Жанр: Электронное издание
GRAVILET
...синеве.
- Вот мы с вами говорим сейчас, будто о чем-то довольно заурядном,
дело как дело... а чувствую я себя как в бреду, как в сне кошмарном! Вот
так вот за здорово живешь грохнуть пять человек - и, мало того, Александра
Петровича! Его же все любили тут... Может, просто все-таки несчастный
случай?
- Увы, Яхонт Алдабергенович, - ответил я. - Формально еще не
доказано, но физики уверяют, что мотор никак не мог дать взрыва. Я утром в
Краматорск специально звонил, говорил с тремя инженерами гравимоторного
завода - нет. Все, как один: нет. Ну, а что до факта - мои люди спозаранку
вылетели в Лодейное Поле, чтобы тщательно осмотреть собранные фрагменты
корабля. От вас попробуем позвонить туда - может, что-то уже установили.
Болсохоев помолчал.
- Ну тогда в машину, что ли? - сказал он угрюмо. - Едем к ангарам?
Не торопясь, мы двинулись к джипу. Первым сообразил Климов:
- Не поместимся.
- Да, действительно, - Болсохоев даже сбился с шага. - Простите... я
одного вас ждал, Александр Львович. Что-то мне не так передали.
- Идемте пешком все вместе, - предложил я. - Как раз по дороге
успеете окончательно обрисовать ситуацию.
Болсохоев с готовностью кивнул и сделал ждавшему в джипе шоферу
освобождающий жест рукой. Джип, тихонько урчавший на холостом ходу,
начальственно рыкнул и прыгнул с места; круто развернулся, кренясь и
пружинисто подскакивая, и понесся к гаражам.
- Подозрения прежде всего падают на Игоря Фомича Кисленко только лишь
потому, что он, в отличие от перечисленных мною троих, исчез бесследно
сразу после отлета "Цесаревича", - заговорил Болсохоев. - С другой
стороны, он дважды на протяжении последних минут перед взлетом оставался с
аппаратом практически наедине - ни из аппарата, ни из тягача его не было
видно. В ангаре он один зацепил за носовые крючья два буксировочных троса;
тут его, правда, мог видеть охранник. Охранник за этой операцией в
действительности не следил, но Кисленко этого знать не мог. Проходивший
мимо механик Гущин видел мельком, как Кисленко возится со вторым тросом,
но ничего подозрительного в его действиях не заметил, мы беседовали с
Гущиным очень тщательно. И, наконец, самый вероятный момент - отцепление
тросов. Это две-три минуты, и вокруг - никого. Магнитную, например, мину,
пришлепнуть где-нибудь у кормы - секундное дело, если знать, где ей не
угрожает быть сорванной воздушным потоком. Кисленко, опытнейший технарь,
такое укромное место, безусловно, мог придумать.
Действительно, было во всем этом что-то от кошмарного сна. В
разговоре то и дело мелькало: опытнейший технарь, беспорочная служба,
проверенный человек, надежный работник... И ведь иначе и быть не могло -
Тюратам! А в то же время семь ни в чем не повинных людей погибли страшной
смертью.
А каково сейчас великой княгине Анастасии? Красавица, умница,
настоящий друг; мне довелось танцевать с нею на последнем рождественском
балу - как она ловила взгляд мужа!
Каково было бы Лизе или Стасе, если бы меня...
А - мне, если бы ее или ее?
До чего же беззащитно человеческое тело! Даже лаская, можно ненароком
сделать больно; что уж говорить о намеренном вреде. Как эта божественная
капелька нуждается в опеке, в заботе; сколько ослепительно прекрасных
чувств и поступков висит на волоске, в полном рабстве у тонюсенькой
кожицы, у ничтожных грязных бляшек на стенках сосудов, у какой-то там
синовиальной жидкости, у потайной капели гормонов - беречь, беречь друг
друга, помогать и прощать, пестовать, как больных, ведь все мы больны этой
плотью, хрупкой, как раковина улитки и жадной до жизни, как жаден до
солнца зеленый лист. Иначе просто не выжить!
- А что, собственно значит - исчез? - спросил я.
- Исчез - это исчез, и все тут, - вздохнул Болсохоев. - Вскоре после
отлета пошел домой обедать - он живет тут относительно неподалеку, на
ближней окраине Тюратама: от остановки автобуса, который ходит между
аэропортом и городом, ему ходу минуты три, поэтому и обедал он обычно не в
столовой, а дома... И тут - сообщение получаем из столицы. Ну пока
раскрутились, час прошел, не меньше. Туда, сюда - нет Кисленко. Все под
рукой, а его, как у вас в России говорят - будто корова языком слизнула. С
работы ушел, домой не пришел. Мы на вокзал, на автовокзал, в пассажирский
аэропорт, всем кассирам, всем постовым суем фотографию - нет, не помнят.
Конечно, это не гарантия - мог проскочить, и его не запомнили, или на
попутных удрал, да мало ли... Но - странно все же. И ведь, какая тут еще
несуразица - он, как обыск показал, перед тем, как из дому на работу идти
в то утро, все документы уничтожил.
- Как это? - опешил я.
- Водительские права сжег - корочки обгоревшей кусок нашли в
пепельнице, и все. Над паспортом куражился, будто озверел - рвал по
странице и жег, орла изрезал ножиком и тоже подпалить хотел, но обложка
обуглилась только, жесткая... В той же пепельнице еще зола, уж не поймешь,
от чего.
- Как же он на работу попал?
- Пропуск, значит, сохранил.
- А вы этот пропуск по городу поискать не пытались? В мусоре, в
урнах... и просто так, на тротуаре каком-нибудь, на лестнице?
- Признаться, нет.
- Если быть логичным, он, сразу после дела, должен был избавиться и
от последнего из столь ненавистных ему документов. Скажем, прямо в
автобусе швырнул под сиденье и еще каблуком потоптал... или в канаву на
обочине. Нет, пожалуй, не найти, если в канаву. А в автобусе - пожалуй,
найти, Яхонт Алдабергенович! И в урне найти!
Он с сомнением покачал головой. Зато Круус удовлетворительно засопел,
закивал.
- А в больницах вы искали его?
- А как же! Все три стационара, все травмопункты, профилакторий...
даже в моргах смотрели. Нету. И происшествий никаких не было - ни драки,
ни наезда, ни убийства, ни несчастного случая. То, что после дела его
кто-то ликвидировал, мы сразу подумали. Нигде ничего.
- Да, понимаю. Но... я имел в виду кое-что иное. Психиатрическая есть
в Тюратаме?
Болсохоев удивленно покосился на меня.
- Нет.
- А пункты неотложной наркологической помощи?
- Как же не быть, семь штук. Нет-нет, да и попадется пьяненький... да
и дурь просачивается иногда из Центральной Азии. Думаете, техник первого
ранга Кисленко, пустив на воздух наследника российского престола, так
напоролся на радостях в ближайшей подворотне, что даже до дому не дошел и
вот уж сутки прочухаться не может?
- Не совсем так. Но вот что мне покоя не дает. Преступление, которое
выглядит не мотивированным, совсем не обязательно должно иметь неизвестный
нам мотив. Оно и на самом деле может оказаться не мотивированным.
За спиной у меня опять раздалось удовлетворенное сопение Крууса.
Болсохоев обескураженно провел ладонью по лицу.
- Упустил, - признался он. - Не пришло в голову. А ведь верно:
Асланов, последним видевший Кисленко накануне, обмолвился, что тот был как
бы не в себе!
- Вот видите. Надо будет очень тщательно поговорить со всеми, кто его
видел в последние сутки перед катастрофой. И с его домашними. Есть у него
домашние?
- Жена и мальчишек двое.
- Значит, и с женой. Теперь вот что, - до ангаров оставалось совсем
немного, и я хотел покончить с этим щекотливым для меня вопросом, пока
вокруг минимум людей. - Мне сказали, что Кисленко - коммунист.
- Да.
- Давно?
- Двенадцать лет.
- Кто принимал у него обеты?
- Алтансэс Эркинбеква, - голос Болсохоева приобрел уважительный, едва
ли не благоговейный оттенок.
- Здесь, в Тюратаме?
- Да.
- Нам с нею нужно будет поговорить.
- Это невозможно, Александр Львович. Три года назад она умерла, -
Болсохоев испытующе покосился на меня, видимо размышляя, как я сообразил
секундами позже, не сочту ли я то, что он собирался сказать, за неуклюжую
попытку подольстится к столичной штучке - ему, конечно, сообщили уже, что
эмиссар центра по вероисповеданию является товарищем подозреваемого - а
потом решительно закончил: - Хоронили всем городом, как святую.
- В таком случае, нужно будет поговорить с нынешним настоятелем
Тюратамской звезды, - невозмутимо сказал я.
Разговор прервался. Последние три десятка метров мы прошли молча;
распаренный северянин Круус, не в силах долее сдерживаться, то и дело
вытирал лицо просторным, чуть надушенным платком. Открыв перед нами дверь
административного флигеля, Болсохоев, пряча глаза, пробормотал невнятно:
- И все-таки, знаете... Кисленко был непьющий.
2
В кабинете начальника охраны аэродрома, где мы временно обосновались,
было сравнительно прохладно; шелестел и поматывал прозрачно мельтешащей
головой вентилятор. Крууса в сопровождении одного из местных работников,
молодого ротмистра-казаха, явно счастливого тем, что ему выпало
участвовать в расследовании столь поразительного злодеяния, я отправил по
наркопунктам; Григоровича - домой к Кисленко, наказав осмотреть все
доскональнейше не просто так, а именно на предмет поиска других следов
аномального, алогичного поведения подозреваемого, уж больно меня
насторожили эти горелые документы; Климову велел осмотреть рабочее место
Кисленко в поисках любого тайника, либо следов изготовления мины. Трое
ребят Болсохоева двинулись, бедняги, за пропуском - нудная и
малоперспективная работа, но пренебрегать нельзя было ничем. Кабинет
опустел - остались сам Болсохоев да я. Он, отдуваясь, чуть вопросительно
покосился на меня и расстегнул китель, потом верхнюю пуговицу рубашки.
Уселся напротив вентилятора, сокрушенно покачивая головой от всех этих
дел, и на какой-то миг показался мне удивительно похожим на вентилятор -
такое же круглое, плоское, понурое и доброе лицо. Только от вентилятора
веяло свежестью, а от Болсохоева - жаром. Я вытер потный лоб тыльной
стороной ладони, присел на край стола возле телефонов, положил руку на
трубку.
- Вот еще что я хотел спросить вас, Яхонт Алдабергенович.
- Слушаю вас, Александр Львович.
- Собственно, если бы что-то было, вы бы мне сами сказали... Не было
ли каких-то попыток помешать работе на столах, или... каких-то покушений
на занятых в "Аресе" специалистов...
- Конечно, сказал бы, - ответил Болсохоев. - Это - буквально первое,
что и мне пришло в голову. А раз первое - значит, неверное, так весь мой
опыт показывает. Ничегошеньки, Александр Львович. Чисто. Если бы было, я
бы знал... и все равно сразу поговорил на эту тему и с начальником охраны
космодрома, и с молодцами, отвечающими за безопасность ведущих
специалистов. Ничего. Ни шантажа, ни подметных писем, ни покушений, ни
диверсий. Это не "Арес".
- Откровенно говоря, я тоже так думаю, - проговорил я и поднял
трубку. Набрал на клавиатуре код Лодейного Поля, потом номер телефона,
потом сразу - код, включающий экранировку линии. Посредине клавиатуры
зажглась зеленая лампочка, и в трубке тоненько, чуть прерывисто засвистело
- значит, разговор пошел через шифратор, и подслушивание исключено.
Повезло. Подошел сразу Сережа Стачинский из группы "Аз".
- Это Трубецкой. Что у вас, Сережа? Смотрелись?
- Так точно, Александр Львович, все правильно, никаких сомнений.
Диверсия.
Так. Я на секунду прикрыл глаза. Ну, собственно, никто и не
сомневался. И все-таки прав Болсохоев - не укладывается в голове.
Раздвоение личности: уже семнадцать часов занимаюсь преступлением, а в
глубине души до сих пор не могу поверить, что это действительно
преступление, а не несчастный случай.
- Вы уверены? - все-таки вырвалось у меня. Стачинский помедлил.
- Господин полковник, ну не мучайте себя, - проговорил он мягко. -
Сомнений нет.
- Какая мина? Чья? Удалось установить? - я забросал его вопросами, и
тон, кажется, был немного резковатым - но мне очень не хотелось выглядеть
раскисшим.
- Фрагменты, конечно, в ужасном состоянии, - ответил Стачинский. - Мы
перевезем их в Петербург и все осмотрим еще раз в лаборатории. Но
предварительное заключение такое: мина-самоделка, кустарного производства.
Патрон с жидким кислородом плюс кислотный взрыватель плюс магнит плюс
обтекатель. Все гениальное просто. Такой пакостью нас всех можно извести,
ежели поставить это дело на поток. Нашлепнута была под левым параболоидом
тяги - параболоид сбрило в долю секунды, гравилет сразу закрутило вдоль
продольной оси... в общем, вот так.
- Понятно, - сказал я. Голос чуть сел, я кашлянул осторожно.
- Что? - не понял Стачинский.
- Ничего, Сережа, это я кашляю. Горло перехватило от таких новостей.
Когда вы в Петербург намерены двигаться?
- Часа через три. Я только что закончил осмотр. Сейчас начинаем
паковаться - уложимся и вылетаем сразу.
- Вы уж там... Осмотрите корабль перед вылетом.
- Тьфу-тьфу-тьфу. Правда, собственной тени пугаться начнешь. Адово
душегубство какое-то.
- Еще вопрос, Сереженька. Сколько времени нужно, чтобы укрепить такой
гостинец на обшивке?
Стачинский хмыкнул.
- Две с половиной секунды. Секунда, чтобы запустить руку за пазуху
или в висящую на плече сумку, секунда, чтобы вынуть, и полсекунды, чтобы,
поднявшись на цыпочки, сделать "шлеп!".
- Понял, - опять сказал я. - Ладно... Как там погода?
- Спасибо, что хоть не льет. А у вас?
- А у нас - льет с нас, - ответил я. - Ну, счастливо. Если в
лаборатории что-то выяснится дополнительно - звони. Я пока обратно не
собираюсь.
Повесил трубку и поднял глаза на смирно ждущего Болсохоева - тот
жмурился, подставляя лицо вентилятору; волосы его, черные и жесткие,
ершились и танцевали в потоке воздуха.
- Ну вот, - сказал я. - Взрывное устройство, которое мог бы собрать и
ребенок. Хорошо, что у нас так редки дети с подобными наклонностями.
Кислородный патрон и кислотная капсула.
Болсохоев открыл глаза и опять удрученно покивал. Потом вдруг
встрепенулся, чуть косолапя - видно, ногу отсидел - подбежал к телефону и
сдернул трубку. Я отодвинулся, чтобы не мешать. Болсохоев набрал какой-то
короткий номер и, дождавшись, когда там поднимут трубку, темпераментно
заговорил по-казахски. Я отодвинулся еще дальше; тут уж я, черт бы меня
побрал, не мог сказать даже "дидад гмадлобт". Отвратительное ощущение -
безъязыкость; сразу чувствуешь себя посторонним и ничтожным. Болсохоев
делал виноватые глаза, а, улучив момент, прикрыл микрофон рукою и шепотом
сказал:
- Извините, Александр Львович. Сегодняшний дежурный по складу не
понимает по-русски.
- Оставьте, Яхонт Алдабергенович. Это не он не понимает по-русски, а
я не понимаю по-казахски. К сожалению. Я к вам прилетел.
Болсохоев чуть улыбнулся, уже слушая, что ему говорят оттуда. Потом
что-то сказал, кивнув, и повесил трубку. Помолчал. Некоторое время мы
молча смотрели друг на друга.
- Не далее как позавчера Кисленко получал на складе жидкий кислород.
Восемнадцать патронов. На вчерашний день планировался длительный
сверхвысотный полет экологического зонда "Озон", это для него.
- Надо проследить судьбу каждого патрона, - сказал я. - Не мог ли кто
кроме...
- Проследим, - ответил Болсохоев. Помедлил. - Да он это, он,
Александр Львович.
- И выяснить, кто дал Кисленко приказ на получение кислорода и когда,
- я снова потер лоб. - Ох, вижу, что он... Давайте свидетелей Яхонт
Алдабергенович. И первым - того, кто видел, что Кисленко "как бы не в
себе".
Наладчик Асланов показал, что позавчера, то есть в день накануне
катастрофы, он встретил Кисленко у проходной. Видимо, тот возвращался из
дома после обеда. Он стоял у внутреннего выхода, уже на территории
аэродрома, и разглядывал собственный пропуск, очевидно, только что
предъявленный охраннику. Асланов пошутил еще - дескать, себя на фотографии
узнавать перестал, стареешь - толстеешь? Кисленко поднял на него глаза, и
они были какие-то странные, погасшие и тупо-недоуменные, словно техник и
Асланова, старого своего приятеля и неизменного партнера по домино и
нардам, не узнал, вернее, не сразу узнал, а с трудом вспомнил. Асланова
поразило лицо Кисленко - оно было усталым и то ли ожесточенным, то ли
горестным. "Я было подумал, у него по меньшей мере жена при смерти", -
сказал Асланов. Впрочем, это выражение мгновенно пропало, Кисленко овладел
собой. Он как-то невнятно отшутился - Асланов даже не запомнил, как именно
- но произнес непонятную, запомнившуюся фразу: "С ума все посходили, что
ли..." Асланов, слегка обидевшись, попросил уточнить, но Кисленко, видимо,
уже окончательно очнувшись, засмеялся, хлопнул его по плечу и сказал: "Это
я о своем". Потом пошел к ангарам. Отзыв о Кисленко в целом - самый
положительный: отличный товарищ, прекрасный работник, настоящий коммунист.
Электротехник Чониа показал, что вечером того же дня застал Кисленко
в мастерской, тот что-то вытачивал на токарном станке. Кроме него, в
помещении никого уже не было. Чониа, зашедшему в мастерскую случайно, в
поисках потерянной записной книжки - он нашел ее позже совсем в другом
месте, в столовой - показалось, что Кисленко был смущен и обеспокоен
встречей. Чониа ни о чем его не спрашивал, но Кисленко сам пустился в
объяснения: дескать, варганит сынишке подарок ко дню рождения... Между
прочим, у сыновей Кисленко дни рождения в ноябре и в марте. Но в ходе
разговора Чониа об этом не вспомнил - он был озабочен потерей и быстро
ушел. Отзыв о Кисленко в целом - самый положительный: такого
справедливого, отзывчивого, всегда готового помочь человека редко
встретишь.
Сразу трое свидетелей показали, что в утро перед катастрофой Кисленко
выглядел сильно возбужденным. Но значения этому не придали тогда - все
были в приподнятом настроении, зная, что предстоит встреча с великим
князем, человеком, которого, как я лишний раз убедился, все здесь глубоко
уважали. Зато, вернувшись с поля на тягаче, Кисленко преобразился - из
него будто пружину какую-то вынули, он оглядывался, как бы не очень хорошо
понимая, где он и что здесь делает. Вздрагивал от малейшего шума; когда к
нему неожиданно обратились сзади, вскрикнул. Впрочем, он почти сразу ушел.
Обедать, так решили все. Отзывы о Кисленко - самые положительные.
В обогатитель регенерационной системы готового к полету "Озона" были
установлены все восемнадцать патронов. Запуск был сорван лишь начавшейся в
связи с гибелью "Цесаревича" суматохой. Элементарная проверка показала,
что один из установленных патронов - пустой, уже отработанный.
Устанавливал патроны Кисленко. Накладную на получение кислорода подписал
начальник метеослужбы космодрома Сапгир. Полеты такого профиля были
довольно обычной практикой: метеорологи тщательно следили за состоянием
атмосферы на различных высотах над Тюратамом, пытаясь однозначно выяснить,
влияют на нее губительным образом, или все-таки нет, запуски больших
кораблей.
Около восьми вечера мы с Болсохоевым позволили себе прерваться и
выпить по стакану кофе с бутербродами. Но не успел я и первого глотка
спокойно проглотить, как посыпались очередные новости.
Вернулись ребята Болсохоева и гордо протянули Яхонту Алдабергеновичу
пропуск Кисленко. Они нашли его в одном из рейсовых автобусов, ходивших от
аэродрома к городу и обратно; нашли бы и раньше, но как на грех, как раз
сегодня этот автобус не вышел на линию, что-то там было не в порядке с
коробкой передач. Пропуск валялся на полу под одним из сидений,
полуприкрытый отставшей от металлического днища резиновой подстилкой. Он
был совершенно цел; очевидно, Кисленко над ним уже не упражнялся.
Прихлебывая кофе, я со скорбным удивлением рассматривал лицо на фотографии
- обычное лицо славного человека средних лет, испуганно-напряженное, как
это всегда бывает на фото в служебных документах, с близорукими морщинками
у глаз, с небольшой родинкой на левой щеке, с мягкими губами; под левый
параболоид этот человек поставил мину. Не понимаю, думал я, не понимаю. "С
ума все посходили, что ли..." Не понимаю. И тут явился Григорович - ничего
не нашедший Климов пришел еще раньше и тихо стушевался в углу, у открытого
окна, тет-а-тет со своими жуткими папиросами. Григорович тоже ничего не
нашел - никаких иных странностей, кроме обгоревших корочек документов. И
жена Кисленко, уже не на шутку встревоженная исчезновением мужа и наше
активностью, ничего интересного не смогла для него припомнить. Правда, в
ночь перед катастрофой Кисленко почти не ложился; она оставила его в
кабинете, с непонятной пристальностью изучавшего позаимствованный у
старшего сына школьный учебник "История России в новое время" - почитает с
каким-то изумлением, поднимает глаза, шевеля губами, потом опять почитает.
Но разве все это предосудительно?
А в целом он был, как всегда. Очень усталый только. Очень.
Опустошенный какой-то. Но она решила, что просто было много работы в связи
с отлетом наследника, и ничего спрашивать не стала.
Одну странную фразу он сказал ей, и от этой фразы теперь, задним
числом, можно было белугой завыть. Уже уходя поутру на работу в день
катастрофы, чмокнув жену в щеку, он улыбнулся как-то необычно жестко и
проговорил: "Ну ладно. Буду отдуваться за вас за всех, чистоплюев
блаженненьких. Жаль, до самого мне уж не дотянуться". Она спросила, что он
имеет в виду - а он не ответил.
Я снова нацелился было на свой бутерброд, и позвонил телефон.
Болсохоев снял трубку, алекнул, послушал и протянул трубку мне.
- Круус, - сказал он.
- Трубецкой, - произнес я в трубку.
- Мы нашли его, - от явного волнения Круус сильнее обычного
растягивал свои каучуковые эстляндские гласные. - Приезжайте, это пятый
пункт неотложной наркологии. Кисленко очень плох. И хуже всего то, что я
не понимаю, что с ним.
Кисленко нашли около двух часов дня на улице, неподалеку от остановки
автобуса аэродром - город, но не той, на которой он обычно выходил, а
двумя позднее; похоже, свою он просто-напросто проехал. Видимо, в автобусе
ему стало худо, он начал терять разумение - но еще выбрался как-То, добрел
до укромной, притаившейся на бережку арыка, в тени карагачей, скамейки, и
тут окончательно потерял сознание. В какое время это было - точно сказать
невозможно; Тюратам - город рабочий, днем на улице редко кого встретишь.
Набрели на Кисленко два гимназиста, шедшие домой после занятий. Кликнули
городового. Вот картина: завалившись набок, сидит на лавочке человек, изо
рта - струйка слюны, припахивает спиртным, брюки мокрые, моча. Конечно,
городовой решил, что человек пьян до утери человеческого облика. Вызвал
"хмелеуборщиков". Те, хоть случай и редкий, особливо рефлектировать не
стали; привезли на пункт, сделали промывание желудка, укол и оставили
просыпаться. Во время перевозки Кисленко бормотал что-то, как бы бредил,
но кто же прислушивается в таких случаях? Правда, один санитар, из
молодых, видно, ему все это еще в новинку казалось, зафиксировал на
редкость, с его точки зрения, нелепую фразу - нелепостью своей она в
память и врезалась. Неразборчиво пробубнив что-то насчет, как он непонятно
выразился, "демогадов", Кисленко вдруг очень ясно сказал: "Народу жрать
нечего, а вам тут обычных начальников мало, еще и царей опять развели..."
Двое других подтвердить показания молодого коллеги не взялись, но
один неуверенно покивал: да, про царя что-то было, но что именно - не
отложилось.
Лишь утром врачи забеспокоились всерьез - Кисленко не приходил в
себя; уже он явно не спал, а был без сознания, и по временам дико
вскрикивал. Взяли анализы. Следов употребления наркотиков не обнаружили,
следы алкоголя - в минимальном количестве. Столь гомеопатическая доза
никак не могла вызвать подобный эффект. Наверное, так я подумал, Кисленко
просто хлебнул граммов полста для храбрости перед самым делом или сразу
после него, чтобы расслабиться. Не более. Но расслабиться у него не
получилось.
Его пытались привести в себя. От средств самых элементарных, вроде
нашатыря, до сложных комплексных уколов - все перепробовали, и все тщетно.
Пытались установить личность, но документов никаких не обнаружили, а
когда, постепенно начав соображать, что случай очень уж нетривиальный,
затеребили городское полицейское управление, тут уже и Круус приехал.
- Для очистки совести я повторил все анализы, - рассказывал Круус, а
я вглядывался в запрокинутое, иссохшее, уже покрытое седоватой щетиной
лицо Кисленко на подушке. Оно было так не похоже на фотографию в
пропуске... Словно техник прошел через какую-то катастрофу, через жуткую,
средневековую войну, где сдирают кожу с живых, где младенцев швыряют в
пламя. Время от времени губы его беззвучно шевелились. Свет настольной
лампы, стоявшей на стандартной больничной тумбочке у изголовья, вырубал из
лица резкие черные тени, они казались пробоинами. - Ничего, чисто. Никаких
следов психотомиметиков, галлюциногенов, препаратов, увеличивающих
внушаемость... Вообще никаких препаратов, кроме тех, что ему вводили
здесь. Памятуя вашу имплицитно высказанную гипотезу, я пытался
разблокировать ему память, - губы Крууса слегка задрожали. Засунув руку
куда-то глубоко под явно с чужого плеча белый халат и повозившись на
груди, он извлек свой просторный носовой платок и вытер лицо. Мельком я
отследил, что платок уже выдохся. Пахло медикаментами, пахло влажным
кафельным полом, пахло мучающимся на посте
...Закладка в соц.сетях
