. И тогда нам
пришла блестящая мысль. Мы забрались под кровать. Но там
было слишком тесно, хуже чем сардинкам в банке. Так под
кроватью мы и заснули рядышком, словно малые дети, которых
укачало в море, - вот как это было.
- Пожалуй, вот и вся моя история, сэр, раз уж вы хотели
ее знать. Ничего другого не было, но и этого, думаю,
достаточно. Следующие ночи проходили по тому же сценарию с
вариантами, но все кончалось воздушным балетом, после
которого мы засыпали под кроватью, измученные и побежденные.
Ничего нельзя было поделать. Тогда я решил посоветоваться с
господами учеными из нашего экипажа. Вначале меня слушали
терпеливо и даже как бы с интересом. Они нам сочувствовали.
И даже пытались помочь.
Математик объяснил мне подробно, с научной точки зрения,
почему и как все происходило. Физик пошел еще дальше. Он
сделал мне сложный аппарат с электрическими и магнитными
полями, который должен был создавать что-то вроде
искусственного тяготения. Но вся беда в том, что эти поля
действовали только тогда, когда я надевал изобретенный им
костюм со всякими металлическими бляшками, пряжками и
пластинками, похожий на смирительную рубашку. И жарко в нем
было, как в печке! Мой приятель, главный механик,
присоветовал мне лишь одно: чтобы я пользовался реактивным
пистолетом. Все дело в координации, говорил он мне. Я и
это испробовал, но ни разу не смог добиться нужной
координации.
Даже падре вмешался в это дело. Он не мог спокойно
смотреть, как я убиваюсь. Однажды отозвал меня в сторонку и
произнес длиннющую речь; я не все, правда, понял, потому что
он все время вставлял латинские словечки, но, в общем, о
том, что, учитывая исключительные обстоятельства, церковь,
может быть, посмотрит сквозь пальцы на всякие наши позы,
которые не совсем соответствуют законам Господа Бога. И,
может быть, он заранее отпустит мне грехи, если я ему все
объясню по порядку. Не знаю, соответствовали этим законам
наши позы или нет, знаю только, что, когда я начал ему
рассказывать в подробностях, - ой, что было! Он сам раз
десять взлетал к потолку, как большая летучая мышь, -
настолько его это разволновало. А потом погрузился в
молитвы и больше уже не промолвил ни слова.

А со временем все члены экипажа начали меня избегать.
Вид у всех был озлобленный и оскорбленный. Я понял, что моя
история бросает тень на их славную экспедицию, и перестал об
этом говорить. Мы с Бетти решили потерпеть до возвращения.
Джо надолго замолк, погруженный в свои мысли. Потом
снова заговорил:
- Понимаете, сэр, они не могли признаться, что эта их
штуковина, их "сателлит", не был совершенством из
совершенств во всех отношениях, как они раструбили в
газетах. И вот к чему я пришел, сэр.
Когда они говорят, что это так, они все врут, могу вам
поклясться, и Бетти тоже. Их "сателлит", эта хреновина без
тяготения, может быть, распрекрасная штука для научных
наблюдений, превосходная для того, чтобы смотреть на звезды,
великолепная для улавливания космических лучей, - с этим я
согласен. Но что касается любви, то тут они допустили
грубую и непростительную ошибку. Это последнее место в
мире, какое я бы посоветовал новобрачным, разве что у них
извращенные вкусы. Можете мне поверить, Джо никогда не
врет. И я прошу напечатать это в вашей газете самыми
крупными буквами, чтобы мой горький опыт принес хоть
какую-то пользу.
- Договорились, Джо.

---

1) - Рассказ написан еще до запуска первого
искусственного спутника (Прим. автора)
2) - Буквально: головная боль, заноза (англ.)

Закладка в соц.сетях