Жанр: Электронное издание
Elhaet15
...еще и потому, что водились в долине какие-то особенно
злокозненные монгольские демоны. Едет иной раз человек по долине, не ведая горя, а тут
налетит демон и человека унесет. И ни одна живая душа потом не скажет, что с этим человеком
приключилось. Сгинул - как не бывало. А иной раз и хуже случается: украдет демон не всего
человека, а только его внутренности. Одну пустую оболочку в седле оставит. Со стороны
кажется, будто ничего не случилось, а на деле - не человек едет, а голая видимость. И такое
случалось.
Услыхав про демонские козни, Феодул призадумался, однако затем исполнился храбрости
и сказал Андрею так:
- Может, и гнездятся в этих скалах какие-то демоны, а может быть, и нет, - нам-то с
тобой что за печаль, Андрей? Демоны сии суть порожденье монгольское и нарочно для
монголов предназначенное. Нам же в истинного Бога верующим, такой напасти опасаться
нечего.
И первым вошел в долину, а прочие опасливо потянулись следом.
Тут уж нахлебался Феодул страху. Едва лишь сомкнулись вокруг черные скалы, как
поднялся громкий крик - и справа, и слева, но пуще всего откуда-то сверху. То звериная тоска
в этом крике отзывалась, то слышались вдруг человечьи голоса, лопотавшие на неведомых
наречиях; а потом раздался словно бы безутешный плач, и разобрал Феодул чьи-то жалобы, и
язык этих жалоб бьи латынью. "Ax, ax, - плакал голос, - больно, больно... холодно,
холодно... ах, ах... лед, лед..." И еще звенело что-то, пронзительно и тонко, словно крушили
стекло...
От всего этого ужаса Феодул поначалу сомлел, но затем ощутил, как что-то колет его в
бедро. Поначалу решил, что это хин-хин озорует, вздумал когти запускать, но пригляделся и
понял: костяная Богоматерь, которую носил он, не снимая, на поясе, высвободилась из густых
складок Феодуловой одежды и грозит ему тоненьким пальцем.
Ave, Maria, - сказал Феодул.
Богоматерь улыбнулась, и в ущелье запахло розами. Голоса продолжали кричать, но
теперь Феодул ясно слышал, что это лишь завывание ветра.
- Где ты была все это время, Всеблагая? - спросил Феодул костяную фигурку.
- Я - неотлучно с тобою, - отвечала она. - А вот ты где бродил, неосмысленный?
Ночевали в долине. Боялись. Поочередно сменялись у костра. Монголы добыли из своих
вьюков маленький, обвешанный кистями барабанчик и всю ночь стучали в него, отпугивая злых
духов, так что к рассвету барабанчик весь покрылся мозолями и не мог больше издать ни звука.
Хин-хин в первую же ночевку в обществе людей обнаружил порочные наклонности, а
именно: тайно выбравшись из палатки Феодула, прокрался к монголам и там принялся
обнюхивать их ноги, жмурясь от удовольствия.
Постепенно долина становилась шире. По мере продвижения отряда горы расступались
все дальше, пока наконец на пятый день пути не скрылись за горизонтом. Вокруг вновь
расстилалась безбрежная равнина, но теперь в плоской ее глади не было больше покоя;
напротив - здесь угадывались какие-то незримые смерчи, и всяк ступивший на эту землю
подхватывался неумолимым вихрем, который завлекал добычу все глубже и глубже, в
таинственную утробу - туда, где зарождаются все неукротимые ветры, побуждающие
монголов совершать походы и в страны рассвета - Китай и Яву, и в страны закатные, где ждал
их со склоненной заранее выей богобоязненный король франков Людовик.
Вот уже показались стада, вот заметны сделались высокие телеги и белые юрты; вот уж и
люди с черными, покрытыми толстым слоем сала лицами усмешливо скалятся навстречу... И
тогда сын темника сказал Феодулу, что шатры эти - великого хана Мункэ, властителя
Вселенной.
При этих словах у Феодула пресеклось дыхание, он схватился за грудь и вдруг
разрыдался.
Встречали посольство великого Папы без всякого почета и почти без любопытства. Сын
темника по прибытии страшно заважничал и оставил Феодула с Андреем, даже не дав себе
труда проститься с ними. Андрей хмуро плюнул ему вслед и сказал:
- Все они таковы, монголы. Всяк, кто не монгол, для них существо низшее, ибо себя
возомнили они владыками мира, прочих же - рабами своими и слугами.
Час или два спустя приблизился к путникам незнакомый монгол в очень грязном рыжем
треухе, сдвинутом на бровь. Оглядел Феодула с Андреем, щелкнул языком и засмеялся, показав
вычерненные зубы с большой щербиной спереди.
Феодул насупился. Монгол сказал что-то, махнув рукой.
- Говорит: великий хан велел ему устроить нас в отдельной юрте, - перевел Андрей.
Монгол сощурился, прислушиваясь к голосу Андрея. Когда толмач замолчал, монгол
опять засмеялся и передразнил:
- Бл-бл-бл-бл!
Феодулу все это очень не понравилось.
- Почему они прислали нам этого худородного насмешника? - спросил он Андрея. -
Мы ведь посланцы самого великого Папы!
- Говорю же тебе, они всех так встречают! - вспылил Андрей. - Эка невидаль -
посланцы!
- От ПАПЫ РИМСКОГО! - разъярился и Феодул. - От самого Папы!
- Да хоть от Господа Бога! - рявкнул Андрей. - К ним сюда весь мир на поклон
приходит...
Монгол в рыжем треухе, не дожидаясь конца разговора, развернул свою лошадь и поехал
между шатрами. Феодулу с Андреем ничего не оставалось, как прекратить спор и следовать за
ним.
Юрта оказалась убогой и тесной, но там уже хлопотала две монголки. Маленький очаг
горел посреди юрты, плохо прожаренное мясо поджидало послов на плоских камнях, в мисках
плескалась мутная белая жижа - разведенный водою сушеный творог. Всем этим женщины и
принялись потчевать папских посланцев.
Феодул пристроил мешок с добром у войлочной стены. Хин-хин тотчас забрался на
мешок, обхватил длинными лохматыми руками колени и начал жадно принюхиваться.
Андрей как ни в чем не бывало развалился у очага и согнутым пальцем подозвал к себе
одну из женщин. Та подтолкнула локтем подругу, тоненько захихикала и мелкими шажками
приблизилась. Далматинец запустил руку ей за шиворот, пошарил немного, но тут женщина вся
затряслась от смеха и завизжала - видать, от щекотки. Андрей ее отпустил.
- Да ну тебя, - проворчал он и взялся за мясо.
Опасливо поглядывая на вторую монголку, Феодул присоединился к толмачу. Женщины
без всякого стеснения громко переговаривались между собой, то и дело разражаясь смехом.
Феодул сказал с набитым ртом:
- Объясни мне вот что, Андрей. Великий Римский Папа прислал меня к ихнему хану,
дабы чрез мое посредство заключить с монголами мир.
Андрей, осовевший от тепла и сытости, сонно смотрел куда-то мимо Феодулова уха.
- Положим... - нехотя выговорил он.
- Отчего же нас принимают так, словно мы - бродяги безродные? Эдак ведь можно и
мира никакого не заключить...
Андрей растянулся на полу, устроившись головой в коленях у монголки.
- Больно нужен великому хану этот твой мир, - сказал далматинец, лениво копаясь
пальцами в одежде своей подруги. - Да сам рассуди, Феодул. Кто из ваших владык поедет в
эти степи воевать с монголами? Никто не поедет... А вот монголы, коли стукнет им в голову
такая прихоть, без всякого труда опять выйдут отсюда и разграбят франкские королевства...
Феодул сердито замолчал. Далматинец почти сразу захрапел. Хин-хин таращился на него,
часто-часто дыша и напрягая вывороченные ноздри.
Спустя недолгое время в юрту всунулся прежний монгол с черными зубами. Он принес
гостинец - длинный кувшин с очень узким запечатанным горлышком. Теперь Феодул ясно
видел, что монгол этот изрядно пьян. Вручая посланцу Папы кувшин, монгол кивал,
ухмылялся, неприятно булькал горлом и хохотал - как показалось Феодулу, нарочито. Затем
похлопал Феодула по спине и ушел так же внезапно, как и появился.
Феодул сковырнул с кувшинчика печать и перво-наперво поднес к носу хин-хина. Однако
получеловек отнесся к монгольскому дару с полным безразличием: содержавшийся в сосуде
бесцветный мутноватый напиток запаха не имел.
Вторая монголка - "суженая" Феодула - торопливо залопотала по-своему, показывая,
что содержащееся в кувшине надлежит выпить. Она гладила себя по животу и усердно кивала.
Феодул растолкал Андрея.
- Что это, по-твоему, такое? - спросил он, сунув кувшинчик под нос толмачу.
Тот бессмысленно замычал. Феодул слегка наклонил кувшин, так чтобы несколько капель
смочило толмачу губы. Андрей облизнулся во сне и вдруг совершенно ясным голосом
произнес:
- Рисовая водка.
И снова захрапел.
Оставшись, таким образом, без всякой поддержки, Фее дул освирепел.
- Водка так водка! - сказал он. - Всяк тут меня дурачить да поучать будет!
И одним махом влил в себя содержимое кувшинчика, не имевшее, как ему показалось, не
только запаха, но и какого-либо вкуса.
Поначалу ничего с Феодулом не происходило, так что он уж уверился было в изначальной
своей догадке касательно всегдашнего монгольского обыкновения насмешничать, но спустя
недолгое время... Ой-ой! Будто мокрым кожаным поясом сдавило лоб Феодула - да так, что в
глазах потемнело. Застыл тут Феодул, рот приоткрыл, задышал из последних сил. А петля на
бедной его голове стискивалась все крепче и крепче, хоть и мягко, но настойчиво, и тьма вокруг
Феодула все разрасталась и разрасталась.
Феодул не мог бы определить, долго ли тянулось это мучение, заключавшее в себе вместе
с тем нечто сладостное, или же было оно мимолетно. Как вдруг все прекратилось, в глазах
разом просветлело, по телу разлилось могущественное тепло, а в голове возникла приятнейшая
легкость. Феодул тихонько рассмеялся и улегся у огня, а монголка с птичьей корзинкой на
голове вместо чепца обиженно надула губы и полночи сердилась, покуда сон не сморил ее.
Наутро ждали какого-то важного монгольского чиновника, однако тот не явился, и потому
Феодул, соскучившись сидеть в тесной, пропахшей прогорклым салом юрте, закутался в свою
холодную шубу с монгольского плеча и отправился странничать по городу великого хана
Мункэ. Хин-хин забрался Феодулу на спину и замер, точно прилип, отчего сделался Феодул как
бы горбатым.
Посольский ям помещался вдали от юрт самого великого хана, но даже и здесь царила
толчея, словно в большом городе. Повсюду сновали люди самого разного обличья, так что на
Феодула с хин-хином на спине мало кто засматривался. И все чудилось Феодулу, что где-то
там, впереди, теперь уже совсем неподалеку, находится страшное чудище, сходное с
муравьиным львом, засевшим на дне коварной воронки; и всяк червие и мравие, едва лишь
окажется поблизости, подхватывается неведомою силою и вовлекается в эту самую воронку,
муравьиному льву в пищу и на потеху.
Так рассуждал Феодул сам с собою, как вдруг заметил одну юрту, помеченную знаком
креста. При виде сего так возрадовался он, что сердце едва не выскочило у него из горла.
Феодул бросился к этой юрте и, не мешкая ни мгновения, вошел.
Там сразу увидел он самый настоящий алтарь, покрытый роскошным покрывалом с
золотой вышивкой в виде агнца с крестом на голове. На алтаре стоял большой серебряный
крест, сходный с тем, что некогда был украден Феодулом у попа Алипия. Под крестом лежали
хлебцы и горстка сушеных яблок.
В юрте находился только один человек, зато какой! Это был хмурый жилистый мужчина
лет тридцати, одетый в очень жесткую черную власяницу. При одном взгляде на эту одежду в
теле сам собою поднимался нестерпимый зуд. Поверх власяницы этот человек носил черный
плащ, подбитый мехом. Был он бос, и хотя в юрте было довольно тепло, Феодул счел это
подвигом.
И лицо хозяина юрты было лицом аскета: черные брови взбивали морщины над
хрящеватым носом, глаза тонули в тени, тонкие сухие губы плотно сжаты.
- Ave, Regina, - молвил Феодул, кланяясь. Хин-хин шевельнулся у него на спине и
покрепче вцепился Феодулу в шею.
- Gratia plena, - отозвался человек и изобразил в знамении двуперстый крест. При этом
движении что-то тихо звякнуло, и Феодул увидел, что человек носит также железный пояс со
свисающими цепями.
- Благословен Господь, пославший мне эту встречу! - воскликнул Феодул. - Дозволь
мне вкусить радость твоей беседы, ибо я уж не чаял повидаться с единоверцем. Я - брат
Раймон из Акры, здесь же нахожусь с поручением от господина нашего Папы Римского.
Тут Феодул не совладал с собою и дольше, чем следовало бы, задержал взгляд на хлебцах
и яблоках, лежавших на алтаре. Хозяин тотчас предложил гостю хлебец и назвал себя братом
Сергием.
Угас "Лампион добродетели"
Всякое время в изобилии рождает и плутов, и подвижников. А иной плут, заигравшись, и
воистину делается подвижником, чему немало примеров и в житиях благочестивых отцов, и в
насмешливых рассказах язычника Лукиана, и в одной книге под названием "Лампион
добродетели", которая сгорела в 1291 году после того, как Килавун, султан египетский, взял
штурмом Акру - последнюю крепость франков на Святой Земле. Помимо прочих
поучительных историй, помещался там рассказ о брате Сергии, который подвизался при дворе
великого хана Мункэ и совершил там множество подвигов. Поскольку рассказ этот имеет, хотя
бы косвенное, отношение к истории Феодула, дерзнем поместить его здесь.
Какой-нибудь маловер, возможно, спросит, каким это образом возможно помещать в
книге рассказ, безвозвратно сгоревший в 1291 году? Да устыдится он своего невежества,
вспомнив о том, что история наша относится к 1252 году, когда "Лампион добродетели"
цел-целехонек лежит себе в Акре, в том самом миноритском монастыре, что вскормил и
выпестовал Феодула.
Жил некогда в Армении один священник, человек весьма благочестивый, знаток книг и
изустных премудростей. Он исповедовал веру Христову не по-римски, но согласно старинным
заветам Нестория.
Здесь следует сказать, что учение Нестория, чрезмерно мудреное и потому допускающее
произвольные и далеко идущие толкования, было осуждено в Риме, но совершенно не погибло.
Напротив. Нашлись люди, которые сберегли книги, написанные Несторием в изгнании, и
положили их в основание своей общины. А поскольку обитали несториане как бы на обочине
христианского мира - в Армении и отчасти в Сирии, - то и осуждение со стороны Рима их не
достигало.
Этих людей легко было узнать среди прочих, ибо они никогда не изображали Христа
пригвожденным к кресту, говоря, что это стыдно, и даже отказывались смотреть, если им
показывали распятие. Однако самый знак креста чтили и иногда выжигали его себе на лбу
раскаленным железом. Армянский священник, о котором идет речь в "Лампионе", этого,
однако, не одобрял и среди своей паствы не приветствовал, а вместо того всем крещающимся
выжигал небольшой крестик на правой ладони, используя для этого старинное тавро. Такой
ладонью, учил он, можно очистить от скверны любую пищу и еду, а в очень редких случаях -
и человека.
Усердие и благочестие этого священника были таковы, что обратили на себя внимание
Господа, и, желая вознаградить того за усердие, призвал Господь для беседы его душу, покуда
сам священник мирно почивал у себя дома.
- Хочу одарить тебя. Проси! - сказал Господь Бог.
Священникова душа отвечала:
- По худоумию моему и отсутствию должного учителя не могу я, Господи, постичь
некоторых премудрых книг, ибо написаны они по-гречески. А этого языка я не разумею.
- Будь по просьбе твоей, - сказал Господь, - дарю тебе знание греческого языка!
Восстань с ложа своего, возьми книгу и читай.
Таков был этот человек, а звали его Саркис.
Новшества в церковной жизни считал за нечистое и всячески избегал их, а обычаев
держался самых древних. Вместо мира употреблял он чистое оливковое масло; колоколов не
признавал и сзывал на молитву, стуча билом по куску железа, подвешенному к кровле храма.
Единственное, чего не захотел он унаследовать из принятого в ранних общинах, было
единоперстие. Саркис учил осенять себя двуперстым крестным знамением - в память о
соединении в Христе двух природ, человеческой и божественной, в чем и заключалась причина
нашего спасения. Так же учил и Несторий.
Храм, где служил Саркис, стоял высоко в горах, отчасти вырубленный в скале, отчасти
пристроенный к ней сбоку. С восточной стороны к храму теснились обтесанные плоские камни
с вырезанными на них виноградными лозами и крестами.
Кругом храма высились горы, иссушенные солнцем, так что тонкая серая пыль день и
ночь скрипела на зубах. Далеко внизу белой лентой пенилась и прыгала безымянная речка.
В холодном полумраке храма, воткнутые в ящики с песком, горели лучины, наполняя
темный воздух золотистым светом.
Но всего удивительнее были в храме стены - лишенные всяких украшений, вытесанные
из розовато-серого камня. Любое слово, сказанное в самом храме, тотчас звонко разносилось по
всему помещению, поскольку при строительстве в стены было вмуровано восемь пустых
кувшинов. Благодаря этим кувшинам воздух в храме распределялся особенным образом, и
всякий звук делался громким и ясным. И только в одном месте, при входе, голос становился
глухим и как будто плоским. Это происходило потому, что в девятом сосуде, замурованном в
стену слева над порогом, находилась отрубленная голова одного лютого идолопоклонника,
который некогда приходил сюда во главе несметного войска, пытался захватить Армению и
разрушить ее храмы, но милостью Божьей был разбит и предан справедливой казни.
Много чудес таил в себе храм; однако не обо всех сумели сохранить воспоминание люди,
но только о некоторых.
И вот постигла Армению новая беда. Явились в горы отряды сарацин и учинили
настоящий разбой. Многих жителей они убили или угнали в плен; разрушили дома, забрав
оттуда все добро; добрались и до храма и священника пронзили копьем прямо у алтаря. А
затем, охваченные дьявольской злобой, принялись крушить стены, поджигая все вокруг. Один
за другим лопались певучие сосуды - все восемь; когда же дошла очередь до девятого, то
оттуда выкатилась отрубленная голова с оскаленными в черной бороде зубами.
Все это видел сын священника, который скрывался в горах неподалеку. Когда настала
ночь, он пробрался в разоренный храм и добыл из-под развалин крест - сарацины не тронули
его, питая суеверный ужас перед знаком истинной веры. С этим крестом молодой армянин
направился в Святую Землю и спустя много месяцев достиг своей цели, претерпев по дороге
множество бед и лишений. В Иерусалиме он принял имя брата Сергия и ушел в пустыню, ибо
ничего не жаждал столь сильно, как только спасения своей души.
Он превозмогал голод и нехватку воды, страдал от праздных мыслей и похотения, и часто
так случалось, что, кроме Диавола, не было у него собеседников. Подбежит, к примеру, ящерка
и давай насмехаться:
- Брат Сергий, а брат Сергий!
- Что тебе? - спросит брат Сергий. А она:
- Скажи мне, брат Сергий, правда ли, что несторианим монахам дозволено жениться?
- Ничуть не бывало, - отвечал брат Сергий. - С чего это ты взяла?
- А почему отец твой, священник, не остерегся зачать тебя? - не унималась ящерица. -
Грех это!
- Отец мой, священник, не был монахом, - сердился брат Сергий, вынужденный
растолковывать очевидное. - Священникам же святой Несторий дозволяет брать жен и
рождать с ними детей.
- Не пойму я, в кого ты веруешь, - пищала ящерка, бегая по песку взад-вперед. - В
Христа или в святого Нестория?
- Ах ты!.. - пуще прежнего сердился брат Сергий. - Так ведь и Христос не воспрещал
жениться!
Только пустое это дело - спорить с диаволом. Глядь - вместо ящерки лежит на песке
голая женщина. Лежит и пальчики на смуглых ногах поджимает - словно бы от нетерпения.
Что тут скажешь? Как-то раз не сумел удержаться брат Сергий, пал рядом с нею. Только-только
руку протянул, а женщина ушла в песок. Водой просочилась, точно ее и не было. В сердцах
плюнул брат Сергий на то место, где она лежала. Слюна вскипела, поднялась желтой пеной.
Тут уж брат Сергий нешуточно испугался и ушел в другое место, а прежнюю хижину бросил.
Так и боролся он с искушениями, покуда не явился к нему ангел в одежде пыльной и
рваной и не велел покинуть земли Иерусалимские, а ступать вместо этого к владыке всех
монголов, великому хану Мункэ, дабы просить о помощи в восстановлении отцовского храма.
Ибо всяк должен заботиться о своем наследии; наследие же брата Сергия - храм, где служил
Саркис.
- Как же я пойду к великому хану? - возразил ангелу брат Сергий. - Кто я такой,
чтобы он стал меня слушать?
Тут гневный пурпур проступил сквозь пыль на одеянии ангела, легким пламенем
вспыхнуло все его тело, и могучая сила сбила брата Сергия с ног, повергла его ниц и набили
рот и глаза его жгучим песком.
- Берегись, брат Сергий! - сказал ангел грозно. - Я передал тебе волю Господа Бога
твоего. Или любезнее тебе оставаться здесь на попечение диавола? Впрочем, ты волен
выбирать.
Сказав так, ангел ушел. Следы босых его ног пылали до позднего вечера и даже наутро
были еще горячими.
Так вот и случилось, что оставил брат Сергий земли Иерусалимские и направился к
великому хану Мункэ.
Поскольку немалое знал он от своего отца и старался подражать его благочестивой
повадке, то вскоре прослыл среди монголов за предсказателя и отчасти даже чудотворца, а это
именно тот род людей, которые пользовались при дворе великого хана особенным почетом.
Другие христиане, находившиеся там, также были все несторианами и не признавали над собою
власти Рима, хотя в тонкости Несториева учения не входили - по невежеству и полной
неспособности. Многие из них были также подвержены общему среди монголов пагубному
пристрастию к хмельным напиткам, например, некий законоучитель Давид и один русский
дьякон именем Болдыка, который, злоупотребив молочной водкой, тотчас принимался вещать и
прорицать окружающим, причем подчас против их воли.
Брат Сергий привез с собой из Святой Земли разные чудесные вещи, например, один
чрезвычайно горький корень, обладавший неслыханной целебной силой, и крошку хлеба со
стола Тайной Вечери. Эту крошку, заключенную в малый хрустальный ковчежец, он носил на
груди и никогда с нею не расставался. Разумеется, Давид и Болдыка, а также некоторые иные
завидовали достоянию брата Сергия и его славе.
И вот случилось так, что одна из жен великого хана тяжко захворала, а звали ее
Хутухтай-хатун. Здесь надобно сказать, что, хотя у великого хана, бывшего полным язычником,
имелось великое множество жен, этой своей женой Дорожил он особо, и она считалась среди
прочих за госпожу.
Сперва призвала она к себе служителей идольских, но те никак не сумели помочь ей, что и
неудивительно при лжеименном знании их.
Тогда великий хан послал за братом Сергием и двумя его сотоварищами, Давидом с
Болдыкою, и спросил их, действительно ли так велика их волшебная сила, как о том
рассказывают. На это Давид отвечал, что более могущественных заклинателей свет не видывал;
брат Сергий добавил, что по особенной молитве умеет призывать к себе ангела и тот является
беспрекословно и исполняет любые добрые дела, какие только укажет ему брат Сергий; дьякон
же Болдыка присовокупил, что будущее и прошлое совершенно прозрачны для его
пророческого взора. И тогда великий хан велел им исцелить его жену, Хутухтай-хатун, ибо она
дорога его сердцу.
- Государь! - легкомысленно объявил Болдыка. - Для нас это легче легкого, ибо мы в
отличие от идолопоклонников и сарацин служим истинному Богу. А коли госпожа, несмотря на
все наши старания, умрет - что ж, будет только справедливо, если ты отрубишь нам голову.
Сказав такое, он тотчас ужаснулся, но было уже поздно.
Тогда все трое не мешкая отправились к жене великого хана и нашли ее в маленьком
шатре, стоящем отдельно от прочих, где жили ее служанки и малолетние дети. Брат Сергий
заметил, что это весьма разумно устроено, ибо всякая болезнь есть странник и любит
переселяться из одного тела в другое. Однако, обладая природой отчасти диавольской, болезнь
умеет также переселиться в новое тело с таким расчетом, чтобы и прежнее оставалось в полной
ее власти. И в этом, как считал брат Сергий, заключена одна из самых страшных тайн сатаны.
Товарищи молодого армянина, выслушав это ученое рассуждение, преисполнились
почтением к его мудрости и предоставили ему первенствующую роль в исцелении ханской
жены.
Все в шатре указывало на то, что недавно здесь побывали жрецы идольские и прилагали
немалые старания к исцелению больной. Ложе госпожи Хутухтай было окружено мечами,
наполовину вынутыми из ножен: по обеим сторонам, в изголовье и изножье. Было очевидно,
что это - часть какого-то заклинания. А на низеньком столике, где обыкновенно ставят
угощение, Болдыка ничего не обнаружил, кроме одной чаши, доверху наполненной пеплом.
Над пеплом был привешен черный камень, и это тоже было идольским служением и
колдовством.
Сама же ханская жена неподвижно лежала на своем ложе и только водила глазами во все
стороны.
Болдыка тотчас уселся возле этой чаши с пеплом и напрягся, силясь увидеть будущее,
однако без привычной подмоги в виде рисовой или молочной водки мало преуспел.
Законоучитель Давид взялся читать молитвы, но поскольку он, как и многие другие несториане,
обитавшие на окраине христианского мира, все службы вел на сирском языке, которого
решительно не понимал, то и выходила у него вместо молитвы сплошная абракадабра. Толку от
нее не было никакого, напротив - выходило одно кощунство, и потому брат Сергий запретил
ему это делать.
Сам же брат Сергий взял нож и чашу с водой, измельчил в порошок часть бывшего при
нем чудотворного корня из Святой Земли и высыпал порошок в воду, отчего она сделалась
горькою, подобно водам Апокалипсиса. Эту воду он благословил крестом, выжженным у него
посреди ладони, после чего дал выпить больной, сказав: "Прими Духа Святого". Она охотно
выпила, и от столь горького питья все внутренности ее подверглись великому волнению,
которое она сочла за чудо. Затем он возложил ей на грудь хрустальный ковчежец с крошкой
Тайной Вечери и велел держать не снимая до следующего дня.
Сотворив все это, трое несториан оставили шатер больной госпожи и направились к
обиталищу брата Сергия, чтобы провести ночь у алтаря в молитвах за больную. Но столь
сильно терзал их ужас при мысли о том, что она может умереть, что вынуждены они были
прибегнуть к обычному в таких случаях средству и утешались до рассвета.
Наутро мучимый головной болью Болдыка - из троих самый опытный в хитростях
монгольской
...Закладка в соц.сетях
