Жанр: Электронное издание
Kamsha06
...ров. а унары - танкредианцев.
Колокол звонил непрерывно, глуша прочие звуки, если они были, и в такт ему колотилось
сердце Дика - так страшно ему еще не бывало. Юноша, разумеется, слышал о призраках Лаик,
под погребальный звон проходящих ледяными коридорами в бывший храм, ныне
превращенный в фехтовальный зал, чтоб отслужить мессу по умершим и тем, кому еще
предстоит умереть. Говорят, под взглядом мертвого аббата сквозь слои штукатурки проступали
старые росписи, а бескровные губы называли тех, кто был здоров, весел и уверен в завтрашнем
дне, не зная, что этот день для него уже не наступит...
Процессия медленно выплывала из-за каменного выступа. Дикон, если б захотел, мог
коснуться одеяния настоятеля. Мрак в галерее сгустился еще больше, превратившись в подобие
фона эсператистских икон , да медленно идущие монахи с призрачными свечами казались
ожившей фреской, но вместо благоговения вызывали холодный, пронзительный ужас. Ричард в
каком-то оцепенении следил за танкредианиами, а те шли и шли друг за другом, одинаковым
жестом сжимая одинаковые свечи, глядя прямо перед собой, не останавливаясь и не сбиваясь с
шага.
Настоятель с совой давно должен был упереться в конец галереи, но земные преграды для
призраков не существуют. Под дребезжащий, несмолкающий звон серая река медленно текла
вперед, и как же много было этих монахов, намного больше, чем изгнанных или убитых
Франциском. Дик подумал, что перед ним проходят тени всех уничтоженных Олларом
эсператистов или всех танкредианцев, обитавших в аббатстве с первого и до последнего дня его
существования. Они были разными - старыми, молодыми, красивыми, уродливыми, толстыми,
тощими, и они были одинаковыми со своими балахонами небеленого полотна, веревочными
сандалиями и мертвыми свечами. Юноше казалось, что с тех пор, как мимо него проплыл
ледяной профиль аббата, минул век или несколько веков, и что он и его друзья так и останутся
здесь, а мимо, не замечая живых, будут идти мертвые, и так будет вечно.
Из-за угла камина появился очередной монах - худой и пожилой, он почему-то был
один. За танкредианцем показались двое юношей с такими же зелеными свечами, но в
черно-белых унарских одеждах, неотличимые, как близнецы, и еще двое, и еще, а за ними шли
два брата - младший, лет шестнадцати, в фабианском облачении, старший - в рыцарских
латах, но железные сапоги ступали по каменному полу бесшумно.
Дик со странной жадностью вглядывался в проплывающие лица. Двое, всегда двое... То
братья, то отцы с сыновьями, то деды с внуками. Младшие в фабианском платье, старшие
одеты по-разному - кто для боя, кто для бала, кто-то казался поднятым с постели, кто-то
вышедшим из тюрьмы. Нищенские лохмотья мешались с королевскими одеяниями и сталью
доспехов, и только свечи не менялись, обливая идущих ярким мертвенным светом. Ричард не
представлял, кем были эти люди и почему их тени обречены идти за серыми монахами. Про
Лаик рассказывали всякое, но о призрачных рыцарях и унарах юноша не слышал, а те
продолжали свое беззвучное шествие.
Наверное, любому ужасу отпущен свой предел. Дикон сам не понимал, как перешел грань,
за которой страх сменяется любопытством. Проводив взглядом человека в коричневом, чем-то
напомнившим Эйвона, юноша со странным интересом повернулся навстречу следующему
призраку и увидел... отца, рядом с которым с такой же свечой в руке шел он, Ричард Окделл, в
ненавистных унарских тряпках.
Странно, но в тот миг происходящее не показалось ни бредом, ни мороком. Перед ним
был отец, такой, каким он его помнил или почти таким. Светло-русые коротко стриженные
волосы, короткая бородка, пересекающий бровь шрам. Герцог был серьезен и сосредоточен,
словно для него не было ничего важнее, чем сохранить злой болотный огонек. Эгмонт Окделл,
так же, как его предшественники, бесшумно проплыл мимо Дика. Пораженный юноша не мог
оторвать взгляда от родного человека, с которым так и не простился, а тот уходил, чтобы
исчезнуть к слепой, ледяной стене.
Сознание Дика словно бы раздвоилось, он прекрасно понимал, что перед ним призрак, что
нужно затаиться в своем убежище, а в первый же день свободы броситься к
священнику-эсператисту, но что значит ум, когда уходит отец?! Может быть, закрой герцога
чужие спины, Дик бы и удержался, но Эгмонт Окделл шел последним, и Ричард бросился за
уходящим.
Колокольный звон смолк, в уши юноши громом ударил звук его собственных шагов, но
уходящие в никуда и не думали оборачиваться, и тогда Дик закричал, громко и отчаянно, но
отец даже не вздрогнул.
- Ричард! - кто-то с силой схватил его за плечо. - Дурак, стой! Да стой же, квальдэто
цэра !
Дикон рванулся, видя лишь удаляющуюся спину в черном с золотом плаще, но чужак
вцепился в него, как дриксенский быкодер .
- Ричард, очнись! Да что с тобой такое?!
Отец исчез, все померкло... Он стоял в темной галерее, и Паоло тряс его за плечо. Сил
вырываться больше не было, сил вообще не было.
- Жить надоело? - участливо спросил кэналлиец.
- Последним шел мой отец, - своего голоса Диком не узнал.
- Глупости, - перебил Паоло, - это не он, это просто не может быть он! Тебе
показалось... Знаешь что? Давай наконец выпьем!
Ричард позволил увести себя к камину, где Норберт уже высек огонь и зажег погасшую
свечу.
- Зажги еще, - посоветовал Арно, - Дик, открывай свое вино.
- Надо зажигать четыре, - встрял Иоганн, - всегда четыре, чтобы не было зла.
- Да, - кивнул Альберто, - четыре, какую бы глупость серые и черные ни говорили. И
поставь квадратом. Галерея с севера на юг идет? Так ведь?
- Именно, - подтвердил Арно, - тогда Молния будет как раз у камина. Ричард, ты
скоро?
- Я... - Дикон отчаянно пытался унять дрожь в руках, - я сейчас!
- Давай я. - Паоло отобрал у Дика знаменитую бутыль. - Закатные твари!
- Что там?
- Да ничего, ерунда! Открыл уже! - отмахнулся Паоло, слизывая с пальца
выступившую кровь, - Дик, пей первым, как-никак это тебе.
- Подождать надо, - вмешался Иоганн, - сначала поливать немного на свечи. Пусть
Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали.
- Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было, - прошептали Берто и
Паоло.
- Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни
было, - добавил Арно.
- Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, - завершил Дик
заклятье, отвращающее беду. Отец Маттео и матушка нещадно ругали старую Нэн, которая
надо не надо шептала эти слова и то и дело порывалась засветить четыре свечи. А он-то думал,
старое заклятье помнят только в Надоре!
3
В то, что кто-то из запертых в Старой галерее и в самом деле является мерзопакостным
Сузой-Музой, господин капитан не верил. Более того, когда слуга шепнул про найденные в
комнате Окделла улики, Арамона ни на секунду не подумал, что Ричард и впрямь виноват, но
какое это имело значение?! Капитан уже понял, какого дурака свалял, впав в ярость на глазах
унаров.
На защиту Его Высокопреосвященства рассчитывать не приходилось - если к Арамоне
будут предъявлены серьезные претензии, кардинал его вышвырнет и не чихнет. Найти замену
- раз плюнуть. Мало ли в армии офицеров, мечтающих о хорошей кормушке, а вот ему,
Арнольду Арамоне, придется ползать на брюхе перед Луизой и тестем, выклянчивая каждый
медяк. Нет, расставаться с Лаик капитану не хотелось, оставалось найти виновного, причем
такого, за которого никто не вступится, и с позором отправить домой. Арнольд как раз
прикидывал, кого избрать козлом отпущения, когда Джок, а может, Джет, Чужой их разберет,
сообщил о находке. Ричард Окделл! Лучше не придумаешь!
Доказать Ричард ничего не сможет, улики - вот они. То, что со стороны Колиньяров или
Манриков сошло бы за шалость, в случае с Окделлом вырастет в крамолу. Его
Высокопреосвященство еще осенью дал понять, что желал бы избежать представления сына
Эгмонта ко двору, а если не получится, увидеть его среди последних в списке. Кардинал будет
доволен, и о промахах Арамоны никто не вспомнит.
Капитан почти радовался случившемуся, но тут влезли эти горные медведи, а потом и
другие! Самым мерзким было то, что и Катершванцы, и Альберто с Паоло были из "нужных"
семей, за ссору с которыми Арнольда по головке не погладят. Что делать, было непонятно. То
ли отпустить всех и сделать вид, что ничего не случилось, то ли стоять на своем, утверждая, что
Суза-Муза - это Ричард Окделл. Осторожность склоняла к первому, гордость - ко второму. С
горя Арамона запил.
Капитан сидел в своих покоях, жевал истекающие жиром жареные колбаски и запивал
крепленым вином. Он еще соображал, на каком свете находится, и даже (при большом
желании) мог подняться, но тинта свое дело сделала - к полуночи море Арнольду было если
не по колено, то по пояс. Поэтому, когда в дверь постучали, господин капитан стукнул кружкой
по столу и посоветовал незваному гостю убираться к свиньям собачьим, Незваный гость
расценил совет по-своему, дверь распахнулась, и на пороге возник отец Герман в заляпанных
грязью сапогах и мокром плате.
Бросив перчатки и хлыст на стол, олларианец скрестил руки на груди и пристально
посмотрел на Арамону. Будь капитан в порядке, он бы под взглядом священника съежился и
принялся бормотать какую-нибудь чепуху, но Арнольд был пьян, и поэтому гавкнул:
- Чего нужно?
- Вы пьяны, капитан, - жестко сказал клирик, - вы пьяны безобразно. Сейчас вы
ничего не соображаете, поговорим завтра. - Олларианец подхватил перчатки и собрался было
выйти, но Арамона, которому вдруг понадобился собеседник, счел уместным поддержать
беседу.
- Да, - изрек он, - я, ик, пьян... Но у меня, ик, есть причины. - Капитан еще раз
грохнул кружкой об стол. - Эта сволочь... Суза-Муза... покусилась, ик, на мою честь!
- На нашу честь? - тонко улыбнулся клирик. - Вы отнюдь не похожи па даму, тем
более способную вызван желание у графа.
- Разрубленный Змей, - проревел Арамона, - вы что, с крыши грохнулись? Этот гад
украл мой, ик, орден и мои, ик, штаны. И повесил, ик. В трапезной!
- Значит, вертелом дело не кончилось? - кивнул священник. - Я так и думал... Итак,
вы празднуете воссоединение с вашими многоуважаемыми панталонами? Не смею вам мешать.
- Змеюка, - укоризненно пробормотал Арамона, у которою ярость сменилась жалостью
к своей персоне, - как есть, аспид. Никто меня не понимает... Только б в душу плюнуть... А
эти шестеро, чтоб им... Так хорошо, ик, все было Поймал я этого, ик, сыночка .. И Его Прио...
приовсяшенетво хотел... А тут эти... шестеро! Врут ведь. Все мне прут... А Суза-Муза... И
маршал, ик, еще... При всех... Никто меня...
- Прекратите ныть и отправляйтесь спать.
- Нельзя, - неожиданно твердо произнес капитан и хитро посмотрел на Германа: - Я,
ик, на службе. У меня шесть арестованных крамольников. Надо устроить, ик, допрос. -
Капитан попробовал встать, но зад не желал отрываться от кресла. - Тогда пусть, ик, приведут
их сюда. Они, ик, в Старой галерее.
- В Старой галерее?! - Ирония и равнодушие с лица священника исчезли в мгновение
ока. - С ума сошли?! Осел! Кого вы там заперли?!
- Я вам не осел, - поднял толстый палец Арамона. - Я, ик, капитан королевской
гвардии! А запер я преступников! Этого, сына Эгмонта, запер и этих, как их...
Но отец Герман уже не слушал. Священник, как ошпаренный, выскочил из Арамонова
кабинета, только дверь хлопнула. Арнольд некоторое время смотрел вслед исчезнувшему
гостю, потом помянул Чужого с его тварями и потянулся было за кружкой, но передумал,
осоловело захлопал глазами и повалился головой на стол, счастливо миновав сковородку с
уцелевшей одинокой колбас - кой. Раздался оглушительный храп.
Таким отца Германа унары еще не видели. Мало того, что священник был хоть и в
черном, но вполне светском платье, он был бледен, как полотно.
- Что здесь было?! - Глаза олларианца остановились на Паоло. - Что вы видели?
- Ничего, - отважно соврал кэналлиец, старательно заслоняя остатки пиршества и
слегка захмелевшего Дика. - Совсем ничего.
- Ничего? - На лице клирика недоверие боролось с облегчением.
- Нет, здесь есть очень спокойно, - сказал Норберт, - только достаточно холодно.
- В любом случае вам здесь нечего делать. - Отец Герман поднял повыше свечу, но не
жалкому желтому язычку было рассеять вековой мрак. - Вы сейчас разойдетесь по своим
комнатам. Утром я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идемте.
Священник пошел первым. Прикрывавший отступление Паоло, оглянувшись по сторонам,
исхитрился сунуть осунувшийся мешок в пасть камина - отец Герман не заметил. Священник
лично развел унаров по комнатам и ушел, Ричард слышал, как в замке повернулся ключ.
Юноша немного постоял посреди комнаты, затем сел на краешек постели. В голове шумело, но
спать не хотелось. Странно, в галерее он почти не мерз, а сейчас его прямо гаки колотило.
Вспомнив, что говорил комендант надорского замка, капитан Рут, Дик торопливо
разобрал постель, разделся, бросил пропитавшуюся сыростью галереи одежду на стул и,
обнаженным, замотался в шерстяное одеяло. Ветеран был прав, дрожь понемногу отступила.
Который сейчас может быть час? До рассвета далеко. это точно. Будь небо ясным. Дик
прикинул бы время по звездам, но их не было. Ни единой.
Неужели отец стал одним из призраков Лаик? Он учился здесь, это так, но душа Эгмонта
Окделла принадлежит Налору, он должен вернуться домой, а не сюда, в этот жуткий монастырь
с его холодом и злобой. Почему ну почему отец не услышал?! И кто те дворяне, которые шли
впереди него? Как там оказался он сам?
Тот, кто встретит свою тень, умрет, но Дик вспомнил о том, что видел себя, лишь сейчас,
да и то с непонятным равнодушием. Вес мысли юноши занимал герцог Эгмонт Почему отца
видел только он? Норберт с Иоганном клянутся. что последний рыцарь был в лиловом плате
герцогов Ноймаринен, Арно померещилось алое, а Альберто с Паоло и вовсе видели только
монахов...
В сказках призраки разговаривают с родичами - просят исполнить клятву или отомстить,
но Эгмонт Оклелл не заметил сына. Не заметил, не услышал, не оглянулся Когда Дик узнал о
гибели отца, ему удалось не заплакать Может быть, потому, что рядом были люди, для которые
он отныне становился герцогом Окделлом, а Оклеллы не плачут. Мать не простила бы ему
слабости, и он выдержал, но сегодня Дик был один, и еще его не оставляли чувство, что он в
чем-то виноват - чего-то сделан не так, не понял, не сумел...
Проклятые слезы, не считаясь с фамильной гордостью, норовили вырваться на волю, и
Дик вцепился зубами в подушку. Он не станет реветь. Не станет и все! Окделлы не плачут.
Надо думать о чем-то хорошем, о дне, когда он вернется домой, увидит мать, сестер, Рута с его
неизменной табакеркой, старую Нэн, рыжих окделлских гончих...
- Ричард, ты спишь?
- Паоло?!
- Ты не против?
Еще бы Дик был против! Паоло оказался хорошим парнем, и потом эта ночь... Она
никогда не кончите?!:
- Я рад, заходи, садись.
- Некогда, мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое. Очень
старое, но оно принадлежит тебе.
- Ты уезжаешь? - Дикон ничего не понимал. - С кем, куда?
- Так получилось, - улыбнулся кэналлиец, - запомни: "Их четверо. Всегда четверо.
Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат ".
- Кого?
- Не нужно ничего объяснять. - Отец Герман все в той же черной одежде стоял в
дверях. - Рэн Кальявэра. пора. Следуйте за мной.
Кэналлиец быстро глянул на Дика - он хотел что-то сказать, но олларианец не дал ему
такой возможности. Под немигающим взглядом священника Паоло наклонил в знак прощания
голову и вышел, клирик последовал за ним, но на пороге оглянулся.
- Лучшее всего, тан Окделл, если вы ляжете спать и все забудете. Вы ничего не видели,
ничего не слышали, ничего не знаете! И во имя Четверых будьте осторожны. Прощайте.
Постарайтесь понять, что нет ничего тише крика и туманней очевидности. Если вы это
уразумеете, возможно, вам удастся спасти хоть что-то. Или спастись самому.
Дверь захлопнулась, и наступила тишина, обычная тишина ночного дома со скрипами,
шорохом веток за окном, какими-то стуками и шуршанием. Дикон лег, но не потому, что ему
приказали, а потому, что внезапно понял, как он устал. Юноша лежал и смотрел на горящую
свечу, пока та не погасла и Дик не оказался в кромешной тьме, чуть ли не более непроглядной,
чем в Старой галерее.
Нет, такого просто не может быть, просто он долго смотрел на огонь, а тот погас. Сейчас
он привыкнет к темноте, и все будет в порядке. Дик повернул голову в сторону невидимого
окна, и тотчас ночь прорезала золотистая вспышка. Звезда! Одна-единственная. Ричард
попытался вспомнить, что за созвездия глядят в его окно в этот час, но мысли путались, а звезда
сорвалась с места и покатилась вниз сначала быстро, потом медленнее, постепенно обретая
сходство с сорванным ветром золотым кленовым листом, кружащимся в первом и последнем
своем полете. Лист кружился и кружился, становясь из золотого алым, а затем вспыхнул.
Странный огонек, слишком красный для обычного пламени... Пламя? Нет, сердце! Сердце,
истекающее кровью.
Алые светящиеся капли катились вниз по ночному бархату и таяли, а сердце словно бы
истончалось, становясь прозрачным, и наконец от него осталась крохотная белая точка, острая
и холодная, рассыпавшаяся на сотни и тысячи своих сестер, подхваченных ветром и
понесшихся в причудливом танце во славу великой зимы. Снежинок становилось все больше,
сверкающая замять вытеснила пугающую тьму, пустоту, отчаянье, вытеснила вес. Сквозь вьюгу
навстречу белому ветру метнулась и исчезла черная тень. Птица? Не понять...
Утро началось с визита слуги. Один "мышь" отпер дверь, другой принес поднос с
завтраком, сказал, что сегодня занятий не будет, и слуги ушли, не забыв запереть дверь. Дик с
отвращением взглянул на сваренную на воде овсянку и кусок черствого хлеба. Голова
раскалывалась, юношу стошнило б от лучшей в мире еды, не то что от Арамоновых харчей, но
хуже всего было другое - сон и явь намертво перепутались в голове. Сейчас Дик уже ничего
не понимал. О чем ему пытался сказать Паоло? Что от него хотел священник? Почему его он
назвал таном, а кэналлийца рэем? Зачем и куда уехали они, когда вернутся и вернутся ли?
Как бы то ни было, пришлось взять себя в руки и встать, не хватало, чтоб Арамона застал
его неопрятным и растерянным. Дик, стараясь поменьше двигать головой, кое-как привел себя в
порядок, проглотил несколько ложек омерзительного варева и сел ждать. Он ждал долго, но
никто не пришел, видимо, у начальства были другие дела, а унары, как и он сам, сидели под
замком. Выпустили их только к обеду. Усаживаясь под пристальным взглядом "мышей" за
общий стол, Дик разглядывал товарищей - все выглядели не лучшим образом.
Говорить при слугах не хотелось, и юноша, уставившись на опустевший потолочный
крюк, попытался понять, что же изменилось. Что-то было не так, он это чувствовал, но что
именно? Часы противно тикали, отсчитывая минуты, но ни господин капитан, ни отец Герман
не появлялись. Из троих младших менторов никто так и ж; решился распорядиться об обеде, и
все молча маялись нал пустыми тарелками. Прошло около часа, когда, наконец, послышались
шаги, и в зал ввалился Свин, бледный и опухший, как всегда, после проведенной в обществе
тинты или полынной водки ночи. То, что вчера Арамона напился, было вполне естественным.
Проследовав на свое место, начальство уселось в кресло и взялось было за салфетку, но
передумало и поднялось. Это было не только глупо, но и позорно, но сердце Дика отчаянно
забилось.
- Господа унары, - Арамона хрипло откашлялся, и этот лающий звук отозвался в душе
Дика вчерашним кошмаром. Юноша вновь видел себя стоящим посреди огромного зала. Его
обвиняли в том, чего он не делал, а он тонул в море лжи и одиночества, - Господа унары! Отец
Герман вчера ночью уехал по важным делам, поэтому общего молебна сегодня не будет. Перед
трапезой все про читают молитву про себя, как положено в походе. Теперь я должен сообщить
вам три новости. Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно
разрешилась, во-вторых, через три недели вы получите отпуск и право выхода за пределы Лаик,
в-третьих, унар Паоло был вынужден нас покинуть. Сегодня занятий не будет, но завтра в Лаик
все пойдет как положено. А теперь молиться и обедать! Джок, подавайте!
Теперь Дик понял, что его насторожило - краем глаза он заметил пустующее место за
столом, но голова была занята другим, и он забыл об отъезде кэналлийца. Жаль, что Паоло
увезли - они могли стать друзьями... Неужели его все-таки обвинили в том, что он
Суза-Муза? Нет, вряд ли. Арамона бы проболтался. Настоящий Суза принес им ужин в
галерею, обещал "порадовать" капитана и "приказать долго жить". Надо полагать, свое слово
он сдержал.
Дик ковырялся в разваренном горохе, где по недосмотру то ли повара, то ли Арамоны в
изобилии попадались обычно отсутствующие мясные волокна, и думал. Олларианец увез Паоло
и уехал сам, а перед этим посоветовал ему, Дику, быть осторожным. Что он имел в виду? Дику
хотелось, чтоб черный священник вернулся поскорее, может, он что-то знает о призраках.
"Мыши" унесли остатки гороха и, чудо-чудное, притащили пироги с изюмом, похоже,
Арамона решил закатить унарам пир. С чего бы это?
- Господин капитан, - разумеется, это Арно, - раз решите вас спросить.
- Разрешаю. - Или Дику послышалась, или в голосе Арамоны послышалась
неуверенность
- Господин капитан, когда вернется отец Герман?
- Должен вернуться к вечеру, - буркнул капитан, снимая салфетку, - до ужина все
свободны.
К вечеру священник не вернулся. Он вообще не вернулся. Через неделю в Лаик прибыл
новый клирик, отец Ионас. Пожилой, сутулый и лысый, он ничем не напоминал утонченного
отца Германа. Вновь пошли молебны, занятия, исповеди, только унаров стало на одного
меньше.
Двадцать один - несчастливое число, дурная примета Паоло был двадцать первым, и
после его отъезда все должно было пойти хорошо. На первый взгляд так и было Суза-Муза
признаков жизни не подавал, но и Арамона почти перестал придираться и все чаще радовал
своим отсутствием. Судя но помятой физиономии, капитан предпочитал обществу "жеребят"
общество бутылок, чему воспитанники были искренне рады. Эстебан и его приятели тоже
притихли, может быть, потому, что пятеро претендентов на роль Сузы-Музы старались
держаться вместе.
Ричард фехтовал, заучивал лживые истории и еретические молитвы, болтал с
Катершванцами, спорил с Арно, мирился и ссорился с Альберто и считал дни, отделявшие его
от свободы. О Старой галерее и ночном разговоре юноша старался не думать. Жизнь
продолжалась, и большая ее часть была впереди.
Агарис
"Le Six des Epees"
Идея посетить астролога пришла к Альдо в "Великом цыпленке", а наследник Раканов
был не из тех, кто откладывает на завтра то, что вбил себе в голову сегодня. Вот если б сходить
к звездочету его уговаривали всякие там хогберды, принц добрался бы до цели лет эдак через
пять. Теперь же Альдо, пожертвовав вином и хорошенькой служаночкой, потащил Робера к
"Мудрому Домециусу", чья заляпанная звездами вывеска маячила напротив трактирных окон.
Сам "мудрый Домециус" - длинный, нескладный мужчина средних лет, похожий на
облетевший одуванчик, при виде знатных посетителей вскочил, едва не опрокинув чашку с
шадди .
Альдо не стал ходить вокруг да около, а сразу бросил на стол пять золотых.
- Мне нужен мой гороскоп.
- Как угодно Его Высочеству.
- Вы меня знаете?
- Было б странным, если б я, живя в Агарисе, не знал Альдо Ракана, но мне нужна точная
дата рождения Его Высочества и время его первого крика, а также точная дата и время двух
событий, которые Его Высочество почитает важными.
- Я родился за полчаса до полудня в двадцать третий день Весенних Волн 374 года. А
события, - Альдо нахмурился и зашевелил губами, что-то подсчитывая, - ночь с первого на
второй день Осенних Волн прошлого года и вечер четырнадцатого дня Зимних Ветров этого.
- Я немедленно займусь составлением натальной карты, - заверил звездочет, - но уже
сейчас могу сказать, что два упомянутых события препятствуют одно другому, так как
находятся в точной квадратуре, солнце за это время проходит...
Что такое "квадратура", Робер не знал и, судя по поскучневшему лицу Альдо. понял, что
друг полностью разделяет его невежество. Впрочем, сюзерен долготерпением не отличался.
- Когда будет готово? - перебил расходившегося астролога принц.
- Я отложу все дела и надеюсь провести необходимые расчеты за четыре дня.
- Четыре так четыре, - кивнул принц, направляясь к выходу. Робер двинулся следом, но
у порога Альдо обернулся.
- Любезный, если вас спросят о нашем визите, отвечайте, что мне понадобились
гороскопы пяти человек, но все они уже умерли.
- Это было бы прекрасно! - с чувством произнес астролог.
- Прекрасно? - не понял Альдо.
- Когда человек умирает, его воля перестает влиять на судьбу, а точная дата смерти при
известной дате рождения позволяет из всех возможностей, предоставленных при рождении,
вычленить те, которые не пропали даром Когда и где родились и когда умерли эти люди?
- А это вам зачем?
- Если меня станут расспрашивать, спросят и об этом. Конечно, я могу промолчать или
солгать, но лучшая ложь - это вовремя сказанная правда.
- Ну, четверо умерли в один день в Олларии. В третий день Осеннего Ветра 399 года
круга Молний, а пятая здесь, в Агарисе. Кажется, в начале Летних Молний 31 года нашего
круга, а вот когда кто родился, право, не помню...
- Я вспомнил эту дату. - Домециус прямо-таки светился. - Прав ли я, предполагая, что
Его Высочество имеет в виду своего предка короля Эрнани. его супругу, его убийцу и убийцу
его убийцы? И кто в таком случае пятый?
- Маршал Придд. Предатель прикончил его до того, как убил короля.
- Гороскопы участников этой трагедии составлялись и трактовались неоднократно. Я
подниму труды самых достойных своих предшественников, - Домециус мно
...Поділитися у соцмережах
