Жанр: Электронное издание
Kamsha06
...е пренебрежет их советами.
- Спасибо, - пробормотал Альдо.
- Да пребудет над семенем Кабиоховым рука Его, и да будет блистательный осторожней
оленя и мудрее змеи.
Носилки остановились, Альдо и Робер спрыгнули на землю, оказавшись среди каких-то
сараев, из-за которых виднелась колокольня церкви Блаженного Ожидания.
- Рыжий змей. - пробормотал Альдо, - думаешь, ему можно верить?
- Больше, чем Клементу.
- Мне тоже так кажется. Жалко девчонку, она прехорошенькая...
Прехорошенькая? От фривольного словца Робера передернуло. Мэллит прекрасна, но она
- гоганни, а он - наследник рода Эпинэ. Зима с летом и то ближе друг другу.
- Зря ты не рассказал старику про Ноху и остальное.
- Успеется. Как думаешь, какого демона всем им нужно от меня НА САМОМ ДЕЛЕ?
- Спроси чего полегче, но они явно не в одной упряжке.
- Да, каждый хочет поживиться. И, между прочим, за наш счет. Послушай, Робер, куда
это мы с тобой вляпались?
Глава 5
Поместье Лаик
"Le Neuf des Coupes"
В первый раз Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы заявил о себе хмурым зимним
днем. Капитан Арамона поднял крышку супницы и выудил оттуда огромную ярко-малиновую
перчатку с шестью пальцами. Перчатка была с левой руки, что по кодексу поединков означало
вызов, посылаемый отсутствующему. Дескать, вызывающий не застал вызываемого дома, но не
счел возможным откладывать объяснение на потом.
Каким образом перчатка оказалась в столь любимом капитаном наваристом бульоне,
оставалось загадкой, ни она там была. Обалдевший от неожиданности и злости Арамона
отшвырнул добычу в сторону, та пролетела над столом, отмечая свой путь жирными брызгами,
и упала на пол у камина. Мышевидный слуга споро убрал супницу и вернулся с новой, в
которой не было ничего неожиданного. У капитана хватило ума закончить завтрак и выйти из
трапезной, не глядя на наглое малиновое пятно на сером камне.
Когда Арамона с менторами и священником удалились, унары выскочили из-за стола и
столпились вокруг шестипалого чудища. Норберт поднял и распрямил истекающую бульоном
перчатку. На ней было вышито подобие герба, где среди скрещенных копий и сосновых
ветвей красовалось блюдо с лежащей на нем свиньей, в пузе которой был воткнут обеденный
нож, а вокруг краги шли надпись, повествующая, что владельцем сего герба является
благородный и голодный Суза-Муза-Лаперуза. Долго любоваться на трофей унарам не дал
вошедший слуга, молча и равнодушно взявший перчатку из рук Катершванца. Но это было
только начало.
Послав Арамоне форменный вызов, Суза-Муза приступил к военным действиям. Первым
его подвигом стала порча портрета в фехтовальном зале. Таинственный граф изуродовал
воинственный арамоний лик, пририсовав ему свинячье рыло и свинячьи же уши. Художником
Медуза оказался посредственным, но унары проявили к нему снисхождение, чего нельзя было
сказать про самого Арамону.
И без того красная рожа капитана стала вовсе багровой, но, вопреки ожиданиям Дикона,
ногами Арамона не затопал, а медленно обошел своих воспитанников, поочередно разглядывая
каждого по-рачьи выпученными глазами. Выдержать это оказалось непросто. Неудивительно,
что прыщавый Анатоль вспыхнул и опустил голову.
Арамона молчал, молчали и унары. Тишину нарушал лишь ледяной зимний дождь,
монотонно вгоняющий в подоконник водяные гвозди. Когда напряжение стало не -
выносимым, господин капитан соизволил заговорить.
- Вступая в фабианское братство, вы знали, что за проступок, совершенный одним,
отвечает или виновный, или все. Обеда сегодня не будет. Ужина - тоже. Если, разумеется, я не
узнаю, кто посягнул на изображение доверенного лица нашего короля!
- Хрю, - отчетливо раздалось откуда-то слева. В надорский замок однажды забрел
чревовещатель, немало потрясший пятилетнего Дикона. Оказалось, кто-то из его товарищей в
полной мерс владеет этим искусством. Арамона бросился на голос, но, разумеется, никого не
нашел. Эстебан, Норберт с Иоганном, Паоло, Валентин и Арно молчали. Дик подозревал, что
несколько человек, знай они правду, побежали бы с доносом, но Суза-Муза скрывался не
только от менторов и слуг, но и от унаров.
Портрет сняли и унесли, Арамона вышел следом, сказав, что, если ему надумают что-то
сообщить, будет у себя. К нему никто не пришел, и капитан свою угрозу исполнил. Унары
отправились спать натощак, а утром на парадной лестнице появилась надпись, гласящая, что
свинья должна быть свиньей, а не капитаном. Свершив сей подвиг, Суза-Муза затих и не
подавал признаков жизни два дня. затем к отдыхавшему после обеда Арамоне постучал отец
Герман. По крайней мере, Свин решил именно так, и открыл. Священника не было, но на полу
жизнерадостно полыхала лишенная верхней обложки расходная книга. Капитан и ярости
бросился затаптывать огонь и на глазах подошедшего отца Германа влип в заменивший
Изъятые листы смешанный со смолой навоз, заботливо прикрытый несколькими страницами,
на каждой из которых красовалась печать Сузы-Музы. Стало ясно - таинственный граф
настроен решительно.
Ричард не раз мысленно перебирал своих товарищей, гадая, кто же прячется под маской
графа Медузы и как ему удается выбираться из запертой спальни, доставать всякие веши,
расхаживать по дому. Может, у графа есть сообщник? Вряд ли! Представить кого-то из
слуг-"мышей" в этой роли было невозможно, а больше в дом никто не заходил. Стражники, и
те не покидали своих караулок на границе поместья. Нет, Суза-Муза действует в одиночку, но
кто это?
Эстебан и Альберто отпадали сразу - оба были любимчиками Арамоны и ярыми
сторонниками Олларов. Константин, Франсуа и Северин с Анатолем и Макиано гоже
пользовались Арамоновой благосклонностью. Валентин Придд был холоден и осторожен, он с
Диком и то не разговаривал, чтобы не вызвать подозрений. Хотя, с другой стороны, днем
можно быть одним, а ночью - другим... Норберт с Иоганном могли испортить портрет, но до
перчатки с гербом они бы не додумались. Арно, наоборот, мог послать капитану вызов, но не
стал бы портить стены и возиться с навозом. Луитджи боялся всего на свете, а Карл всего на
свете, кроме Луитджп.
Эдвард? Юлиус? Паоло? Может быть... Особенно Паоло. Черноглазый унар обожает
всяческие каверзы и чуть ли не в открытую дразнит Арамону и менторов. Ему все сходит с рук
- еще бы, кэналлиец, из знатных, и наверняка родственник маршала.
Ричард прекрасно понимал, что. позволь он себе десятую долю того, что позволяют Паоло
и Эстебан, ею бы в Лаик уже не было. Арамона невзлюбил юношу с первого взгляда и делал
все, чтобы его жизнь стала невыносимой. Пока остальные занимались фехтованием или
гимнастикой, Дик стоял навытяжку с поднятой шпагой в руке, во время учебных поединков ему
доставался то самый никчемный противник, то, наоборот, слишком сильный, юношу заставляли
по десять раз переписывать написанное, оставляли без ужина, распекали за нерадивость и
неопрятность, хотя он выглядел не хуже других.
Придирки следовали друг за другом, и Ричард не сомневался - Арамона и большинство
менторов ждут, когда герцог Окделл сорвется, но он терпел. Он дат слово матушке. Он дал
слово Штанцлеру и Эйвону. Если б не это, Дикон давным-давно выплеснул бы Арамоне в лицо
какое-нибудь варево и ушел, хлопнув дверью, но Окделлы всегда держат клятву.
Зима выдалась теплой, но ничего хорошего в этом не было - промозглая сырость,
мокрые стволы растрепанных деревьев, раскисшая бурая земля, бесконечные дожди и
непроглядная тоска. Днем унары фехтовали, танцевали, занимались стихосложением и
арифметикой, вникали в олларианскую трактовку демонских сущностей и доблестную историю
королевского рода. По вечерам всех разгоняли по кельям, хотя монастырский устав наверняка
был мягче.
Разговор с братцами Катершванцами был первым и последним. Первые четыре месяца
унары встречаются друг с другом лишь в трапезной и на занятиях в присутствии слуг и
менторов, а на ночь спальни запираются. Лить по прошествии испытательного срока
фабианцам разрешают отлучаться в город, а вечерами гулять по парку или собираться на
превращенной в подобие террасы крыше трапезной. Поездок Дик ждал, встреч и разговоров с
товарищами - нет.
Другие унары как-то умудрялись общаться под чужими взглядами, у Дика это не
получалось. Он боялся проявлять дружелюбие к Валентину Придду и горцам, боялся дерзить
"навозникам", боялся сказать то, что будет использовано против него, боялся, что от него
отвернутся, оскорбят память отца или. наоборот, полезут в душу. Его общества, впрочем, тоже
никто особенно не искал, но хуже всего был сам дом. Огромный, полупустой, он был пропитан
злобой и ложью, и его не могли согреть ни камины, ни шуточки графа Медузы, хотя без них
было бы вовсе тошно.
По вечерам долго не удавалось согреться. Дик дрожал в своей кровати, то перебирая
недавние события, то мечтая о том, как он покинет "загон", то вспоминая Налор или сочиняя
стихи. Дни походили друг на друга, как капли на стекле, и были такими же холодными и
унылыми.
Мокрая зима перевалила за половину, воронье в парке стало орать еще громче, дни
становились длиннее, природа давала понять, что любая, даже самая пакостная пора имеет
обыкновение кончаться. Три месяца из шести были прожиты.
Арнольд Арамона имел чин капитана, но на Первом Представлении наследника Военному
Совету место наставника унаров было рядом с троном. Родись принц Карл на месяц позже,
Арамону на церемонию сопровождали б четверо лучших воспитанников, но устав фабианского
братства не знает исключений - первые четыре месяца унары не покидают Лаик. Господин
капитан отправился на Представление, взяв с собой лишь сержанта и пятерых солдат, которых,
впрочем, оставил на служебном дворе.
Сама церемония, как и многое другое, введенная Франциском Олларом, была очень
простой. Капитан личной королевской охраны вносил трехлетнего наследника в Триумфальный
зал, принца принимал стоявший у трона Первый маршал Талига и высоко поднимал над
головой, показывая собравшимся военачальникам. Те обнажали клинки, музыканты играли
"Создатель, храни Дом Олларов", после чего будущего короля передавали августейшему
родителю; королевское семейство покидало Триумфальный зал, а военным подавали вино,
заложенное и дворцовые погреба в год Представления ныне царствующего монарха.
Правда, на этот раз церемония была, мягко говоря, с червоточинкой. Благодаря супруге
Арамона был в курсе придворных сплетен и знал, что настоящий отец наследника - маршал.
Правда, сходясь в главном, сплетники расходились в подробностях. Одни утверждали, что Рок
Алва чуть ли не изнасиловал королеву на глазах Его Величества, другие говорили, что всему
виной бесплодие Его Величества, и Алву к Катарине привел то ли кардинал, то ли сам король,
отчаявшийся зачать наследника. У Луизы, впрочем, было свое мнение - мегера считала, что во
всем виновата королева, затащившая маршала к себе в постель Луиза по одной ей ведомой
причине ненавидела Катарину Ариго и называла не иначе как шлюхой и лживой гадиной.
Воспоминания о супруге настроение не улучшило, и Арамона постарался сосредоточиться
на происходящем, заодно придумывая, что станет рассказывать в Лаик и дома. Как-никак,
следующее Представление будет не раньше, чем лет через тридцать!
Стоя у трона, капитан не мог видеть короля с королевой, но глазеть на стоящих
полукругом военачальников мог сколько угодно. Знакомых среди них почти не было -
Арамона заправлял в Лаик всего шесть лет, и даже самые удачливые из его унаров не прыгнули
выше капитанов. Из присутствующих Арнольд знал в лицо только генералов столичного
гарнизона, командующего Западной армией, и Рокэ Алву, в свое время изрядно попившего
Арамоновой кровушки. Первый маршал Талига стоял на второй сверху ступеньке трона, глядя
куда-то вдаль, надменный и равнодушный, как сам Повелитель Кошек.
Заиграли трубы, дверь распахнулась, и в Триумфальный зал, чеканя шаг, вступил капитан
личной королевской гвардии Лионель Савиньяк с одетым в белое наследником на руках. Принц
Карл, светленький, бледненький, испуганный, ничем не напоминал красавца-отца и явно
подумывал о том, чтоб расплакаться. Арамона частенько наблюдал это
сосредоточенно-обиженное выражение на лицах собственных отпрысков, когда их
представляли гостям.
Савиньяк поравнялся с подножием трона и остановился. Рокэ Алва легко сбежал вниз,
подхватил сына и поднял высоко вверх, умудрившись сохранить на лице все тоже
равнодушно-ироничное выражение.
- Воины Талига приветствуют своего будущего короля и полководца! - возвестил
Савиньяк.
Сверкнули обнаженные клинки, грянула музыка! Арамона великолепным жестом
выхватил шпагу одновременно со всеми и замер, пожирая глазами спину Рокэ. поднимавшего
над головой внезапно разулыбавшегося наследника. То, что что-то идет не так, до ослепленного
величием момента капитана дошло не сразу. Арнольд был паршивым фехтовальщиком, но
шпагу в руках все-таки держал, хоть и нечасто. Эфес был знакомым, но ощущение было
каким-то странным, а застывшие с поднятыми Шпагами военачальники отчего-то смотрели не
столько на принца, сколько на него, Арнольда Арамону, причем с трудом сдерживая смех.
Капитан скосил глаза, пытаясь понять, в чем дело, и - о ужас! Черно-белый эфес
переходил не в клинок, а в нечто, весьма похожее на гусиный вертел, причем давным-давно не
чищенный. Суза-Муза!!!
Будь Арамона в Лаик, он бы с мерзавцем поговорил, но дело было во дворце и перед ним
были не унары, а вельможи, самый незначительный из которых мог раздавить незадачливого
капитана одним пальцем. Музыканты играли бесконечно долго, и Арнольд, боясь
пошевелиться, воинственно сжимал запачканную обгорелым салом железяку. Наконец
проклятый гимн закончился, и клинки вернулись в ножны. Король, сидевший к Арамоне
спиной и не видевший его оплошности, встал и помог под пяться королеве.
Маршал Алва, ловко опустившись на одно колено, передал принца Его Величеству, тот
принял ребенка, и августейшая чета покинула зал. Больше всего на свете Арамона хотел
затесаться в толпу устремившихся к выходу придворных и исчезнуть, но не тут-то было!
Начальник унаров должен оставаться с военными, даже если рушится небо, жмут сапоги,
схватило живот, а в ножнах вместо шпаги поварское безобразие.
Слуги внесли серебряные кубки с вином - дар будущего Карла Четвертого своим
полководцам. Утром Арамона предвкушал, как поставит королевский сувенир на каминную
полку, теперь ему было не до того.
Капитан торопливо схватил поднесенный ему кубок п попытался отступить к двери, но
его маневр был замечен.
- Сударь, - невысокий седоватый человек с алой маршальской перевязью заступил
несчастному дорогу, - позвольте взглянуть на ваш клинок. Я хочу узнать имя мастера.
- О да, - вступил в беседу красивый адмирал. - Мне казалось, что я разбираюсь в
оружии, но вы, господин капитан, меня потрясли. Это, видимо, морисская сталь?
Отказать вышестоящим было невозможно, и Арамона нерешительно потянул вертел из
ножен. На сей раз доблестные воины своих чувств не сдерживали, и Триумфальный зал
огласился диким хохотом.
- Да, стареем, - вздохнул плотный артиллерист, - юность нас обгоняет. Мы дальше
мяуканья и натянутых веревок не заходили.
- Не скажите, генерал, - возмутился маршал со шрамом на щеке, - я собственноручно
приправлял пироги менторов нарианским листом .
- Так это были вы? - поднял бровь адмирал. - Я всегда вас глубоко уважал, но чтоб до
такой степени... А, Рокэ, идите сюда. Мы тут минувшие деньки вспоминаем и обсуждаем
оружие капитана.
- Весьма достойное, к слову сказать, - на породистом лице Первого маршала Талига
отразилось нечто, похожее на одобрение. - Клинок капитана знает вкус вражеского мяса.
Помнится, господин капитан превосходно владел ЭТИМ оружием еще в свою бытность
теньентом. В обращении с ним Арнольду Арамоне равных нет. Я, по крайней мере, тягаться с
ним не рискну.
- Рокэ, - засмеялся артиллерист, - неужто вы признаете, что в Талиге есть боец,
лучший, чем вы?
- Увы, - пожал плечами Алва. - По крайней мере, за обеденным столом. Кстати,
сударь, можете вложить вертел в ножны и отправляться к месту службы короне и отечеству.
Всю дорогу до Лаик Арамона представлял, как своими руками сворачивает голову
Сузе-Музе, отчего-то весьма похожему на Первого маршала в нежном унарском возрасте. К
несчастью, мечты эти были неисполнимы - во-первых, капитан не знал, кто скрывается под
личиной графа Медузы, а во-вторых, до него дошло, что конфуз нужно во что бы то ни стало
скрыть. Если он, вернувшись с приема, станет злиться, все поймут, что у него неприятности.
Арамона подозревал, что кое-кто из менторов целит на его место, нельзя позволить им
усомниться в позициях начальства. Арнольд решил молчать и даже разорился на шпагу, очень
похожую на испоганенную.
Поместье встретило его унылыми вороньими крика ми, скрипом дверей, гулким холодом
коридоров. Ужин уже закончился; Арамона, приказав накрывать у себя и кабинете, прошелся
по вверенному ему зданию, как ни когда сильно отдававшему монастырем, и постучался к
священнику. Этого задаваку, сменившего любезного и понятливого отца Эразма, капитан
терпеть не мог, но священник был вхож к кардиналу, и Арамона изо всех сил старался быть с
ним любезным.
Олларианец поднял голову от старинного фолианта - он писал историю фабианского
братства и поэтому не переходил на службу в канцелярию Его Высокопреосвященства.
- Вы уже вернулись, капитан? Как прошло Представление?
- Великолепно, сударь, просто великолепно. Маршал был весьма любезен и всем
напомнил о моих заслугах. Он ведь был моим унаром, знаете ли... Хотя тогда вас в Лаик еще не
было.
- Никогда не слышал, чтоб Алва испытывал добрые чувства хоть к кому-то, -
равнодушно сказал священ ник. - Вижу, у вас новая шпага?
- Да, знаете ли, решил сменить.
- Бывает, - согласился отец Герман. - Вы, видимо решили отметить Представление?
- Да, - уцепился за предложенное объяснение Арамона, - захотелось сделать себе
подарок!
- А что может доставить большую радость солдату чем оружие? Арнольд, я завтра вас
покину на два дня Мне нужно съездить к Его Высокопреосвященству.
А вот это некстати, аспид может узнать, про вертел.
- Боюсь, завтра будет дурная погода, а дороги после зимы в ужасном состоянии.
- Вы же знаете, я предпочитаю путешествовать верхом, - улыбнулся отец Герман, - а
отложить свой визит я не могу. Прошу меня простить, но мне нужно просмотреть еще
несколько документов.
- Спокойной ночи, сударь, - буркнул Арамона. Аспид его выставил, даже вина не
предложил... И шпагу заметил. Гадина! За стол Арамона уселся в преотвратном расположении
духа, но ужин и вино его успокоили. В кастрюлях и супницах не оказалось ничего
предосудительного, мясо было прожаренным, с перцем и солью повар тоже угадал, в комнатах
было тепло и уютно, и давешние неприятности не то чтобы вовсе забылись, но как-то
померкли. Арамона немного посидел у огня с кружкой горячею вина и направился в спальню
вкушать заслуженный отдых.
Господин капитан разложил на ночном столике нужные мелочи, подумал и принес
бутылку вина, не спеша разделся и с наслаждением полез под одеяло. Неожиданно капитанские
ноги во что-то уткнулись. Арнольд поднажал - препятствие не поддавалось. До Арамоны
дошло, что он глупейшим образом "сел в мешок"!
Школярская шутка, старая как мир! Верхнюю простыню складывают вдвое и нижней
частью подворачивают под тюфяк так, что не запутаться в ней невозможно. Арамона грязно
выругался и потянулся за ночной рубахой, предвидя, что его ждет новая пакость. Так и
оказалось.
Суза-Муза был человеком обстоятельным, он не мог не позаботиться о ночной рубахе и
хорошенько завязал рукава и тесемки у воротника, на которых теперь красовалась восковая
блямба-печать с гербом таинственного графа - свинья на блюде с воткнутым в пузо ножом.
Усилием воли сдержав рвущийся из груди вопль. Арнольд вскочил и замер посреди
спальни, лихорадочно размышляя о том, что еще натворил его враг. Комнаты пустовали целый
день - времени у Сузы-Музы было достаточно. Капитан вздохнул и принялся обшаривать
спальню. Делал это он весьма тщательно - погубил дело всей жизни обитавшего за
гардеробом паука, отыскал пропавшее пять лет назад письмо, несколько монеток, какой-то
ключ, два свечных огарка, петушиное перо и высохшее яблоко. Никаких следов проклятущего
Медузы обнаружить не удалось.
Арамона почти хотел отыскать ловушку, избежав которой почувствовал бы себя
победителем. Без толку! Суза-Муза ограничился "мешком" и изгаженной рубашкой. В
четвертом часу ночи Арамона медленно и осторожно выдвинул самый дальний ящик комода,
где его ожидал привет от зловредного графа. Поверх залитых чернилами простынь лежало
письмо, запечатанное "свинской" печатью. Суза-Муза-Лаперуза в изысканных выражениях
желал доблестному капитану Арамоне покойной ночи и выражал восхищение произведенной
им в собственной спальне уборкой.
Капитан испустил нечто среднее между рычанием и стоном, накрепко запер дверь и окна,
кое-как привел в порядок постель, погасил свет и лег. Усталость взяла свое, и Арнольд
погрузился в предшествующее сну блаженное и бездумное состояние, из которого его вырвал
мерзкий вопль, за которым немедленно последовал другой.
Коты! Коты, побери их Чужой! Твари орали во всю глотку о любви и приближающейся
весне, и Арамоне захотелось их передушить. Несчастный распахнул окно, намереваясь
швырнуть в зверюг пустой бутылкой, и в нос ударил острый, неприятный запах.
Кошачья настойка! Арамона ненавидел ее из-за Луизы. Супруга, полагая себя дамой
утонченной, жаловалась на бессонницу, и втершийся к ней в доверие коновал пичкал пациентку
экстрактом кошачьего корня, но капитан никогда не задумывался, чему проклятая трава
обязана своим названием. И совершенно справедливо обязана.
Открывшаяся Арамонову взору картина впечатляла. С дюжину котов и кошек с воплями
катались по освещенной луной крыше трапезной, летом исполнявшей обязанности террасы.
Обычно осторожные твари не обратили ни малейшего внимания ни на стук открываемого окна,
ни на полетевшую в них бутылку. Кошки изгибались в сладострастных конвульсиях,
подскакивали, переворачивались на другой бок, трясли лапами, сгибались в дугу,
распрямлялись с силой сжатых пружин и орали, орали, орали...
Спешно поднятые слуги притащили воды, твари немного отступили, но орать и клубиться
не прекратили. Море им было явно по колено.
- Господин капитан, - доложил камердинер, - под окнами вашей светлости кто-то
разлил кошачью настойку. Теперь, пока дождь не смоет, они не уйдут.
Кто-то?! Ясное дело кто! Подождал, когда он закончит с обыском и погасит свет, вылез на
крышу и разлил эту дрянь.
- Сударь. - не отставал слуга, - осмелюсь предположить, что злоумышленник сам
пропах этим снадобьем!
Надежда вспыхнула и угасла. Суза-Муза был хитер, как Леворукий. "Кошачьим корнем"
благоухали трапезная, унарские спальни и ведущие к ним лестницы. Отыскать
злоумышленника в захлестнувших Лаик волнах аромата было невозможно. Арамона с тоской
взглянул на светлеющее небо. Коты продолжали выть, голова раскалывалась, а впереди был
длинный день, наполненный дурацкими разговорами, отвратительными физиономиями, звоном
шпаг, грохотом отодвигающихся стульев и ожиданием новых неприятностей.
Спускаясь к завтраку, капитан ненавидел кошачий корень, котов, слуг, унаров, отца
Германа, маршала, короля, Создателя всего сущего и само сущее, и ненависть эта требовала
выхода.
Занятия по словесности, истории и землеописанию Дик почти любил, а младший ментор,
магистр описательных наук Жерар Шабли ему просто нравился. Господин Жерар не целил
сквозь зубы, не снисходил до унаров с высоты своего величия, у него не было любимчиков, и
он рассказывал много интересного. Именно Шабли открыл для Дика мир высокой поэзии, и
юноша совершенно заболел сонетами Самуэля Веннена и трагедиями великого Вальтера
Дидериха.
День, когда на кафедру поднялся тщедушный бледный человек, и, поздоровавшись с
унарами неожиданно низким голосом, без всякого вступления прочел сонет о голубе и канцону
о влюбленном рыцаре, стал для Ричарда Окделла днем величайшего из откровений. Новые
миры манили, обдавали острым, неведомым счастьем, обещали другую жизнь, яркую и
волнующую. Надо ли говорить, что юноша втихаря пытался сочинять, но то, что выходило
из-под его пера, немедля подвергалось уничтожению. Дик был с собой предельно честен, и
гений Веннена мешал ему признать собственные творения стихами.
Уроки землеописания Ричард тоже любил, хуже было с историей. Как бы ни был хорош
магистр Шабли, говорил он вещи, оскорблявшие Ричарда до глубины души. Восхваление
марагонского бастарда и предателя Рамиро были юноше, как нож острый. Хорошо хоть
господин Жерар никогда не заставлял Дика отвечать урок. Юноша подозревал, что в глубине
души ментор отнюдь не восхищается Франциском Олларом, а так же, как и большинство
талигойцев, склоняется перед силой, не видя надежды на избавление. Ричард его не осуждал -
Шабли не принадлежал к Людям Чести и к тому же был серьезно болен. Дик знал, что с ним
такое - та же беда была у его младшей сестры. Бедная Айрис, стоит ей хоть немного
поволноваться, и она начинает задыхаться... И все-таки господин Жерар не был сломлен до
конца, иначе он не читал бы унарам стихи о вольности и чести.
Вот и сегодня ментор начал со старинной баллады. Дик упивался чеканными строфами,
повествующими о том, как талигойский рыцарь принял вызов марагонского бастарда и одолел
его в честном бою. Правда, олларианцы исхитрились и дописали, что сам победитель при этом
был сражен отвагой и благородством противника и принял его сторону, но в это Ричард не
верил. К несчастью, история не сохранила имени смельчака, который, несомненно, погиб при
осаде Кабитэлы...
Из исполненного благородства и доблести прошлого Дика вырвал нагрянувший в
аудиторию Арамона. С первого же взгляда было ясно, что настроение у Свина хуже не
придумаешь. Лицо Жерара окаменело. Ментор отложил фолиант и сдержанно поклонился.
...Поділитися у соцмережах
