Жанр: Электронное издание
Elhaet15
... под началом этого всеми недовольного попа, когда
есть куда более простой и приятный способ восславлять Спасителя? Разве не сказал Он
ученикам, чтобы ходили босы, не имея даже сменной рубахи и не зная, где добудут себе
пропитание? И разве мы не по этому завету живем?
- Так-то оно так, - согласился Феодул. - Но вы живете подобным образом не ради
Иисуса Христа, но лишь по природной своей лености.
Быв в Акре миноритом, хорошо знал Феодул цену этим словам; Фома же с Фокою и
Феофилактом этой цены не ведали и потому смертельно обиделись.
Как-то утром, привычно согнав с крыльца нищих с их блохастыми псами и отперев храм,
вошел поп Алипий внутрь - и замер: кто-то копошился на полу, переползая от стены к стене, и
бормотал себе под нос маловразумительное - не то напевал, не то хныкал.
Старенький поп так и осел у порога, ибо сразу заподозрил в незваном госте дьявола. Кто
бы еще сумел проникнуть сквозь запертую дверь? Страх обуял попа, но вместе с тем и
гордость. Стало быть, крепко насолил он нечистому, если тот самолично пакостить явился!
Почерпнув в последней мысли немалую силу, вскричал Алипий:
- Изыди, диаволе!
- Ой! - проговорил пришлец, поднимаясь на ноги и обращая к Алипию красное с
натуги, но вполне человеческое и даже простецкое лицо.
Алипий сразу же признал в нем одного из тех нищих, что взяли скверную привычку вить
гнезда у него на крыльце, и от разочарования освирепел.
- Да как ты посмел!.. - рявкнул было поп, однако на этом силы разом оставили его, и
горько заплакал Алипий. - Пробрался... глумотворец... - выговорил он, махнул рукой и,
кряхтя, встал.
Тут только и заметил Алипий, чем нищий занимался. Он преусерднейшим образом
протирал полы, в чем, по правде сказать, давно уже приспела надобность, ибо прихожане здесь
плохо умыты, храм пришел в ветхость, Алипий же со всеми делами по немощи возраста не
управлялся. Нищий возил по полу губкой, макая ее в таз с разведенным в нем благовонным
уксусом.
- Ты кто таков? - спросил Алипий. - Как сюда проник? Зачем моешь полы в моем
храме? И где ты, побирушник, добыл этот благовонный уксус?
Непрошеный поломойка отвечал с возможной откровенностью:
- Я странник, именем Феодул; проник сюда по слову Божию, ибо ощутил в сердце своем
веление идти и служить. Храм сей - не твой, но Божий; полы же я мыл по нечистоте их,
убоявшись греха.
Что до благовонного уксуса, то Феодул не захотел признаваться в том, что украл его в
одной еврейской лавке. По счастью, Алипию было не до того.
- Добро, - молвил поп, сменяя гнев на милость. - "Феодул" - имя греческое, слуху
приятное. Однако скажи мне, Феодул, истинно ли греческой вере ты следуешь или же во тьме
латинства прозябаешь?
Тут Феодул ужасно разрыдался и молвил, что души своей не ведает, а странничает в миру,
несомый всяким ветром.
Вот так и размягчился поп Алипий и допустил Феодула к себе в душу, нашедши там одно
неочерствевшее местечко, хоть и малое, но для Феодула вполне пригодное.
А открыв Феодулу душу, открыл ему Алипий и сокровище, бывшее в храме: большой
серебряный крест с крупным красным, как бы кровоточащим камнем посередине. Находился
этот крест в скрытом месте за алтарем, ибо для многих представлял он собою не спасение, а
соблазн и погибель.
Итак, время шло, неуклонно продвигаясь от своего начала к неизбежному концу, где ему
предстояло вновь слиться с Вечностью, а Феодул все пребывал в Константинополе, оставаясь в
добровольном услужении у Алипия и терпя насмешки сотоварищей своих по нищенскому
ремеслу. Он выжидал. Чего? Бог ведает; но только чуял Феодул, что надлежащий час еще не
надвинулся.
Но вот и попутные ветры задули, наполняя паруса и смущая сердце. Вобрал их себе в
грудь Феодул - и забеспокоился. А в гавани уже стоит корабль с крестами на серых парусах,
готовый к отплытию. Как завидел Феодул этот корабль, так сразу ощутил к нему некое
внутреннее влечение, словно сказал ему кто-то: так, мол, и так, отроче Феодуле, ступай же на
корабль сей и направляйся посредством его в земли монгольские!
Не смея прекословить запредельному зову, ступил Феодул на корабль и принялся
выкликать комита. Зовет, зовет, а сам преобильнейше плачет.
Вот выходит к нему комит, родом северянин: ростом велик, лицом ужас как груб,
бородою же и волосами ангельски светел. Спрашивает:
- Ты, что ли, меня звал, оборванец?
- Я, - говорит Феодул сквозь слезы.
- Вот он я, - важно произносит комит. - Для какой надобности я тебе нужен? Вижу я,
человек ты малопочтенный, и потому тратить на тебя много времени было бы сущим
расточительством; однако одну-две минутки, так и быть, сыщу - любопытства ради...
И подбоченился.
- Ах, господин, знал бы ты, какая беда приключилась со мною в этом городе! Вот
послушай. Звать меня брат Раймон. Я смиренный слуга Господа, минорит из Акры. Прослышал
я раз от заезжего человека, взыскателя Истины, о сокровищах веры Христовой, что сберегаются
в Царственном, и загорелось во мне сердце рвением. Горело день, горело два, проело плоть мою
огнем ненасытимым, прогрызло кости ребер. Но все-таки не дозволял мне настоятель
отлучиться из монастыря в Акре. На третий день лежал я, простершись ниц, и алкал душою. И
пламя, что зажглось во мне, проникло сквозь одежду и оставило глубокую черную яму в
каменном полу на том месте, где я лежал. Завидев эту черную яму, постиг настоятель всю
ярость рвения моего и отпустил меня в Царственный. Пришед в Константинополь, узнал я,
однако, что главнейшая святыня, по которой неустанно скорбит душа моя - Плащаница с
запечатленным на ней Ликом Христовым, - исчезла. Долго рыдал я по утрате; после же явился
ко мне юноша дивный, как бы одетый сиянием, отер мои слезы и молвил: "Восстань, брат
Раймон, смиренный инок из Акры, взыскующий святой Плащаницы, и ступай в монгольские
земли. Блажен, кто поможет тебе исполнить сие обетование, ибо ему будет ниспослана от
Небес удача во всех делах его, если только дела эти - не святотатство; и достигнет он всего,
чего только ни пожелает".
В этом месте Феодулова рассказа комит едва заметно повел бровью, и на его обветренном
лице усмешка вдруг сменилась легким сомнением. Уловив благоприятные признаки, Феодул
продолжал с еще большим жаром:
- Дабы сообщить мне уверенность, наделил меня светозарный отрок большим
серебряным крестом с крупным красным, как бы кровоточащим камнем посередине. После
этого я провел сорок дней в пустынной местности, легко обходясь без пищи, ибо всякий день
насыщался благодаря этому кресту. - Тут Феодул спохватился и добавил: - Однако таким
удивительным свойством крест обладает лишь в пустыне, при условии, что человек живет
полным отшельником и не допускает к себе свидетелей.
- Стало быть, принародно чудесного насыщения не происходит? - усмехнулся комит.
- Увы! Однако сам крест - чистого серебра и цены немалой, - как бы невзначай
уронил Феодул.
И снова озаботился комит некоей думой. Феодул не мешал ему: мысль, подобно воде, не
вдруг размывает препоны; размыв же, разом устремляется вперед бурливым потоком.
Вот и комит внезапно расхохотался, как бы приняв решение, Феодула по плечам охлопал
и молвил:
- Завтра, как погрузим масло, тотчас же и отплываем, ибо дорог мне всякий день, пока
дуют попутные ветры. Кто знает, не приведет ли некая случайность на наш корабль и брата
Раймона из Акры? И не доставит ли означенный брат Раймон свой чудотворный крест из
чистого серебра на наш корабль? Возможно, в таком случае и произойдет еще одно, доселе не
изведанное чудо... И коли уж окажется брат Раймон в землях монгольских - как знать? - не
исполнит ли Господь в отношении меня все те милости, что были обещаны?
Феодул заверил комита в том, что Господь непременно выполнит свою часть уговора -
ибо случалось ли такое, чтобы Господь нарушил обещание? А Он обещал, и притом твердо. В
этом комит может не сомневаться.
Здесь комит примолвил не вполне благочестиво, что на корабле едет пассажиром один
златокузнец, который мгновенно определит, истинно ли серебро перед ним или же фальшивый
сплав. И если вдруг окажется, что сплав, то брат Раймон немедленно отправится кормить рыб
на дно морское.
Феодул ухмыльнулся и без лишнего слова пошел прочь. А комит все глядел ему в спину
да посмеивался, то супя брови, то вздергивая их вверх: больно уж разнообразные мысли
сталкивались за его лбом после разговора с бывшим миноритом из Акры.
Плавание из Константинополя.
О бесовской природе песьяков
Из всех корабельщиков свел Феодул знакомство с одним лишь Харитоном, прозванием
Два Бельма, греком из Венеции.
В молодости этот Харитон промышлял ограблением могил и немало преуспевал, покуда
не привелось ему раскопать одного богатея, которого, по слухам, похоронили в несметных
перстнях. Только-только потянул Харитон за первый перстень, как богатей открыл вдруг глаза
и рявкнул что было мочи: "А ну, не тронь!" С тех пор Харитон слегка подвинулся рассудком и
вообще сделался совершенно иным человеком.
Несколько дней кружил Харитон возле Феодула, примериваясь к нему и так и эдак, и
наконец уселся рядом на палубе, вынул из-за пазухи платок, развернул и обнаружил луковицу,
каковую перекусил пополам и одну половину предложил Феодулу - ради знакомства. Феодул
с охотой взял.
Собою был Харитон таков: ростом мал и весь как-то странно угловат. Всякая кость в его
теле жила отдельной жизнью и двигалась сама по себе. Но всего удивительнее казалось в
Харитоне даже не это, а взгляд - пристальный и вместе с тем блуждающий, как у младенца.
Примечательно также, что у Харитона то один, то другой глаз все время гноился, краснел и
набухал самым печальным образом, и не случалось такого, чтобы не хворал Харитон правым
либо левым глазом.
Сжевав свою половину луковицы, уставился Харитон на Феодула - не то прямо ему в
лицо, не то куда-то чуть выше его уха - и молвил:
- Гляжу вот я, брат... - Тут Харитон моргнул и поджал левый глаз, надвинув на нижнее
веко щеку, которая была у него тоже какой-то костлявой. - Да, гляжу и вижу: опухает у тебя
глаз-то.
- Что верно, то верно, - согласился Феодул (а у него действительно зарождался
крупный ячмень, грозивший поглотить все веко и еще полвиска). - Видать, просквозило меня
на корабле.
- Бесовство! - отрезал Харитон и добавил: - Иные ветры носят лишь брызги соленой
влаги, другие же подчас приносят с собою мириады бесенят.
- Бесенята не могут летать, - тотчас возразил Феодул, ибо всю жизнь живо
интересовался сими мелкими, но множественными врагами человека и многое успел о них
разведать.
- Бесенята, - сплюнув, сказал Харитон, - весьма даже приспособлены для
передвижения по воздуху, и вот почему. Происходя изначально от ангелов, все бесы обладают
крыльями - короткими, мясистыми и кожистыми; иные - покрытые шерстью или чешуей,
иные же - отвратительно голые. Распустив эти крылья, держатся они в воздухе и не падают, а
ветер переносит их на какие угодно большие расстояния.
Феодул поковырял сперва в зубах, затем в ухе. Пожевал губами. Спросил Харитона:
- А тебе-то откуда об этом известно?
- Да уж всяк не из мудреных книг, - ответствовал Харитон. - Недаром меня именуют
Два Бельма. Было время, когда мир для меня помрачился, и начал я видеть то, что человеку
видеть непозволительно; наоборот, желаемое и вполне пригодное для человеческого зрения как
бы покрылось для меня пеленою и сделалось почти недоступным.
Однажды утром, протирая со сна глаза, ощутил я легкое жжение на левом веке. Жжение
было даже приятным, больше похожим на щекотание, как от комариного укуса. И потому я
попросту почесал это место, а после позволил дневной суете поглотить меня с головою. Однако
в течение дня глаз мой чесался все сильнее, а к ночи распух. Вскоре отек перекинулся и на
второй мой глаз, и таким образом сделался я из просто Харитона Харитоном Два Бельма.
Как только ни стремился я избавиться поскорее от злого недуга! Поначалу посещал
ученых врачей и платил им немалые деньги за советы и снадобья. Затем - поскольку ученые
врачи ничуть не преуспели - настал черед зубодеров, костоправов и коновалов. Но и они
явили полное бессилие. Наконец посетил я одну старуху, о которой достоверно выведал, что
она ведьма. Ведьма оказалась еще глупее ученых врачей, и я оставил ее с негодованием.
Какие только средства я не перепробовал! Вот, если хочешь узнать, некоторые из них:
1. Жженая медь с медом и молоком женщины, смешанные в равных долях. Хорошо
смазывать веки.
2. Желчь зайца, смешанная с медом, - удивительное средство при помрачении глаз.
3. Сильно очищает гноящиеся глаза помет горлицы, растертый с медом.
4. Или же: желчь куропатки, ворона или барабульки надлежит класть в больной глаз
вместе с...
- А кто такая барабулька? - полюбопытствовал Феодул, прерывая Харитона.
Харитон с неудовольствием ответил:
- Лобан, иначе же - кефаль. - И, видя, что для собеседника все эти названия остаются,
как говорят школяры, lectio crudo, то есть плохо переваренным объяснением, источником
умственной изжоги, присовокупил, не скрыв раздражения: - Рыба такая.
5. Хорошо также желчью коршуна, смешанной с соком лука-порея, протирать глаза - это
прекращает в них всякую боль и удаляет от них слабость зрения.
6. При опухании глаз верное средство - измельченная кора ильма, смешанная с мочою
ребенка и сваренная до загустения каши - не такой, какой потчует нас этот скудоумный
скаред, приставленный к корабельным котлам, но настоящей, плотной, какая из миски не
льется, но перетекает тягуче и плавно, как бы шествуя. Клади сию кашу на глаза - и
вылечишься.
7. Еще недурно при первых признаках ячменя поймать муху и, отделив у ней голову,
намазать вокруг глаза остальным телом.
8. А то еще имеется такое испытанное средство: сжегши левое копыто осла и растерев его
хорошенько с ослиным же молоком, влить в глаз - замечательно действует.
И пока Феодул размышлял надо всем этим (а зуд в больном веке все разрастался, и
преотвратительный песьяк набухал с каждым мгновением все ощутимее), добавил Харитон:
- Вот еще способ. Мне рассказал о нем один кривой из Никеи - большой знаток
немочей, проистекающих от слабости глаз.
9. Найди гнездо ласточки. Если есть в нем птенцы - такие, что готовы уже через
несколько дней улететь, - возьми двух и проткни им глаза, чтобы истекла вся влага. Приметь
этих птенцов и через четыре дня забери их из гнезда. Вынув ослепленных, возьми нож,
возможно более остро заточенный, отруби им головы, сожги и размельчи в сосуде из рога,
чтобы порошок был наподобие дорожной пыли. Затем просей пепел через тонкую ткань, дабы
отделить комки и крупные частицы. Возьми две меры ласточкиных голов и одну меру корицы,
растертой и просеянной подобным же образом, смешай их и клади в глаз три раза или больше.
Феодул внимательно слушал Харитона и чрезвычайно дивился великой его учености.
Харитон же, видя, что его слушают, без устали рассказывал про чудодейственные свойства
таких испытанных лекарств, как кровь мыши, молоко собаки, кельтский нард, куркум, кадмий
(обожженный и погашенный вином), порошковая сурьма, персидская смола, вымоченная в
ослином молоке, моча бычка и сольца Гиппократа, которой пользуются каллиграфы.
- Да будет тебе также известно, коль скоро ты об этом спрашиваешь, - добавил
Харитон (хотя Феодул ни о чем спрашивать не дерзал, а лишь время от времени с тревогой
щупал свой разрастающийся ячмень), - что глаз строением весьма сложен и обладает
четырьмя оболочками: роговидной, соскоподобной, элементарной и округлой, которая,
впрочем, совершенно незаметна ввиду ее чрезвычайной тонкости. Эти оболочки составляют
квадривиум. Влага же в глазу - трех видов: стекловидная, кристалловидная и водоподобная; и
эти три влаги составляют тривиум.
- Ox! - вскричал тут Феодул, держась ладонью за больной глаз. - Боюсь, что и
тривиум, и квадривиум моего ока не скоро теперь увидят белый свет, ибо пока ты обогащал
мой разум ученостью, гной под веком умножился.
- Но разве я не научил тебя всему, что надлежит делать в подобных случаях? -
удивился Харитон.
- Так-то оно так, но где я посреди моря отыщу ласточкино гнездо, ослиное копыто или,
на худой конец, порошковую сурьму?
- А, - молвил тут Харитон, - велико же твое неверие, друг Феодул. Во всей моей
повести лишь рассказ о лекарствах да мазях тебя занимает; между тем к сути я еще и не
подступался, а заключается она в том, что, утеряв обычное зрение, начал я зреть бесов.
Иной раз видел я, как десятками роятся они вокруг человека - то под руку подпихнут, то
за язык дернут. А человек послушно выполняет их волю - точно кукла на веревочках. И
всякий раз бесы принимаются хохотать, высунув отвратительные лиловые языки; от языков же
поднимается зловонный пар.
Сделалось мне вконец невыносимо видеть, как враг безнаказанно торжествует над
человеком, и решил я при первом же случае вмешаться и козни бесов разрушить.
Вот вижу - идет одна женщина, собою чрезвычайно пригожая: платьем нарядная, лицом
приглядная. А бесы возле нее так и вьются, так и вертятся, то под подол к ней нырнуть норовят,
то вдруг на ухо нашептывать принимаются. А та головою так и крутит! То направо взглянет, то
налево. И видит она у входа в одну лавку весьма привлекательного юношу, а уж тот обвешан
бесами, как яблоня яблоками. Мне-то все это хорошо было видно; люди же ничего не замечали.
Едва лишь поравнялась молодая женщина с лавкой, как бесы перемигнулись между собою
и взялись за свои жертвы с сугубым рвением и принялись щекотать и щипать их за те места,
упоминать кои срамно, - и все ради единовременного возбуждения в обоих неукротимой
похоти. Женщина была замужем, так что это бесовское похотение могло обернуться для нее
большой бедой.
Не в силах более терпеть вражеское ругательство над человеческим естеством, я бросился
между женщиной и юношей, пал на колени и громко воззвал: "Остановитесь, неразумные!
Знаю, что у вас на уме: согрешить! Отриньте злые помыслы, ибо доподлинно вижу, как
искушает вас враг и множественные бесы проникли к вам, тревожа вашу плоть!"
Тут и соседка, от скуки наблюдавшая из окна, принялась кричать во все горло, уличая
женщину в супружеской неверности. Однако вопила эта соседка больше от зависти к богатству
греховодницы и ее миловидности, нежели из любви к Богу. Все это я отчетливо видел сквозь
песьяки, густо покрывшие оба моих глаза.
Покраснев, пригожая дама торопливо удалилась, волоча на подоле юбки прицепившихся к
ней бесенят, - те что есть силы упирались копытцами в мостовую, а один быстро-быстро
карабкался по одежде к уху жертвы и кричал писклявым голосом: "Стой! Стой! Куда же ты?"
Юноша, сильно раздосадованный тем, что из-за моего вмешательства он лишился
греховного наслаждения с той женщиной, выскочил из лавки, напал на меня и изрядно намял
мне бока.
И вот тогда-то я и разглядел наконец еще одного беса - невыразимо гадкого,
раскормленного, но вместе с тем исключительно проворного. Своим длинным тонким хвостом
он крепко захлестнул мой язык и то и дело тянул за него, о чем я до поры и не подозревал.
Поняв, что обнаружен, враг лишь захохотал и сильнее потянул хвостом. И я, совершенно
против воли, так сказал бьющему меня юноше: "Вычистись от бесов, сын мой, и особливое
внимание при сем удели чреслам своим, ибо там гнездятся в великом множестве мелкие
злокозненные бесенята, язвящие тебя сладостно-злобно".
От этих слов юноша пришел в неописуемую ярость, так что вскоре на мне и места живого
не осталось.
Тогда-то я и надумал поведать обо всем одному премудрому дьякону (я жил тогда в
Венеции), который знал об искушениях все, ибо и сам неоднократно подвергался всем видам
искушений.
Выслушав меня внимательно, так определил обо мне премудрый дьякон: "Худо человеку
видеть и знать излишнее". С этими словами он взял в горсть святой воды и с ужасным
ругательством запустил мне в глаза. И взор мой мгновенно очистился...
Помолчав немного, Харитон вдруг скосил глаза к носу и плюнул Феодулу в лицо. Плевок
угодил прямехонько на песьяк, и пока Феодул подносил к лицу руку, чтобы утереться, успели
исчезнуть и отек, и неприятный зуд, и даже покраснение кожи - все это бесследно пропало,
подтверждая тем самым несомненную связь песьяков с бесами.
О завершении плавания
Вскоре после избавления от песьяка случилось Феодулу погрузиться в необыкновенно
крепкий сон - настолько прочный и лишенный зыбкости, что впору принять его за
действительность.
И увидел Феодул себя среди густого тумана, а в тумане горел далекий оранжевый огонь.
На этот огонь и пошел Феодул, даже не помыслив о том, что не раскладывают костров на
палубе корабля, ибо от такой небрежности корабль легко может воспламениться и оставить
плывущих на нем без всякой надежды.
Однако вскоре Феодул понял, что находится не на корабле, а на пустынном морском
берегу. Он различал теперь тускло блескучую воду, волнообразно намытую на берег зеленую
морскую грязь, чей-то заплывший след на песке, одинокий белый камень впереди...
Огонек между тем сам собою приблизился, и как-то так вышло, что оказался Феодул
стоящим возле костра, где уже сидели трое и смотрели, как над огоньком безнадежно коптится
тощая рыбка, насаженная на прут ивы.
Скуластые, загорелые, одетые в выбеленную холстину, на вид казались они не слабого
десятка, так что Феодул даже оробел.
- Мир вам, добрые люди, - молвил он учтиво и полусклонил голову в ожидании ответа.
Один из сидевших глянул искоса, мгновенно поразив Феодула ярким светом
желтовато-зеленых глаз, но ничего не сказал; двое других и вовсе не шелохнулись.
Тогда Феодул, не зная зачем, уселся рядом. Пальцем по песку чертил, а сам все
разглядывал незнакомцев - исподтишка да украдкой. Сперва показались они ему похожими на
Фому, Фоку и Феофилакта, но чем дольше оставался с ними Феодул, тем более разнились
незнакомцы с константинопольскими нищими.
- А что, - проговорил вдруг желтоглазый, обращаясь к своим товарищам, - ведь это
тот самый Феодул, который до сих пор бродит в потемках, не в силах уйти от тьмы и не умея
прибиться к свету?
Тут Феодул поежился, всеми жилками ощутив приближение большой опасности. Что
опасность надвигается серьезная - в этом он, поднаторевший различать ловушки судьбы, не
сомневался; не ведал лишь, с какой стороны ждать подвоха.
Второй незнакомец снял с прутика закопченную рыбку и с сожалением поколупал ее
пальцем.
- Ни холоден, ни горяч, - заметил он, и Феодул с ужасом осознал, что говорится это о
нем, Феодуле.
- Однако вместе с тем и не вполне потерян, - добавил третий мягко, извиняющимся
тоном.
- Глуп! - отрезал первый.
- Прост, - поправил второй, а третий возразил:
- Иной раз и прозорлив.
- Бывает добр.
- Но чаще - незлобив по одной лишь лености натуры.
- Ой, ой! - возопил Феодул, закрывая лицо руками. А трое у костра продолжали, словно
никакого Феодула рядом с ними и не сидело:
- Не тощ, не тучен.
- Хитростям обучен, а вот к труду не приучен.
- Не сыт, не голоден.
- Не раб, не свободен.
- Духом суетлив, умом болен.
- Мыслями блудлив, душою беспокоен.
- Нет! - воскликнул неожиданно один из собеседников и бросил рыбку в огонь. - Она
совершенно несъедобна!
Феодул слегка приподнялся и на четвереньках осторожно начал пятиться назад. Но
сколько бы он ни пятился, костер и трое в белой, крепко пахнущей морем холстине не
отдалялись от него ни на шаг.
И встали те трое, с громом развернув за спиною сверкающие крылья, и все вокруг
вспыхнуло белоснежным светом. Тогда Феодул пал лицом вниз и зарыдал.
Тут один из ангелов чрезвычайно ловко задрал на спине Феодула рубаху и заголил тому
те части тела, что обыкновенно и страдают при порке; второй принялся охаживать Феодула
прутьями; третий же при каждом новом ударе приговаривал:
- А не лги!
- А не воруй!
- А оставь любодейные помыслы!
Феодул знай ворочался, извивался и бил о песок головой и ногами.
- Не буду я больше лгать! - клялся он слезно, и белый прибрежный песок скрипел у
него на зубах. - Не стану впредь воровать! Помыслов же любодейных от века не имел!
- Имел, имел, - сказал тот ангел, что с розгами. А третий продолжал назидание:
- В Бога веруй без лукавства и умничанья! Чти Церковь!
- Какую мне Церковь чтить, - тут же спросил Феодул, - греческую или латинскую?
Ибо желал в этом вопросе наставления, так сказать, неоспоримого, из самых первых рук.
- Хитрее Сил Небесных мнишь себя? - прикрикнул на Феодула ангел. - Какая тебе от
Бога положена - ту и чти!
И снова огрели Феодула по спине, да так, что бедняга лишь язык прикусил и более
препираться не дерзнул.
Увидев, что Феодул больше себя не выгораживает, поблажек не выторговывает, а просто
тихо плачет, отбросил ангел розги и сел рядом.
- Ну, ну, - молвил он негромко, - будет тебе, чадо. Вразумился?
- Вразу... - пролепетал Феодул.
- Отрезвел, умник? - строго вопросил другой ангел.
- Ox... - всхлипнул Феодул. Ангелы переглянулись.
- Врет небось, - вздохнул третий. Другой же, наклонившись, тихо поцеловал Феодула в
щеку и шепнул:
- Это ничего. Пусть врет.
Розовато-золотистый свет окутал Феодула, неземное блаженство разлилось по его
многострадальному телу, и он заплакал опять - какими-то новыми слезами. Когда же слезы
иссякли, увидел Феодул, что лежит на сырой палубе один-одинешенек, основательно
выпоротый розгами.
Он сел и со вздохом потер себе поясницу. Ломило везде, особенно же донимало Феодула
бедро, словно бы наколотое шилом. Что за странность!
Сплюнул Феодул на палубу - кроваво от цинги; глянул и увидел впереди, в бескрайней
водной пустыне, нечто вроде темного сгустка. Присмотревшись, Феодул понял, что это берег, и
едва не ополоумел от радости. Вскочил, нелепо взмахнув руками, и прокричал что-то
невразумительно. И тут его снова кольнуло в левое бедро, да так сильно, что Феодул визгнул.
- Беги, беги, Феодуле! - расслышал он тихий голос. - Беги, отроче!
Наклонившись, Феодул взял в пальцы заветную персону Божьей Матери, которую он с
превеликим благоговением всегда носил у себя на поясе. Желая быть услышанной, она колола
Феодула в бедро тонким крестиком, и делала это
...Закладка в соц.сетях
