Жанр: Электронное издание
PARIAH
...убедился, что выгляжу довольно неплохо для того, кто почти всю ночь не
спал - не просто не спал, но и переживал муки страха. Потом я отвернул
краны и наполнил ванну горячей водой.
Лишь когда я поднял голову, начиная вытираться, я увидел буквы,
нацарапанные на зеркале. По крайней мере, мне это показалось буквами, хотя
с таким же успехом могло быть и просто стекающими каплями влаги. Я
присмотрелся к ним поближе, одновременно перепуганный и увлеченный. Я был
уверен, что различаю "С", "П" и "А", но оставшихся так и не смог
прочитать.
С, запотевшая поверхность, П, запотевшая поверхность, А. Что бы это
могло значить? СПАСИ МЕНЯ? СПАСЕНИЕ?
Неожиданно я заметил в зеркале какое-то движение. Что-то белое
мелькнуло в дверях ванной комнаты за моей спиной. Я развернулся и немного
слишком громко спросил:
- Кто там?
Потом на негнущихся ногах я вышел на лестничную площадку и окинул
взглядом темные резные ступени, ведущие в холл. Там никого не было.
Никаких шагов, никакого шепота, никаких таинственно закрывающихся дверей,
ничего подобного. Только небольшая картина Эдварда Хикса, изображающая
моряка, который глазел на меня с тем телячьим выражением лица, которое
было так характерно для всех портретов кисти Хикса.
Никого здесь не было. И все же, впервые с тех пор, как мне пришлось
взглянуть в лицо одиночеству и страданию, впервые за целый месяц я тихо
прошептал:
- Джейн?
2
Уолтер Бедфорд сидел за большим, обитым кожей столом. Его лицо
наполовину загораживал зеленый абажур лампы.
- В следующем месяце я уезжаю вместе с женой, - говорил он. - Пара
недель на Бермудах позволит ей прийти в себя и восстановить душевное
равновесие, примириться со всем этим. Я должен был подумать об этом
раньше, но, сам понимаешь, теперь, когда старый Виббер слег...
- Очень жаль, что она так переживает, - пробубнил я в ответ. - Если я
могу хоть чем-то помочь...
Мистер Бедфорд покачал головой. Для него и его жены, Констанс, смерть
Джейн стала величайшей трагедией их жизни. По-своему даже более тяжелой,
чем смерть их второго ребенка, Филиппа, брата Джейн, умершего еще в
детстве, в возрасте пяти лет, от паралича. Мистер Бедфорд сказал мне, что
когда Джейн погибла, то он чувствовал себя так, будто Господь Бог его
проклял. Его жена переживала еще больше и почему-то считала, что именно я
накликал на них эту беду.
Хотя один из младших компаньонов юридической фирмы "Бедфорд и Виббер"
предложил проследить за похоронами Джейн и исполнением ее последней воли,
мистер Бедфорд с непонятным мазохизмом заупрямился, настаивая на том, что
сам проследит за всеми подробностями. Я понимал его. Джейн была так важна
для всех нас, что тяжело было смириться с ее утратой. И еще тяжелее было
осознать, что придет день, когда мы ни разу о ней не вспомним.
Ее похоронили на исходе морозного февральского дня на Кладбище Над
Водой в Грейнитхед, в возрасте двадцати восьми лет, вместе с нашим
неродившимся сыном, а надпись на ее надгробии гласила: "Укажи мне дорогу к
прекрасной звезде".
Миссис Бедфорд не соизволила даже взглянуть на меня во время
церемонии похорон. В ее глазах я был наверняка хуже убийцы. У меня не
хватило храбрости убить Джейн самому, своими руками. Вместо этого, по ее
мнению, я согласился на то, чтобы судьба сделала за меня грязную работу.
Судьба была моим наемным убийцей.
Я познакомился с Джейн случайно, при довольно удивительных
обстоятельствах - на охоте на лис около Гринвуда, в Северной Каролине,
менее двух лет назад, хотя теперь мне казалось, что с тех пор прошло уже
двадцать лет. Мое присутствие было обязательным, поскольку охота
происходила на территории в тысячу двести акров владений одного из
наиболее влиятельных клиентов моего работодателя. Джейн же появилась там
потому, что ее пригласила подружка из Уэлсли-колледж, обещая острые
ощущения и "крещение кровью". Крови не было, лисы разбежались. Но позже, в
элегантном колониальном доме, мы сидели с Джейн в тихой гостиной на втором
этаже, утопая в необыкновенных итальянских креслах, пили шампанское - и
влюбились друг в друга. Джейн обожала Китса. Цитата из Китса и была на ее
надгробии.
Смертельно бледных королей
И рыцарей увидел я.
Вроде бы нас ничто друг с другом не связывало: ни среда, ни
образование, ни общие знакомые. Я родился и вырос в Сент-Луисе, штат
Миссури. Мой отец был сапожником, хозяином магазина с обувью, и хотя он
сделал все, чтобы обеспечить мне лучшее образование - "Мой сын не будет
всю жизнь заглядывать людям под подошвы", - все же я оставался
неисправимым провинциалом. Когда мне говорят о Чилликоте, Колумбии и
Сиу-Фоллс, эти названия западают мне в сердце. Я изучал экономику в
Вашингтонском университете и в возрасте двадцати четырех лет нашел
должность в торговом отделе фирмы "Мидвестерн Кемикал Билдинг" в
Фергюсоне.
В возрасте тридцати одного года я занимал пост младшего руководителя,
носил серые костюмы и темные носки, и со мной всегда была свеженькая
"Форчун" в кожаной папке с моими инициалами. Джейн же была из уважаемой,
но не слишком богатой семье, осевшей в Салеме, штат Массачусетс,
единственной дочерью и в то время уже единственным ребенком. Старательные
воспитатели немного по-старосветски приучили ее к зажиточности, даже
определенной утонченности. Вот такая местная Вивьен Ли. Джейн любила
антикварную мебель, картины американских примитивистов и одеяла домашнего
шитья, но у нее самой не было времени на шитье, и она очень мало что
носила под платьем, а когда выходила в сад, то из принципа надевала
французские туфельки на высоком каблучке и по щиколотки погружалась в
грязь между грядками с капустой.
- Черт побери, должна же я быть хорошей хозяйкой, - повторяла она,
когда хлеб у нее не хотел подниматься или конфитюры превращались в густую
жижу. - Но у меня почему-то нет к этому никаких способностей.
На Новый Год она пыталась приготовить "джека-попрыгуна", традиционное
южное блюдо из ветчины и фасоли, но вышло что-то напоминающее красные
резиновые перчатки, смазанные пригорелым клеем. Когда она подняла крышку
кастрюли, мы оба смеялись до слез, ведь в конце концов в каждой
благополучной семье подобное так и должно кончаться. Однако потом, когда
мы уже лежали в постели, она сказала:
- Есть такая примета, что если на Новый Год не подашь
"джека-попрыгуна", то потом весь год будут сплошные неудачи.
Она была не так безнадежна, как Хонни из кантри-песенки, которая
разбила автомобиль и голосила над тающим снегом, но вы наверное поймете,
что песенка "Хонни" не относилась к числу моих любимых. Когда потеряешь
близкого человека, то всегда бываешь склонен придавать чрезмерное значение
сентиментальной чуши.
Все закончилось на мосту через реку Мистик под конец февраля, в
слепящую снежную метель, когда Джейн возвращалась домой после визита к
родителям в Дедхэм и затормозила перед кассой оплаты проезда по мосту.
Молодая темноволосая женщина на шестом месяце беременности за рулем
желтого "мустанга" каплевидной формы. В грузовике, который ехал за ней,
подвели гидравлические тормоза. Грузовик весил семнадцать тонн и был
гружен стальными трубами, предназначенными для ремонта канализационной
сети в Глостере. Джейн вместе с ребенком надело на руль "мустанга".
Мне позвонили, а я весело прокричал: "Алло!". Тогда мне и сообщили,
что Джейн мертва, и всему пришел конец.
Это ради Джейн меньше года назад я бросил место в "Мидвестерн Кемикал
Билдинг" и переехал в Грейнитхед. Джейн желала покоя. Она тосковала по
покою, деревенской жизни в старинном окружении. Она тосковала по детям и
по Рождеству в кругу семьи, по тому спокойному счастью из песенок Бинга
Кросби, о котором давно забыли современные обитатели больших городов
Америки. Я протестовал, объясняя, что я - на пороге карьеры, что я
нуждаюсь в признании, деньгах, сауне и дверях гаража, открывающихся на мой
голос. А она сказала на это:
- Ты, наверно, шутишь, Джон. Зачем тебе обременять себя всем этим?
И поцеловала меня в лоб. Однако после переезда в Грейнитхед мне
показалось, что у нас теперь больше вещей - часов, столиков,
кресел-качалок - чем я мог бы себе представить в самых смелых мечтах, даже
больше, чем считал необходимым. Более того, в глубине души я паниковал при
мысли, что я не заработаю в этом году больше денег, чем в прошлом.
Когда я просил об отставке, на меня смотрели так, будто я заявил, что
являюсь педерастом. Президент прочитал мое заявление, потом прочитал
снова, затем осмотрел его со всех сторон, чтобы окончательно убедиться в
его существовании. Потом сказал:
- Джон, я принимаю твою отставку, но позволю себе привести цитату из
Горация: "Изменяются небеса, но не души, плывущие через океан".
- Да, мистер Кендрик, - бесцветно ответил я. Я поехал в снятый нами
домик в Фергюсоне и выдул целую бутылку "Шивас Регал", прежде чем
вернулась Джейн.
- Ты уволился, - заявила она, нагруженная покупками, которых мы уже
не могли себе позволить.
- Я дома и я пьян - значит, я сделал это, - ответил я.
Через шесть недель мы уже переехали в Грейнитхед, в получасе езды от
родителей Джейн. А когда пришло лето, мы купили дом у Аллеи Квакеров, на
северо-западном берегу полуострова Грейнитхед. Предыдущий хозяин был по
горло сыт ветром, как сказал нам посредник из бюро по торговле
недвижимостью: с него было довольно морозных зим и обилия моллюсков, и он
переехал на юг, снял жилье в Форт-Лодердейле.
Еще две недели спустя, когда в доме все еще царил хаос, а мой
банковский счет стал еще более жалким, мы сняли лавку в самом центре
старой деревушки Грейнитхед. Большие окна фасада выходили на площадь, где
в 1691 году повесили за ноги и сожгли единственную грейнитхедскую ведьму и
где в 1775 году британские солдаты застрелили трех рыбаков из
Массачусетса. Мы назвали нашу лавку "Морские сувениры" (хотя мать Джейн в
качестве альтернативного названия предложила "Лом и рухлядь") и открыли ее
с гордостью, истратив перед этим море темно-зеленой краски. Я не был до
конца убежден, что мы заработаем на жизнь, продавая якоря, корабельные
орудия и мачты, но Джейн рассмеялась и сказала, что все обожают морские
сувениры, особенно люди, которые никогда не плавали, и что мы будем
богаты.
Ну что ж, богачами мы не стали, но зарабатывали достаточно, чтобы
хватало на суп из моллюсков и красное вино, а также на поленья для камина.
Джейн ничего больше и не было нужно. Конечно, она хотела детей, но не
прямо сейчас, вот так сразу, а тогда, когда они сами естественным образом
появятся на свет.
За короткие месяцы нашей с Джейн жизни и работы в Грейнитхед я сделал
несколько важных для себя открытий. Прежде всего, я открыл, что любовь
действительно существует, и твердо убедился в том, что до сих пор я не
понимал и не знал этого.
Я открыл, что могут означать верность и взаимное уважение. Научился я
и терпимости. В то время отец Джейн относился ко мне как к какому-то
безымянному мелкому клерку, которого он вынужден развлекать на
торжественном приеме, и время от времени, хоть и с явной неохотой, угощал
меня рюмочкой домашнего бренди еще 1926 года изготовления, а мать Джейн
буквально содрогалась, когда я входил в комнату, и кривилась, едва я,
забывшись, переходил на выразительный сент-луисский говор. Относилась же
она ко мне с ледяной вежливостью, что было намного хуже, чем откровенная
враждебность. Она прилагала все возможные усилия, чтобы только со мной не
разговаривать. Например, она спрашивала у Джейн: "Будет ли твой муж пить
чай?", хотя я сидел тут же, рядом. Но Джейн с загоревшимися глазами
отвечала:
- Не знаю. Сама спроси. Я же не ясновидящая.
Причина была проста: я не учился в Гарварде, я жил не в Хьюниспорте,
даже не в Бек-Бей, к тому же я даже не относился ни к какому загородному
клубу. Когда Джейн еще была жива, они имели ко мне претензии, что я
испортил жизнь их ребенку, а когда она погибла, обвиняли меня, что я ее
убил. Они не винили водителя грузовика, который должен был уступить
дорогу, не винили механика, не проверившего тормоза. Они винили только
меня.
Как будто, прости меня, Боже, я сам себя не винил.
- Я уладил все денежные вопросы, - сказал мистер Бедфорд. - Я
заполнил форму номер 1040 и потребовал возмещения расходов на врачебную
помощь в госпитале, хотя было очевидно, что это бессмысленно. С этих
пор... гм... я буду передавать твои счета мистеру Роснеру, если ты ничего
не имеешь против.
Я кивнул. Естественно, Бедфорды желали как можно скорее избавиться от
меня, но, конечно же, так, чтобы это не выглядело излишней поспешностью
или отсутствием хороших манер.
- И еще одна мелочь, - продолжал мистер Бедфорд. - Миссис Бедфорд
желала бы оставить себе на память ожерелье из алмазов и жемчуга, которое
принадлежало Джейн. Она считает, что с твоей стороны это был бы прекрасный
жест.
Было очевидно, что эта просьба глубоко заботила мистера Бедфорда, ему
явно было неловко, но ясно было и то, что он не осмелился бы появиться
дома с пустыми руками. Он барабанил пальцами по краю стола и неожиданно
повернул голову в сторону, как будто это не он упомянул об ожерелье, а
кто-то иной...
- Учитывая при этом стоимость ожерелья... - небрежно бросил он.
- Джейн дала мне понять, что это семейная реликвия, - сказал я самым
мягким тоном, на который только был способен.
- Ну... да... это правда. Оно принадлежало нашей семье сто пятьдесят
лет. Его всегда передавали очередной миссис Бедфорд. Но поскольку у Джейн
не было детей...
- ...и к тому же она была всего-навсего миссис Трентон... - добавил
я, пытаясь за иронией скрыть горечь.
- Ну вот, - озабоченно буркнул мистер Бедфорд. Он шумно кашлянул.
Вероятнее всего, он не знал, как себя вести.
- Ну, хорошо, - сказал я. - Все для Бедфордов.
- Очень тебе обязан, - выдавил из себя мистер Бедфорд.
Я встал.
- Должен ли я еще что-нибудь подписать?
- Ничего. Ничего, благодарю, Джон. Все уже улажено. - Он тоже встал.
- Помни, если мы будем в состоянии тебе чем-то помочь... достаточно будет
позвонить нам.
Я кивнул. Наверно, я все же был неправ, питая такую антипатию к
Бедфордам. Да, я потерял молодую жену и еще не родившегося ребенка, но они
потеряли единственную дочь. Кого они могли винить в своем несчастье, если
не Бога и не самих себя?
Мы обменялись с мистером Бедфордом крепким рукопожатием, будто
генералы враждебных армий после подписания не слишком почетного мира. Я
направился к двери, когда неожиданно услышал женский голос, говорящий
совершенно естественным тоном:
- Джон?
Я резко обернулся. У меня волосы на голове от страха стали ежиком. Я
вытаращил глаза на мистера Бедфорда. Мистер Бедфорд в свою очередь
уставился на меня.
- Да? - бросил он. Потом наморщил лоб и спросил: - Что случилось? У
тебя такой вид, будто ты увидел привидение.
Я поднял руку, напряженно прислушиваясь.
- Вы слышали что-нибудь? Какой-то голос? Кто-то произнес мое имя?
- Голос? - повторил мистер Бедфорд. - Чей голос?
Я заколебался, ведь сейчас я слышал только уличный шум за окном и
стук пишущих машинок в соседних комнатах.
- Нет, - наконец выдавил я. - Видимо, мне что-то почудилось.
- Как ты себя чувствуешь? Может, тебе надо еще раз поговорить с
доктором Розеном?
- Нет, зачем же. Это ничего не значит, все в порядке, спасибо. Со
мной ничего не случилось.
- Это точно? Ты выглядишь не особенно хорошо. Едва ты вошел, я сразу
подумал, что выглядишь ты неважно.
- Просто бессонная ночь, - объяснил я, оправдываясь.
Мистер Бедфорд положил мне руку на плечо - не так, будто хотел
придать мне уверенности, а скорее так, будто сам должен был на что-то
опереться.
- Миссис Бедфорд будет очень благодарна за ожерелье, - заявил он.
Перед ленчем я выбрался на одинокую прогулку по салемскому парку
"Любимые девушки". Было холодно. Я поднял воротник плаща, а из моего рта
вылетал пар. Голые деревья застыли в немом ужасе перед зимой, как ведьмы
Салема, а трава была серебряной от росы. Я дошел до эстрады, покрытой
полукруглым куполом, и сел на каменные ступени. Неподалеку на лужайке
играли двое детей; они бегали, кувыркались, оставляя на траве зеленый
запутанный след. Двое детей, которые могли бы быть нашими: Натаниэль,
мальчик, умерший в лоне матери, - как же еще иначе назвать неродившегося
сына? - и Джессика, девочка, которая так и не была зачата.
Я все еще сидел на ступенях, когда подошла пожилая женщина в потертом
подпоясанном плаще и бесформенной вельветовой шляпке. Она несла раздутую
сумку и красный зонтик, который по непонятным причинам раскрыла и
поставила у ступеней. Она села примерно в паре футов от меня, хотя места
было предостаточно.
- Ну, наконец, - проворковала она, раскрывая коричневый бумажный
пакет и вынимая из него сандвич с колбасой.
Украдкой я присматривался к пожилой даме. Она, наверно, не была так
стара, как мне вначале казалось, ей было самое большее пятьдесят, может
быть пятьдесят пять. Но она была так бедно одета, а ее седые волосы -
настолько неухоженны, что я принял ее за семидесятилетнюю бабку. Она
начала есть сэндвич так изысканно и с таким вкусом, что я не мог оторвать
от нее глаз.
Мы так сидели почти двадцать минут на ступенях эстрады в Салеме в то
холодное мартовское утро. Пожилая дама ела сэндвич, я наблюдал за ней
краем глаза, а люди шли мимо нас, разбредаясь по расходящимся от эстрады
веером тропинкам. Некоторые прогуливались, другие спешили куда-то по
делам, но все мерзли, и всех сопровождали облачка пара, выходящего изо
рта.
В 11:55 я решил, что пора идти. Но прежде чем уйти, я сунул руку в
карман плаща, вытащил четыре монеты в четверть доллара и протянул их
женщине.
- Пожалуйста, - сказал я. - Возьмите их, хорошо?
Она посмотрела на деньги, а затем подняла взгляд на меня.
- И вы не боитесь давать серебро ведьме? - улыбнулась она.
- А разве вы - ведьма? - спросил я не совсем серьезно.
- Разве я не похожа на ведьму?
- Сам не знаю, - с улыбкой ответил я. - Я еще никогда не встречал
ведьм. По-моему, ведьмы должны летать на метле и носить на плече черного
кота.
- О, обычные предрассудки, - ответила пожилая дама. - Ну что ж,
принимаю ваши деньги, если вы не опасаетесь последствий.
- Каких последствий?
- Для человека в вашем положении всегда возможны последствия.
- В каком это положении?
Пожилая дама порылась в сумке, вытащила яблоко и вытерла его о полу
плаща.
- Вы же одиноки, правда? - спросила она и откусила от яблока
единственным зубом, как белочка из мультфильма Диснея. - Вы одиноки с
недавнего времени, но все же одиноки.
- Возможно, - уклончиво ответил я. У меня появилось чувство, что этот
разговор полон подтекста, словно мы встретились с ней в "Любимых девушках"
с определенной целью, и что люди, проходящие мимо нас по тропинкам,
напоминают шахматные фигуры. Анонимные, но передвигающиеся по строго
определенным маршрутам.
- Что ж, вам лучше знать, - заявила женщина. Она откусила очередной
кусок яблока. - Но мне кажется, что это так, а я редко ошибаюсь. Некоторые
утверждают, что у меня есть мистический дар. Однако эти утверждения не
мешают мне, - особенно здесь, в Салеме. Салем - хорошее место для ведьм,
лучшее во всей стране. Хотя, может, и не лучшее для одиноких людей.
- Что вы хотите сказать? - спросил я.
Она посмотрела на меня. Глаза у нее были голубые и удивительно
прозрачные, а на лбу - блестящий, слегка покрасневший шрам в виде стрелы
или перевернутого вверх тормашками креста.
- Я хотела сказать, что каждый должен когда-то умереть, - ответила
она. - Но важно не то, когда человек умирает; важно лишь где он умирает.
Существуют определенные сферы влияний, и иногда люди умирают вне их, а
иногда внутри.
- Извините, но я все еще не совсем вас понимаю.
- Предположим, вы умрете в Салеме, - она улыбнулась. - Салем - это
сердце, голова, живот и внутренности. Салем - это ведьмин котел. Как вы
думаете, почему именно здесь начались процессы над ведьмами? И почему они
так неожиданно прекратились? Вы когда-нибудь видели, чтобы люди так быстро
приходили в себя? А вот я - нет. Никогда. Появилось влияние, а потом
исчезло, но бывают места, в которых, по-моему, оно не исчезало никогда.
Как посмотреть.
- А от чего оно зависит? - Все это меня заинтересовало.
Она улыбнулась снова и подмигнула.
- От многих вещей. - Она подняла лицо к небу. На шее у нее было
что-то вроде ожерелья из сплетенных волос, скрепленных кусочками серебра и
бирюзы. - От погоды, от цен на гусиный жир. От многого.
Неожиданно я почувствовал себя типичным туристом. Я сидел здесь и
позволял какой-то полусвихнувшаяся бабе кормить меня сказочками о ведьмах
и о "сферах влияний" и вдобавок воспринимал это серьезно. Наверняка через
секунду мне предложат погадать за соответствующую плату. В Салеме, где
местная Торговая Палата заботливо эксплуатирует процессы ведьм 1692 года
как главную приманку для туристов ("Делаем на заказ любые наговоры",
уверяют плакаты), даже нищие используют колдовство в качестве средства для
рекламы.
- Извините, - сказал я. - Желаю вам приятного дня.
- Вы уходите?
- Ухожу. Было приятно с вами поговорить. Все это очень интересно.
- Интересно, но не очень правдоподобно, так?
- О, я вам верю, - уверил я ее. - Все зависит от погоды и от цен на
гусиный жир. Кстати, а почем нынче гусиный жир?
Она словно не услышала мой вопрос и встала, отряхивая крошки с
поношенного плаща жилистой старческой ладонью.
- Вы думаете, я попрошайка? - резко спросила она. - Думаете, дело в
этом? Вы думаете, что я - нищая попрошайка?
- Совсем нет. Просто мне уже пора.
Какой-то прохожий задержался рядом с нами, как будто чувствуя, что
дело идет к ссоре. Потом остановились еще двое - мужчина и женщина, ее
кудрявые волосы, освещенные зимним солнцем, создавали вокруг головы
удивительный светящийся ореол.
- Я скажу вам две вещи, - заявило ископаемое дрожащим голосом. - Я не
должна вам этого говорить, но я скажу. Вы сами решите, предупреждение ли
это или просто обычный вздор. Никто не может вам помочь, поскольку на этом
свете мы никогда не получаем помощи.
Я не ответил, а только недоверчиво посматривал на нее, пытаясь
угадать, кто она: обычная сумасшедшая или необычная попрошайка.
- Во-первых, - продолжала она, - вы не одиноки, хотя вам так кажется,
и никогда не будете одиноки, никогда в жизни, хотя временами и будете
молить Бога, чтобы он освободил вас от нежелательного общества. Во-вторых,
держитесь подальше от места, где не летает ни одна птица.
Прохожие, видя, что ничего особенного не происходит, начали
расходиться.
- Если хотите, можете меня проводить до площади Вашингтона, -
продолжала старуха. - Вы идете в ту сторону, верно?
- Да, - признался я.
- Тогда пойдемте вместе.
Когда старуха подняла сумку и сложила свой красный зонтик, мы вместе
направились по одной из тропинок в западном направлении. Вокруг парка шла
фигурная железная ограда. Тени от штакетов падали на траву. Было все еще
холодно, но в воздухе уже чувствовалось дыхание весны. Скоро придет лето,
совсем другое, чем было в прошлом году.
- Жаль, что вы подумали, будто я мелю вздор, - заговорила старуха,
когда мы вышли на улицу с западной стороны площади Вашингтона. На другой
стороне площади стоял Музей ведьм, вобравший в себя память о факте
убийства в 1692 году двадцати ведьм из Салема. Это была одна из самых
жестоких охот на ведьм в истории человечества. Перед парадным входом в
музей стоял памятник основателю Салема, Роджеру Конанту, в тяжелом
пуританском плаще, с плечами, блестящими от сырости.
- А знаете, это очень старый город, - сказала старуха. - У старых
городов есть свои тайны, своя собственная атмосфера. Вы не чувствовали
этого раньше, там, в "Любимых девушках"? Вам не казалось, что жизнь в
Салеме напоминает загадку, колдовской круг? Полный смысла, но ничего не
объясняющий?
Я посмотрел на другую сторону площади. На тротуаре напротив, в толпе
туристов и зевак, я заметил красивую темноволосую девушку в короткой
дубленке и обтягивающих джинсах, прижимавшую к упругой груди стопку
учебников. Через секунду она исчезла. Я почувствовал удивительную боль в
сердце, ведь девушка была так похожа на Джейн. Но, наверно, таких
хорошеньких девушек много. Все-таки я решительно страдал синдромом Розена.
- Здесь я должна свернуть, - сказала старуха. - С вами необычайно
приятно беседовать. Люди редко слушают, что им говорят, так, как все-таки
слушали вы.
Я искренне улыбнулся и протянул ей на прощание руку.
- Наверно, вы хотите знать, как меня зовут, - добавила она. Я не был
уверен, вопрос ли это, но кивнул, что могло означать как согласие, так и
отсутствие интересов.
- Мерси Льюис, - объявила она. - Не забудьте, Мерси Льюис.
- Ну что ж, Мерси, будьте осторожны.
- Вы тоже, - сказала она, а потом ушла удивительно быстрым шагом.
Вскоре я потерял ее из вида.
По какой-то причине мне вспомнился отрывок из "Оды Меланхолии",
который часто цитировала Джейн:
С Красотой - но тленною - о
...Закладка в соц.сетях
