Жанр: Электронное издание
MILORD
...-э... улетел? Свидетелей, кроме вас, нет? - спросил лейтенант.
На миг перед глазами Завадовского мелькнули фигурки людей у такси с
зеленым огоньком... но тут же мысль о том, что признание задержит операцию,
заставит бедных милиционеров искать неизвестного ночного пассажир
а... на холоде... нет! Завадовский был человек тертый.
- Не заметил, - осторожно сказал он.
Дверцы распахнулись, и Валентин Борисович, бережно поддерживаемый милиционерами,
шагнул в темное нутро ПМГ. Туда же сунули и Чапку. Бывать
ранее Завадовскому здесь не приходилось. Он на ощупь обнаружил низкую
скамеечку у борта и уселся на нее, поглаживая Чапку. Только тут он заметил
грузную фигуру в милицейской форме напротив себя. Фигура шумно
вздохнула, обдав Завадовского густым запахом табака.
- Ну, шо?.. Допывся? - добродушно спросила фигура, взглянув на торчащие
из-под пальто пижамные брюки.
- Хвыленко, придержи язык! - прикрикнул начальник снаружи. -Товарищ
едет свидетелем.
- А я шо... - невозмутимо ответствовал Хвыленко.
Дверцы захлопнулись, погрузив кооператора, Хвыленко и Чапку в полнейший
мрак, начальник патруля уселся рядом с водителем, и первая машина
помчалась по пустой улице. На месте происшествия остался пост: два милиционера
по углам фундамента. Вторая патрульная машина принялась медленно
объезжать близлежащие закоулки. Она была похожа...
- Знаете, милорд, в наших сказках часто повторяется прибаутка: "Поди
туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что". Вот и эта машина... Такой
она имела вид.
Глава 3
БЛУДНЫЙ СЫН
Демилле нашел в кармане десятку, не думая, механически мял ее в руке,
смотрел на водителя с надеждой... может быть, поможет, объяснит?.. Водитель
грубо вырвал деньги, ушел. Взревел за спиною Демилле мотор, машина
развернулась, уехала. Евгений Викторович остался стоять перед ямой с бетонными
плитами. Откуда там взялась вода?.. Он ничего не соображал.
Его вывел из оцепенения ровный механический звук, доносившийся со
стороны проспекта Благодарности. Демилле повернул голову и увидел две
милицейские машины с мигалками. Они приближались к месту катастрофы.
"Паспорт!" - крикнул кто-то посторонний в голове Евгения Викторовича, и
он принялся в растерянности хлопать себя по карманам, хотя знал точно -
паспорта при нем не было. Зачем и почему понадобится паспорт, Демилле
сказать бы не мог, но чувствовал - понадобится.
Им овладел испуг. Он вдруг представил себя на месте милиционеров,
прибывших расследовать загадочное исчезновение дома. (Целенаправленность,
с какою приближались машины ПМГ, не оставляла сомнений: едут
расследовать.)
- Дом исчез неизвестно куда. Рядом с фундаментом подозрительный и выпивший
субъект без паспорта, без денег, в липком почему-то плаще... А не
причастен ли он к беспорядку? Милиция, по всем расчетам Евгения Викторовича,
не могла его не арестовать.
- Арестовать? За что?!
- Успокойтесь, милорд! Какие вы, право, англичане, чувствительные к
гражданским свободам! Никто не собирался его арестовывать. Могли задержать,
вот и все. Не более чем на три часа. Экое дело!
Тем не менее в сознании Демилле, взбудораженном невесть откуда свалившимся
несчастьем, очень ясно обозначилось: "Заберут!". Он шмыгнул в
сторону, огибая яму, перепрыгнул через низенький заборчик детского сада
и, недолго думая, укрылся в бетонной короткой трубе сечением в человеческий
рост, то есть почти в человеческий рост, так что стоять в ней Евгению
Викторовичу пришлось согнувшись. Труба эта была положена на детской
площадке специально для увеселения детей. Если бы в тот миг кто-нибудь
увидел Евгения Викторовича, то наверняка заподозрил бы в злом умысле.
В самом деле - ночью, на игровой площадке детского садика, в отрезке
бетонной трубы неподвижно стоит скрюченный мужчина... А? Каково? Забрать
его - и делу конец!
Но Евгения Викторовича, к счастью, никто не видел. Спал ночной сторож
детсада (аспирант кафедры теоретической астрофизики Костя Неволяев),
спали жильцы окрестных домов, а прибывшая милиция достаточно была отвлекаема
кооператором Завадовским и исчезнувшим домом. Демилле слышал доносившиеся
оттуда голоса, особенно громко прозвучала фраза: "Здесь был мой
дом!", которую выкрикнул высокий мужской голос... Демилле вздрогнул; до
него стало по-настоящему доходить, что все случившееся - не шутка, не
сон, не галлюцинация - дом исчез! стерт с лица земли! - а сын? а жена?..
"Так тебе и надо!" - вдруг жестко выговорил внутри тот же посторонний
голос, который кричал о паспорте. "Допрыгался..." - подумал Демилле уже
самостоятельно.
Он дождался, покуда уехала первая машина, а вторая развернулась и
юркнула в глубь жилого массива, и только потом вылез из трубы. За оградою
детского сада, у края разверстой ямы, виднелась статная фигура милиционера.
Он стоял спиной к Евгению Викторовичу. Демилле, чуть пригнувшись,
как на поле боя, простреливаемом противником, сделал короткую перебежку
за угол детсада, выглянул из-за него и, убедившись, что фигура
не изменила ориентации, побежал к заборчику. Перемахнув его, Евгений
Викторович благополучно скрылся в ночи среди однообразного ландшафта.
Только-только отдышавшись, он начал соображать, куда идти дальше. Ну,
хорошо, от милиции он ушел, но ведь надо где-то переночевать, а точнее,
доночевать, потому что дело близилось уже к утру...
- И где же он ночевал? В ночлежке?
- Что такое "ночлежка" в вашем понимании, Учитель?
- Это место, где можно за умеренную плату получить ночлег.
- Браво, милорд! Но у нас нет ночлежек. С ними покончено как с пережитком
старого быта, поэтому о ночлежках мы знаем только по пьесе
Горького "На дне".
- Где же ночуют у вас бездомные?
- У нас нет и бездомных... Правда, случается, что тот или иной человек
оказывается временно бездомным. В чужом городе, когда не удалось
устроиться в гостиницу... или жена выгнала... или пьян и не можешь найти
дороги домой... или просто тоска, хоть волком вой, и хочется опуститься
на самое дно (как у Горького, милорд) - и вот тогда возможны следующие
варианты, исключая, разумеется, родственников и знакомых:
1) вокзалы; это ночлежки бесплатные, но неудобные - жесткие скамейки
-того и гляди, что-нибудь уворуют - да и милиция гоняет... официально в
залах ожидания можно ожидать сидя, но не лежа;
2) ночлег у проститутки ("Фи! Как грязно! Неужели у вас развита проституция?"
- "Профессиональной проституции нет, но есть любительницы, которые
за выпивку или небольшую плату могут предоставить в распоряжение
свою комнату вместе с собою. Удовольствие, правда, грозит ,,чреватостью
в последствиях", как выразился один театровед, получивший подобное предложение
на Лиговке в районе полуночи". - "Что он имел в виду?" - "Вероятно,
ограбление или венерическую болезнь, или то и другое вместе".);
3) вытрезвитель - это дорогое развлечение. Его могут позволить себе
люди обеспеченные, крепко стоящие на ногах (фигурально, но не буквально),
имеющие к тому же дефицитную специальность - токари, фрезеровщики,
металлурги, слесари... Дело в том, милорд, что каждый ночлег в
вытрезвителе обставляется, помимо платы за обслуживание, рядом неприятных
формальностей: штрафом за антиобщественное поведение, сообщением на
работу ночующего с последующей проработкой и прочим, поэтому интеллигентам
лучше там не ночевать - их могут вышибить с работы. А рабочим легч
е... У нас не хватает рабочих, милорд, это серьезная экономическая проблема.
Неудивительно, что им стараются создать условия получше.
Как видите, выбор невелик, а удобства сомнительны. Вот почему Евгений
Викторович и думать не стал про все эти вещи, спешно прикидывая другие
варианты: к приятелям -неудобно... В мастерскую, от которой имелся ключ
- не хочется смертельно... Да и как доедешь? Трамваи не ходят, а денег
на такси нет.
Пока Евгений Викторович размышлял, ноги сами несли его по проспекту
Благодарности мимо темных окон домов. На всем проспекте горели два-три
окна где-то высоко и далеко - свет забыли погасить, что ли?
Он вдруг понял, что идет к маме, к ее дому, где не был давно, месяца
четыре. И с самого начала, когда, убежав от милиции, он начал перебирать
варианты ночлега, ноги уже несли его туда, в старую квартиру родителей,
где прошло его детство и где после смерти отца жили мать Евгения Викторовича
и его сестра со своим семейством.
Поняв это, Демилле поморщился - ему трудно было бывать у матери. Упреки
совести долго не давали потом покоя, будто в чем-то он был виноват
перед нею - да и в самом деле был! -разве свободен кто-нибудь от вины
перед матерью? Где, как не там, можно преклонить голову, и покаяться, и
попросить прощения, зная, что будешь прощен, и вернуть на миг незабываемый
запах детства?
- В сущности, мы никогда не порываем с детством, милорд, и как величайшее
счастье воспринимаем всякое настоящее в него возвращение... Не
то, знаете, когда ребячливость нападает... нет, тут другое...
- Я знаю, о чем вы говорите.
- Это бывает только наедине с собою. Чаще всего у зеркала, когда с
отвращением смотришь на свое взрослое лицо и вдруг стираешь его, как ненужную
маску, и подмигиваешь себе - десятилетнему: "Здорово мы дурачим
взрослых?" Удивительно, но понятие "взрослый" по отношению к каким-то
людям сохраняется всю жизнь.
- Но если это так, если они взрослые, то кто же мы?
- Дети, милорд!
Демилле заметил впереди огонек и прибавил шагу. Он наискось пересек
улицу и оказался перед железной загородкой, за которой ровными рядами
стояли накрытые брезентом автомобили. Это была стоянка личных автомашин.
У закрытых ворот лепилась будочка, из маленького окошка которой выбивался
свет. Демилле приблизился к окошку и осторожно заглянул в него.
В будочке он увидел молодого человека с бородкой, в красной с синим
синтетической куртке, усыпанной белыми пятиконечными звездами. Бородка
заострялась вниз клинышком, на голове молодого человека топорщилась петушиным
гребешком вязаная шапочка с надписью на ней "LAHTI", из-под шапочки
выбивались пучки черных жестких волос.
Молодой человек сидел в старом, с продранною обшивкою кресле, положив
ноги на прикрепленный к стене будочки низкий столик, где под стеклом
виднелся календарь, какие-то таблицы и бумажки. В руках у незнакомца была
газета - как удалось установить Евгению Викторовичу, читавшему
по-французски, - парижская "Фигаро".
Демилле легонько кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Молодой
человек сложил газету, поднялся с кресла и распахнул дверь будочки наружу.
Щурясь и привыкая глазами к темноте, он замер в дверях. Наконец он
увидел Демилле, выставил бородку вперед и произнес учтиво:
- Что вам угодно?
- Воды... - прошептал Демилле первое, что пришло в голову. - У вас
попить не найдется?
- Прошу вас, - еще более учтиво ответил хозяин, распахивая железную
калитку в ограде и приглашая Демилле войти. Евгений Викторович последовал
приглашению. Хозяин запер калитку и тем же предупредительным жестом
направил гостя в будочку.
- Садитесь... Вам воды или, может быть, желаете выпить? - сказал молодой
человек, когда Демилле уселся на табуретку, втиснутую между краем
столика и стеною.
- Я не... А впрочем... - Демилле запутался.
Хозяин изогнулся и вытянул из-за спинки кресла наполовину опорожненную
бутылку "Каберне". Не говоря более ни слова, он извлек откуда-то
стакан и чашку с отбитой ручкой, а затем разлил вино.
- Будем знакомы, - сказал он, приподнимая чашку за крохотный отросток
ручки и глядя в глаза Евгению Викторовичу. - Борис Каретников.
- Евгений, - кивнул Демилле, приподымая стакан.
Фамилию свою Евгений Викторович называть не любил, во избежание недоразумений:
как? простите, не расслышал?.. Демилев? Деми... что? и т. п.
Они выпили. Каретников, несмотря на то, что пил из чашки, да еще с
обломком вместо ручки, держался исключительно элегантно и современно, на
столике французская газета - курточка-то по виду американская! - меньше
всего к ночному знакомцу подходило слово "сторож", хотя он был именно
им.
Не зная, о чем бы потолковать с молодым человеком, Демилле задал довольно
дурацкий вопрос:
- У вас здесь машина стоит?
- Разве я похож на человека, у которого может быть личный автомобиль?
- возразил Каретников. - Я просто имею честь охранять эту стоянку.
- Странно... - пробормотал Демилле. - Я никак не мог предположить...
Эта газета, - он указал на "Фигаро", отчего Каретников сразу приободрился
и выпятил слегка грудь.
- Странно, вы говорите? - начал он с риторического вопроса. -
Действительно, странно, когда человек, владеющий пятью иностранными языками,
из них тремя - в совершенстве, работает ночным сторожем. Вы это
хотели сказать?
- М-мм, - Демилле пожал плечами, ибо ничего такого сказать не хотел.
А в Каретникове будто открылся клапан (один из тех, милорд), а может
быть, душа в ночных бдениях истосковалась по собеседнику, но он сразу
высыпал на Демилле пригоршню круглых, хорошо обкатанных слов, из которых
явствовало, что Каретников - не просто ночной сторож, а ночной сторож из
принципиальных соображений, поскольку не в силах найти работу, где мог
бы применить знание всех пяти языков (один из них был турецкий), а размениваться
на меньшее количество языков ему не хотелось. На этой почве у
Бориса Каретникова - наметились разногласия с системой.
- С какой системой?
- О, вы задали сложный вопрос, милорд. Он требует анализа.
Не успеваем мы переступить порог этого лучшего из миров, как сталкиваемся
с огромным количеством систем, которые по отношению к нам являются
внутренними, внешними или умозрительными.
Классификация моя, милорд!
...Например, сердечно-сосудистая система нашего тела есть система
внутренняя, тогда как система пивных ларьков Петроградской стороны, из
которой - я говорю и о системе, и о стороне - несколько часов назад был
буквально вырван один элемент с честнейшей тетей Зоей, - есть система
внешняя. Это каждому понятно. Но что такое система умозрительная?
Под умозрительной системой я понимаю плод усилий нашего разума, стремящегося
связать воедино набор внешне разнородных предметов, фактов или
явлений с тем, чтобы вывести общие свойства этого набора и, окрестив
последний системой, попытаться предсказать или исследовать законы, ею
управляющие. В памяти сразу же всплывает Периодическая система элементов
Менделеева, существующая лишь в нашем воображении, равно как и система
единиц измерения физических величин, и системы стихосложения, и философские
системы, и система "дубль-ве", и денежная система (уж она-то наверняка
существует только в нашем воображении!), и новая система планирования
и экономического стимулирования, и даже система "счастливых"
трамвайных билетов.
Все это системы умозрительные.
И лишь одна система никак не укладывается в рамки моей классификации,
которой суждено сыграть выдающуюся роль в науке и перевернуть взгляды
философов, поэтов и системотехников. Она является одновременно внутренней,
внешней и умозрительной.
Эта система - государственная.
- Тсс! Да вы что?.. В своем уме? Нет, если так будет продолжаться, то
я слагаю с себя... Зачем мне лишние неприятности? Мне и так досталось в
свое время! Я хочу дожить свое бессмертие спокойно.
- Да вы никак испугались, милорд?
- Ни капельки! Однако должен вам напомнить, сударь, что я никогда не
затрагивал королевской власти. Всякая власть - от Бога. Мне хватало ослов
поблизости - стоило лишь протянуть руку, и я натыкался на уши. Но
зачем же трогать королеву?
- При чем здесь королева?
- Ах, вы меня прекрасно понимаете...
- Допустим... Но разве я сказал что-либо предосудительное о государственной
системе? Я даже не назвал конкретное государство.
- Не считайте меня идиотом. Вы что - живете на Канарских островах?
Или в республике Чад? Или в Новой Каледонии?.. Вы живете здесь, и каждое
ваше слово насчет любого государства - даже Лапуту, даже Бризании - будет
отнесено сюда.
- Но я, ей-Богу, ничего плохого еще не сказал.
- Как вы любите, сударь, прикидываться простачком! Вы уже сказали,
что государственная система является одновременно внутренней, внешней и
умозрительной. Даже если вы этим ограничитесь, то, предоставив любому
разумному человеку право поразмыслить над вашим определением, вы неминуемо
натолкнете его на вывод о том, что:
а) государственная система является внешней, потому что противостоит
индивидууму и подавляет его свободу;
б) она является внутренней, потому что страх перед государственной
машиной заложен на уровне инстинкта;
в) наконец, она умозрительна, потому что не отражает ничего реального,
потому что она - фикция, игра воображения, к тому же - не нашего.
Вам достаточно?
- Достаточно, милорд. Я поражен вашей казуистикой. Таким способом
можно извратить любое суждение.
- Дорогой мой, я старше вас на двести с лишним лет... Не трогайте государство,
прошу вас. Что у вас - мало забот помимо него? Я вам больше
скажу: литература не для этого... Свифт мне недавно признался: "На кой
черт я воевал с государством? У меня был прекрасный парень - этот Гулливер
- а я, вместо того чтобы дать ему насладиться жизнью, любовью и
детьми, заставил беднягу таскаться по разным Лилипутиям, Бробдингнегам и
Лапуту, описывать их государственность и показывать фиги доброй старой
Англии. Зачем? Ничего не понимаю!" Так сказал мне Свифт.
Друг мой, плюньте на государство!
- Ох, мистер Стерн, как бы оно не плюнуло на меня!.. Но все же я, боясь
показаться назойливым, объяснюсь по поводу тройственной природы государственной
системы...
- Ну, как знаете. Я вас предупредил.
- Итак, государственная система безусловно является внешней по отношению
к отдельному человеку. Ее установили без него, не спрашивая его и
не интересуясь - как она ему понравится. Для отдельного гражданина государственная
система - такая же объективная данность, как гора Джомолунгма
(или Монблан - это чуточку ближе к вам, милорд).
Но она же является внутренней, потому что государственность впитывается
с молоком матери. Однако я решительно не приемлю тезис о страхе.
Внутреннее чувство от заложенной в нас государственной системы значительно
сложнее. Это и восторг, и гордость, и уверенность (совокупность
чего называют патриотизмом - не совсем, впрочем, правильно); и обида, и
страх, и недоумение (это чаще всего именуется обывательским брюзжанием);
и горечь, и стыд, и умиление, и надежда видеть свое государство сильным
и сплоченным - и отчаяние.
Внутренняя государственная система стала как бы частью нашей нервной
системы - и значительной! Мы так тонко чувствуем, что можно и чего
нельзя в нашем государстве, что иностранцы, милорд, изумляются! Чувство
это принадлежит к разряду безошибочных.
Я предлагаю мысленный эксперимент. Нужно подойти к первому попавшемуся
прохожему и прочитать ему страницу текста (прозы, поэзии, публицистики),
после чего спросить: возможно ли это опубликовать в нашей прессе?
Ответ будет правильный, я готов побиться об заклад.
- Что же это доказывает?
- А это доказывает, милорд, что мы все мыслим государственно, мы легко
становимся на точку зрения государства, мы знаем, как оно относится к
той или иной проблеме. Внутренний цензор, о котором так любят рассуждать
господа литераторы, на самом деле не является их собственностью. Он сидит
в каждом из нас. Мы отлично знаем - что следует говорить на трибуне,
а что можно сказать в семейном кругу. Мы возмущаемся писанными под копирку
выступлениями трудящихся по телевидению, но позови нас туда завтра,
вложи в руки текст и поставь перед камерой, -и мы с искренним
чувством прочитаем его в микрофон, потому что станем в тот момент частицей
системы.
- Я что-то никак не пойму, куда вы гнете...
- А никуда! Я пытаюсь разобраться в сложном чувстве внутренней государственности.
Упаси меня Боже от фиг в кармане или еще где! К сожалению,
игривый тон все губит. Я уже объяснял, что не умею казаться серьезным.
Я всегда шучу... дошучиваюсь... перешучиваю... Но никогда не отшучиваюсь,
милорд! Попробуйте отшутиться от столь важной вещи, как отношение
к системе!
Есть такое изречение: "Каждый народ заслуживает своего правительства".
Кажется, выдумали французы. ("Да, уж они выдумщики..." - "Что
вы сказали?" - "Ничего, это я так...".) Я бы сказал, что каждый народ
заслуживает своей государственности. По-моему, это глубже, как вы считаете?
Государственность является как бы одной из черт национального характера,
а следовательно, не государственный строй накладывает отпечаток
на нервную систему граждан, а наоборот - нервная система народа определяет
существующий государственный строй.
- Гм... У вас есть философы-профессионалы?
- Навалом, милорд.
- Предвкушаю их удовольствие. Для них ваши рассуждения - лакомое блюдо.
Я уже слышу хрупанье, с которым вас сожрут.
- Что ж делать? Возможно, я думаю неправильно, но я думаю именно так.
Ну, и последнее - насчет умозрительности государственной системы. Тут
вы, милорд, совсем ошибаетесь. Я просто имел в виду то, что у каждого
гражданина имеется в голове проект идеального устройства нашего государства
(мы вообще очень лично относимся к государству, вы заметили?),
причем все проекты не совпадают. Посему и сама система приобретает некий
умозрительный аспект. Мы тратим на обсуждение проектов уйму времени, собираясь
в дружеском кругу.
- И помогает?
- Да, милорд, это успокаивает!
...Из всего вышесказанного с неизбежностью вытекает, что у Бориса Каретникова,
к которому мы, наконец, вернулись, наметились разногласия с
государственной системой, а так как она (мы это установили) является
частью нервной системы, то и с последней тоже. Каретников, будучи по
природе человеком неплохим, но чуточку амбициозным, посчитал во всех
своих бедах виновной систему и перенес на нее обиду и гнев. С нервами у
него становилось все хуже. Он хотел ближних обратить в свою веру, которой
у него, по сути, не было. И глухое, неясное понимание того, что веры-то
нет, а есть лишь обида, делало его еще обиженнее.
Демилле всего этого не знал. Он отметил внешнее: молодой, интеллигентный
с виду молодой человек, владеющий языками, работает сторожем на
автостоянке. Евгений Викторович не любил анализировать, да и не до того
ему было сейчас! Поэтому, обеспокоенный прежде всего своими несчастьями,
он слабо прореагировал на излияния Каретникова, то есть не выразил должного
возмущения системой, и Каретников обиженно примолк.
- А скажите, - начал Евгений Викторович после паузы, - вы не заметили
нынешней ночью ничего необычного?
- В каком смысле? - насторожился Каретников.
- Шума какого-нибудь, грохота...
- Да что же случилось! Объясните! - нервно воскликнул сторож.
- Понимаете, - сказал Демилле, неловко разводя руками, ибо мешал столик,
так что получилось - разводя кистями рук... - Понимаете, у меня исчез
дом...
- Как? - воскликнул Каретников в волнении.
- Я приехал, а его нет. Остался один фундамент. Все оборвано, выломано...
Но следов никаких - ни кирпичей, ни мусора. Не подумайте, что я
пьян. Я могу показать место.
- Ну вот! Делают что хотят! - с горестной удалью вскричал Каретников,
хлопая себя ладонью по джинсам.
- Кто делает? - не понял Демилле. - Вы что-нибудь знаете?
- Кто же может делать? Они!.. И вас даже не предупредили?
- О чем?
- О том, что дом собираются сносить в связи с Олимпиадой?
Демилле диковато взглянул на собеседника.
- Почему... Олимпиада? - пробормотал он.
- Ну, вы же знаете все эти олимпийские прожекты. Олимпийский год - не
только для олимпийцев! - сострил Каретников.
- Да не похоже на снос... - с сомнением сказал Демилле. - Очень чисто
вокруг.
- Значит, Министерство обороны, - заключил Каретников. -Пригнали полк
солдат и расчистили за час.
- А жильцов?
- Эвакуировали. Когда военным нужно, они это могут.
- Вы думаете... - растерялся Демилле.
- Я убежден.
- Но почему тогда не выставили охрану? Не оградили?
- Вы же знаете, как у нас все делается! - с иронией парировал Каретников.
- Что же теперь? - совсем сник Евгений Викторович.
Ему не приходила в голову мысль, что исчезновение (уничтожение?) дома
могло быть государственной акцией. По правде сказать, у него вообще еще
не было никакой версии. Эта была первой.
- Нужно бороться, - сказал Каретников. - Я дам вам телефон. Позвоните
туда, расскажите о своей беде. Он наклонился над столиком, быстро черкнул
на клочке "Фигаро", оторванном для этой цели, два телефона; под одним
написал свою фамилию, а под другим -"Арнольд Валентинович Безич".
- Позвоните Арнольду Валентиновичу, он скажет, что делать. Потом позвоните
мне.
- Спасибо, - сказал Демилле, принимая бумажку.
- Я могу оставить вас здесь, - предложил Каретников. - Вам ведь негде
ночевать, вы устали...
- Нет-нет! - быстро возразил Демилле. - Я пойду к маме. У меня мама,
знаете, не очень далеко...
Он словно оправдывался, но желание поскорей уйти из будочки было
весьма сильным. Евгений Викторович откланялся, бормоча слова благодарности,
вышел за калитку и снова пустился в дорогу, провожаемый долгим,
озабоченным взглядом Каретникова.
Он вышел к лесопарку, отделявшему новый район от районов старой застройки.
Лесопарк, по слухам, был небезопасен в ночное время, но сейчас
Демилле даже не подумал об этом, а зашагал напрямик по дорожке, которая
вскоре вывела его на центральную аллею, где стояли окрашенные в белую
краску садовые скамейки.
Аллея была прямой, как стрела, и строго над нею, в дальнем ее конце,
обозначенном четким контуром деревьев слева и справа, висела красная тяжелая
луна. Демилле быстрым шагом приближался к ней по аллее - размахивал
руками, часто дышал, бормотал что-то под нос, -вдруг уселся на скамейку...
Лихорад
...Поділитися у соцмережах
