Жанр: Электронное издание
GRAVILET
...х сказал я. - И, конечно же, поскольку
преступное деяние было не столь жестоким и бесчеловечным, как в случае с
Кисленко, то и гибельного психологического шока не возникало, человек
продолжал жить. Память об аберративной самореализации, вероятно, просто
вытесняется в подсознание. Интересно, черт! Вот бы проверить, изменился ли
у этих людей характер, стали ли они раздражительнее, грубее, пугливее...
- Еще одна адова работа, - с восторгом сказал Папазян.
- Нет, не отвлекайтесь пока. Если набежит совсем уж интересная
статистика, проверкой такого рода займутся другие. Продолжайте так, как вы
начали - расширительно.
- Есть! - Папазян встал. Запнулся, а потом застенчиво спросил: -
Господин полковник, а у вас уже есть версия?
- А у вас? - спросил я, откинувшись на спинку стула, чтобы удобнее
было смотреть стоящему в лицо.
- Так точно!
- Ну-ка...
- Неизвестный науке мутантный вирус! Он поражает центры торможения в
мозгу, и больной проявляет агрессивность по пустяковым, смехотворным для
нормального человека поводам, а затем сам не помнит того, что совершил в
момент помутнения. Но остается потенциальным преступником, потому что
вирус никуда не делся, сидит в синапсах. Возможно, нам грозит эпидемия.
- Да вы совсем молодец, Азер Акопович! Браво!
- Вы думаете примерно так же?
- Чтобы подтвердить версию о недавней мутации и ширящейся эпидемии
нужно - что?
Он поразмыслил секунду.
- Видимо, показать статистически, что подобные случаи год от года
становятся многочисленнее, а какое-то время назад их вообще не было.
- Вам и карты в руки, - я вздохнул. - У меня тоже есть версия, Азер
Акопович, и ничем не лучше вашей. Она основана на одной-единственной фразе
Кисленко...
- На какой? - жадно спросил Папазян.
- Простите, пока не скажу. Идите.
Он четко повернулся и пошел к двери.
- Ох, секундочку!
Он замер и повернулся ко мне снова.
- Скажите, вы знаете такого писателя - Януша Квятковского?
- Да, - удивленно ответил Папазян. - Собственно, он поэт... Поэт и
издатель.
- Хороший поэт?
- Блестящий. Одинаково филигранно работает на польском, литовском и
русском. Он молод, но уже не восходящая, а вполне взошедшая звезда.
- Молод - это как?
- Ну, я не знаю... где-то моего возраста.
Значит, он моложе ее. И довольно прилично, лет на пять - семь.
- И о чем он пишет?
- Вот тут я с его стихами как-то не очень. Уж слишком он бьет себя в
грудь по поводу преимуществ католицизма. И вообще - польская лужайка самая
важная в мире.
- Ну, - проговорил я задумчиво и, боюсь, с дурацким оттенком в
общем-то несвойственной мне назидательности, - чем меньше лужайка, тем она
дороже для того, кто на ней собирает нектар.
Папазян улыбнулся.
- Мне ли не знать?
- А, так просто Квятковский не ту лужайку хвалит?
Мы с удовольствием посмеялись. Среди бесконечных разбойных нападений
и мутантных вирусов явно недоставало дружеского трепа. Наверное, чтоб
доставало, нужно быть поэтом и издателем.
- А зачем это вам, Александр Львович?
- Неловко кушать коньячок с человеком, которого совсем не знаешь, а
он знаменит.
- Ну и знакомства у вас! - завистливо вздохнул Папазян.
Знакомство. Что ж, можно назвать и так. Родственник через жену. Я
жестом отослал поручика: сделав сосредоточенное лицо, показал, как
набираю, набираю что-то на компьютере.
Значит, она с националистами связалась. Мало нам печалей. Только бы
не ляпнула, дурочка, что дружит с полковником российской спецслужбы. Он ее
тогда ни за что не опубликует.
Судя по времени, уже картошку доедает. Переходим к водным процедурам.
Интересно, успела она спрятать коньяк или забыла?
Или не собиралась даже, только делала вид?
Размахайка на голом и ленточка в ароматных волосах. Тонус не тот...
Мутантный вирус, значит. Что ж, идея не хуже любой другой. Мы, между
прочим, об этом не подумали. Надо быть мальчишкой, чтобы такое измыслить.
А ведь при вскрытии тела Кисленко эту версию не отрабатывали. Надо
уточнить, не было ли отмечено каких-либо органических изменений в мозгу.
Может, произвести повторное?.. Ох, ведь жена Кисленко, наверное, уже
забрала тело. Бедная, бедная.
Если вирус - значит, у нас с Круусом есть шанс в ближайшем будущем
слететь с нарезки. Интересно. Вот сейчас щелкнет что-то в башке - и я,
ничуть не изменившись в смысле привязанностей, превращусь в персонаж
исторического фильма. Ввалюсь к Стаське, замочу ее борзописца из штатного
оружия, потом ее оттаскаю за волосы...
Интересно, ей это тоже будет лестно? Захлопает в ладоши и закричит:
"Ревнует! Ура!"?
Устал.
Траурные церемонии давно завершились, набережная была пустынна.
Редкие авто с оглушительным шипением проносились мимо, вспарывая лужи и
выплескивая на тротуары пенные, фестончатые фонтаны - приходилось держать
ухо востро. Мрачная Нева катилась к морю, а ей на встречу пер густой
влажный ветер и хлестал в лицо, толкал в грудь. По всему небу пучились
черные лохмы туч, лишь на востоке то развевались, то вновь пропадали синие
прорехи - словно в издевку показывая, каким должно быть настоящее небо.
Я долго стоял под горячим душем, потом под холодным. Потом сидел в
глубоком, родном кресле в кабинете; пушистый, тяжелый, как утюг, уютный
Тимотеус грел мне колени, я почесывал его за ухом - он благостно
выворачивал лобастую голову подбородком кверху, и я чесал ему подбородок,
и слушал Польку, которая, устроившись на диване под торшером, поджав под
себя одну ногу, наконец-то читала мне свою сказку. Надо же, какие
психологические изыски у такой малявки. У меня бы великан непременно начал
конфискацию еды у тех, кто вообще уже ни о чем не думает на всем
готовеньком. Нет, возражала она, отрываясь от текста, ну как же ты не
понимаешь, они тогда начали бы думать только о еде, и все. А те, кто уже и
так думал только о еде, начали думать, как спастись, как помочь себе -
сначала каждый думал, как помочь самому себе, потом постепенно сообразили,
что помочь себе можно только сообща, так, чтобы все помогали всем.
Я слушал и думал: красивая девочка, вся в маму. Грудка уже набухает,
господи ты боже мой. Неужели у Польки талант? От этой мысли волосы
поднимались дыбом, и гордо, и страшно делалось. Хотел бы я дочке Стасиной
судьбы? Тяжелая судьба. Хотя есть, конечно, литераторы, которые, как сыр в
масле катаются - но, по-моему, их никто не любит, кроме тех, кто с ними
пьет по-черному; а это тоже не лучшая судьба, нам такого не надо. Тяжелая,
беспощадная жизнь - и для себя, и для тех, кто рядом. Не случайно,
наверное, среди литераторов нет коммунистов, а если и заведется
какой-нибудь, то пишет из рук вон плохо: сюсюканье, назидательность,
сплошные моралите и ничего живого. Наверное, эти люди просто-так и по
долгу службы не могут не быть теми, кого обычно именуют эгоистами. Ученый,
чтобы открыть нечто новое, использует, например, компьютер и
синхрофазотрон; инженер, чтобы создать нечто новое, использует таблицы и
рейсфедеры - но литератор, чтобы открыть и создать новое, использует
только живых людей, и нет у него иного способа, иного пути. Нет иного
станка и полигона. Да, он остроумный и приятный собеседник; да, он может
трогательно и преданно заботится о людях, с которыми встречается раз в
полгода; да, он способен на поразительные вспышки самоотдачи,
саморастворения, самосожжения - но это лишь рабочий инстинкт, который
знает: иначе - не внедриться в другого, а ведь надо познать его, надо
взметнуть пламена страстей, ощутить чужие чувства, как свои, а свои - как
великие, чтобы потом выкачанные из этой самоотдачи впечатления,
преломившись, переварившись, когда-нибудь легли на бумагу и десятки тысяч
чужих людей, читая, ощущали пронзительные уколы в сердце и качали
головами: как точно! как верно!.. и, насосавшись, он выползет из тебя, сам
страдая от внезапного отчуждения не меньше, чем ты - но все равно
выламывается неотвратимо, отрывается с кровью, испуганно рубит по
протянутым вслед в безнадежном старании удержать рукам и оставляет того,
ради кого, казалось, жил, в пепле, разоре и плаче. Вот как Стаська меня
сейчас.
А иначе - не может. Такая работа.
- Папчик, - тихонько спросила Полюшка, и я понял, что она уже давно
молчит. - Ты о чем так задумался?
- О тебе, доча, - сказал я, - и о твоих подданных.
- Ты не бойся, - сказала она, подходя. Уселась на подлокотник моего
кресла и положила руку мне на плечо. - Я им вреда не сделаю. Просто надо
же их как-то в себя привести. Ну, какое-то время им будет больно, да. Я
сейчас вторую часть начала. Все кончится хорошо.
И на том спасибо, подумал я. Дверь приоткрылась, и в кабинет
заглянула Лиза. Улыбнулась, глядя на наше задушевство.
- Родные мальчики и родные девочки! Не угодно ли слегка откушать?
Савельевна уж на стол накрыла.
- Угодно, - сказал я и встал.
- Угодно, - повторила Поля очень солидно и тоже встала.
Взявшись с нею за руки, мы степенно, как большие, двинулись в
столовую вслед за Лизой.
Она шла чуть впереди, в длинном, свободном платье до пят - осиная
талия схлестнута широким поясом. Светлое марево волос колышется в такт
шагам. Полечу утром, подумал я. Все равно ночью там делать нечего - в
порту, что ли, сидеть? Зачем? Нестерпимо хотелось догнать Лизу и шептать:
"Прости... прости..." Мне часто снилось: я ей все-все рассказываю, а она,
как это водится у них, христиан, властью, данной ей Богом, отпускает мне
грехи... Иногда, по моему, бормотал во сне вслух. Что она слышала? Что
поняла?
Мы отужинали. Потом, болтая о том, о сем, попили чаю с маковыми
баранками. Потом Поля, взяв транзистор, ушла к себе - укладываться спать и
усыпительно побродить по эфиру на сон грядущий, вдруг там какое
брень-брень попадется модное. А Лиза налила нам еще по чашке, потом еще.
Чаи гонять она могла по-купечески, до седьмого полотенца - ну, а я за
компанию.
- Какой хороший вечер, - говорила Лиза. - Какой хороший вечер,
правда?
Я был уверен, что Поля давно спит. По правде сказать, у меня у самого
слипались глаза; разомлел, размяк. Когда Поля в ночной рубашке вдруг вошла
в столовую, я даже не понял, почему она движется, словно слепая.
Она плакала. Плакала беззвучно и горько. Попыталась что-то сказать -
и не смогла. Вытерла лицо ладонью, шмыгнула. Мы сидели, окаменев.
- Папенька... - горлом сказала она. - Папенька, твоего коммуниста
застрелили!
- Что?! - крикнул я, вскакивая. Чашка, резко звякнув о блюдце
опрокинулась, и густой чай, благоухающий мятой, хлынул на скатерть.
Приемник стоял у Поли на подушке. Диктор вещал:
"...Приблизительно в двадцать один двадцать. Один или двое
неизвестных, подкараулив патриарха поблизости от входа в дом, сделали
несколько выстрелов, вырвали портфель, который патриарх нес в руке и,
пользуясь темнотой и относительным безлюдьем на улице, скрылись. В тяжелом
состоянии потерпевший доставлен в больницу..."
Жив. Еще жив. Хоть бы он остался жив.
Это не могло быть случайностью. Почти не могло.
Кому я говорил, что собираюсь консультироваться с патриархом?
Министру и Ламсдорфу...
И Стасе.
Не может быть. Не может быть. Быть не может!!!
Я затравленно зыркнул вокруг. Поля плакала. Лиза, тоже прибежавшая
сюда, стояла в дверях, прижав кулак к губам.
- Мне нужно поговорить по телефону. Выйдите отсюда.
- Папчик...
- Выйдите! - проревел я. Их как ветром сдуло, дверь плотно закрылась.
Я сорвал трубку.
У Стаси играла музыка.
- Стася...
- Ой, ты откуда?
- Из дома.
- Это что-то новое. Добрый это знак или наоборот? - у нее был
совершенно трезвый голос, хорошо. А вот сипловатый баритон, громко
спросивший поодаль от микрофона что-то вроде "Кто то ест?", выдавал
изрядный градус. Натурально, коньяк трескает. Наверное, уже до второй
бутылки добрался. "Это мой муж", - по-русски произнесла Стася, и словно
какой-то автоген дунул мне в сердце пламенем острым и твердым.
- А мы тут, Саша, сидим без тебя, вспоминаем былую лирику, планируем
будущие дела...
- Только не увлекайся лирикой.
- Я даже не курю. Представляешь, он берет у меня в "Нэ эгинэла" целую
подборку, строк на семьсот!
- Поздравляю. Стася, ты...
- Я хочу взять русский псевдоним. Можно использовать твою фамилию?
- Мы из Гедиминовичей. Это будет претенциозно, особенно для Польши.
Стася, послушай...
- А девичью фамилию Лизы?
- Об этом надо спросить у нее.
- Значит, нельзя, - вздохнула она.
- Стасенька, ты никому не говорила о том, куда я собираюсь лететь?
- Нет, милый, - голос у нее сразу посерьезнел. - Что-то случилось?
- Ты уверена?
- Да кому я могла? Я даже не выходила, а с Янушем у нас совершенно
иные темы.
- Может, по телефону?
- Я ни с кем не разговаривала по телефону, - она уже начала
раздражаться. - Честное слово, никому, Саша. Хватит.
- Ну, хорошо... - я с силой потер лицо свободной ладонью. - Все в
порядке, извини.
Было чудовищно стыдно, невыносимо. За то, что ляпнулось в голову.
- Стасик... Ты очень хорошая. Спасибо тебе.
- Саша, - у нее, кажется, перехватило горло. - Саша. Я ведь так и не
знаю, как ты ко мне относишься. Ты меня хоть немножко любишь?
- Да, - сказал я одними губами. - Да, да, да, да!!
Она помолчала.
- Ты меня слышишь?
- Да, - сказал я в слух. - Да. И вот еще что. Ты не говори ему, кто
я. В смысле, где я работаю.
- Почему?
- Ну, вдруг это помешает публикации.
- Какой ты смешной, - опять сказала она. - Почему же помешает?
- Ну... - я не знал, как выразиться потактичнее. - Он вроде как
увлечен национальными проблемами слегка чересчур...
- Ты что, - голос у нее снова изменился, снова стал резким и
враждебным, - обо всех моих друзьях по своим досье теперь справляться
будешь? Он в какой-нибудь картотеке неблагонадежных у вас, что ли? Какая
гадость! - и она швырнула трубку.
Хлоп-хлоп-хлоп.
Позаботился.
Слов-то таких откуда нахваталась. "Неблагонадежных..." Меньше надо
исторической макулатуры читать...
Не верю. Не может быть.
Неужели случайность?
Таких - не бывает.
Я снова поднял трубку.
- Барышня, когда у вас ближайший рейс на Симбирск?
СИМБИРСК
1
В оранжевой рассветной дымке распахивался под нами Симбирск - между
ясным, светлее неба, зеркалом Волги, даже с этой высоты просторной, как
океан, и лентой Свияги, причудливым ровным серпантином петляющей по
холмистой равнине волжского правобережья. Небольшой, но великий город.
Когда-то он был крайним восточным форпостом засечной черты, прикрывавшей
выдвинутые при Алексее Михайловиче в эту степную даль рубежи страны. Мне
всегда казалось неслучайным, что именно здесь за двести лет до рождения
первого патриарха коммунистов России получил коленом под зад пьяный тать
Сенька - выдавленный из Персии, выдавленный с Каспия, безо всяких
угрызений удумавший было погулять, раз такое дело, по родной землице,
вербуя рати посулами свобод и, как выразился бы какой-нибудь Нечаев,
будущего справедливого общественного строя: "Режь, кого хошь - воля!" Но
насилие не прошло здесь уже тогда. Аура такая, что ли... еще одно сердце
России. Иногда мне казалось, что вся эта неохватная, как космос, держава
состоит из одних сердец - то в такт, то чуть в разнобой они колотятся
неустанно, мощно и всегда взволнованно.
И вот насилие, безобразное, словно проказа, проникло сюда.
Неужели и впрямь мутантный вирус?
Невесомым бумажным голубем семисотместная громада спланировала на
бетон и замерла в сотне метров от здания вокзала. Безмятежная заря цвела
вполнеба, когда мы вышли на вольный воздух. Длинная вереница рейсовых
автобусов быстро всосала пролившееся из утробы лайнера людское море и,
фырча, распалась - кто в Симбирск, кто в Ишеевку, кто куда.
До центра Симбирска езды было с четверть часа.
Я отправил группу "Добро" в гостиницу, где всех нас ожидали номера, а
сам пошел по городу, безлюдному и неподвижному в эту рань. Всплыл алый
диск, и спящие дома млели в розовом свете; чуть курилось над лужайками
Карамзинского сквера розовое марево, пропитанное истомным настоем
отцветающей сирени. Сколько сиреневых поколений сменилось с той поры, как
тут гулял великий историк? Обаятельно неуклюжий, будто теленок, длинный
дом, в котором родился автор "Обломова", улыбнулся мне топазовыми
отсветами старомодных окон. По бывшей Стрелецкой, ныне Ленина, мимо
принадлежащего патриаршеству института императивной бихевиористики вышел к
Старому Венцу. Дальше хода не было - откос и буйный, слепящий волжский
разлет.
Левое крыло института, выстроенного в тон сохранившимся, как были,
зданиям улицы, упиралось в дом Прибыловского, во флигеле которого появился
на свет первый патриарх.
Было все же что-то неизбывно русское и, не побоюсь выспреннего слова
- соборное в осуществленной им удивительной трансформации. Он верно угадал
подноготный смысл вскружившего многим головы так называемого
экономического учения, вся предписывающая часть которого, в отличие от
достаточно глубокой описывающей, сводилась, если отрешиться от
прекраснодушных, таких понятных и таких нелепых грез об очередном будущем
справедливом строе, к фразе, с античных времен присущей всем бандитам,
поигрывающим в благородство и тем загодя подкупающим бедняков в надежде,
буде понадобится, получать у них кров и хлеб: отнимем у тех, у кого есть,
и отдадим тем, у кого нет. Разумеется - все ж таки девятнадцатый век! - с
массой интеллигентских оговорок: то, что экспроприировано у народа; то,
что нажито неправедным путем... как будто, хоть на миг опустившись с
теоретических высей на грешную землю и вспомнив о человеческой природе,
можно вообразить, что в кровавой горячке изъятий кто-то станет и сможет
разбираться, что нажито праведно, а что - нет. Логика будет обратной: у
кого есть - тот и неправеден, вот что ревет толпа всегда, начиная от
первых христиан, от Ликурговых реформ, и нет в том ее вины, это
действительно самый простой критерий, обеспечивающий мгновенное
срабатывание в двоичной системе "да - нет"; в толпе все равны и просты, и
спешат построить справедливый строй, пока толпа жива, и поэтому не могут
не требовать действий быстрых, простых и равных по отношению ко всем,
двоичный код - максимум сложности, до которого толпа способна подняться.
Да, изначально концентрация имуществ и средств шла насилием,
грабежом, зверством неслыханным - но, когда она завершается, и фавориты
тысячелетнего забега определились, ломать им ноги на финишной прямой, и
ровно тем же зверством отбирать у тех, кому когда-то как-то - все равно,
когда и как - досталось, отдавая деньги, станки, месторождения, угодья,
территории тем, у кого сейчас их мало или нет совсем, значит принуждать
историю делать второй шаг на одном и том же месте; а потом, возможно, еще
один, и еще, и еще, ввергая социум в череду нарастающих автоколебаний
сродни тем, от которых погиб Кисленко, а у нее одна развязка: полное
разрушение молекулярной структуры, полное истребление и победителей, и
побежденных. И что проку лить нынешним обездоленным уксус в кровь,
дразнить, как собак до исступления дразнят, твердя о восстановлении
исторической справедливости! История не знает справедливости, как не знает
ее вся природа. Справедлива ли гравитационная постоянная? Несправедлив ли
дрейф материков? Даже люди не бывают справедливы и несправедливы; они
могут быть милосердны и безжалостны, щедры или скупы, дальновидны или
ослеплены, радушны или равнодушны, но справедливость - такая же игра
витающего среди абстракций ума, как идеальный газ, как корень квадратный
из минус единицы.
И вот он взял те формулы учения, что не несли в себе ни проскрипций,
с которых еще во времена она начинал в Риме каждый очередной император, ни
розового бреда об основанном на совместном владении грядущем справедливом
устройстве, выдернул оттуда длинную, как ленточный червь, цепь
предназначенных стать общими рельсов, кранов, плугов, котлов, шатунов и
кривошипов, и заменил их душой. Как будто люди заботятся друг о друге
шатунами и кривошипами! Будь у одного паровоза хоть тысяча юридических
владельцев, одновременных или поочередных, реально владеет им либо
машинист, либо тот, кто стоит над машинистом с винтовкой в руке. Люди
заботятся друг о друге желаниями и поступками и, если достаточно большая
часть людей постоянно помнит, что каждое насилие, каждый корыстный обман,
каждое неуважение подвергают риску весь род людской, уменьшая его шансы
выстоять в такой несправедливой, мертвой, вакуумной, атомной, лучевой,
бактериальной Вселенной - какая разница, кому принадлежит паровоз?
Да, люди способны к этому в разной степени, люди - разные. Но лучше
уж знать, кто чего стоит, нежели средствами государственного насилия
заставлять всех быть с виду единообразными альтруистами, а в сущности -
просто притворяться и лишь звоночка ждать, чтобы броситься друг на
друга... Да, некоторые люди к этому пока неспособны совсем. Они до сих пор
иногда стреляют.
Зачем, господи, зачем они до сих пор стреляют?!
Я и не заметил, как присел покурить на дощатую лавочку у крыльца. Там
теперь музей. А в самом доме Прибыловского вот уж почти век - центральные
учреждения патриаршества.
Отсюда вчера вечером вышел шестой, и в мыслях не держа, что не дойдет
до своей квартиры.
Зачем они стреляют?
"Найди их и убей".
Пора.
Я представился, показав удостоверение. Стремительно застегивая
верхнюю пуговицу кителя, дежурный вскочил.
- Вас ждут, господин полковник. Нас еще с вечера предупредили из
министерства.
- Кто ведет следствие?
- Майор Усольцев. Комната девять.
Усольцев был еще сравнительно молод, но узкое, постное лицо с цепкими
глазами выдавало опытного и настырного сыскаря. Если такой возьмет след -
его уже не собьешь.
- Я никаким образом не собираюсь ущемлять ваших прав, - обменявшись с
ним рукопожатием, сразу сказал я. - Я не собираюсь даже контролировать
вас. Меня просто интересует это дело. Есть основания полагать, что оно
связано с гибелью "Цесаревича".
- Вот как, - помолчав и собравшись с мыслями, проговорил Усольцев. -
Тогда все ясно. То есть, конечно, не все... Какова природа этой связи, вы
можете хотя бы намекнуть?
- Если бы это облегчило поиски стрелявшего, я бы это сделал. Но
покамест не стану вас путать, не обессудьте. Все очень неопределенно.
- Хорошо, господин полковник, тогда оставим это, - он опять помолчал.
- Стрелявших было дворе. Жизнь патриарха, по видимому, вне опасности, но
состояние очень тяжелое, и он до сих пор без сознания. Пять попаданий -
просто чудо, что ни одного смертельного... Присаживайтесь здесь. Вот
пепельница, если угодно. Вы завтракали? Я могу приказать принести чаю...
- А вы - завтракали? - улыбнулся я. Он смущенно провел ладонью по не
по возрасту редким волосам.
- Я ужинал в четыре утра, так что это вполне сойдет за завтрак.
- Я перекусил в гравилете. Мотив?
- В сущности, нет мотива.
Ага, подумал я.
- Сначала мы полагали, что это какое-то странное ограбление, но через
два часа после дела портфель патриарха был найден на улице, под кустами
Московского бульвара.
- Он был открыт?
- Да, но, судя по всему, из него ничего не было взято. Хотя в нем
рылись, и на одной из бумаг мы нашли отпечаток мизинца. Портфель отброшен,
словно на бегу или из авто, часть бумаг вывалилась на землю.
- Что вообще в портфеле?
- Ничего заманчивого для грабителей. Кисок рукописи, над которой
работает патриарх. Личные дела претендентов на освобождающуюся должность
заведующего лабораторией этического аутокондиционирования при
патриаршестве - прежний завлаб избран депутатом Думы. Сборник
адаптированных для детей скандинавских саг в переводе Уле Ванганена -
секретарь патриарха показал, что патриарх купил сборник вчера днем, в
подарок внуку. Финансовый отчет ризничего...
- Возможно, грабители полагали, что там есть нечто более ценное, а
убедившись в ошибке, избавились от улики.
- Это единственное, что приходит на ум. Но кому в здравом уме
шарахнет в голову, что патриарх носит в портфеле бриллианты или наркотики?
- Возможно, ограбление - лишь маскировка политической акции? -
спросил я. Усольцев пожал плечами и ответил:
- На редкость бездарная.
- А возможно, некто был не в здравом уме?
Майор помолчал с отсутствующим видом.
- Эту реплику, господин полковник, такую многозначительную и
загадочную, я отношу на счет той информации, которой вы, вероятно,
располагаете, а я - нет. Ничего ответить вам не могу.
- Господин майор, вы поняли меня превратно! - сказал я, а сам
подумал: какой ершистый. - Я имел лишь в виду осведомиться, не было ли в
городе в последнее время каких-то иных, менее значительных происшествий,
связанных с необъяснимым вандализмом, неспровоцированной агрессией и так
далее. Возможно, просто действовал маньяк!
Усольцев несколько секунд испытующе глядел мне в лицо, а потом вдруг
широко улыбнулся, как бы прося прощения за вспышку. И я смущенно подумал,
что, не дай бог, он мог расценить мои слова о неспровоцированной агрессии
как намек на свое собственное поведение. Мне совсем не хотелось его
обижать. Он мне нравился.
- Мне это не приходило в голову, - признал
...Закладка в соц.сетях
