Жанр: Электронное издание
Игорь ДУБОВ
ХАРОН ОБРАТНО НЕ ПЕРЕВОЗИТ
Автор выражает благодарность сотруднику ИМЛИ
АН СССР Е.Б.Ротчевской и руководителю группы
каскадеров Б.А.Кумалагову за постоянные
консультации при создании этой книги.
В самом конце лета, жнивеня месяца четвертого дня, имел приказной
дьяк Лучников Алексей Васильевич беседу с дочерью. Тяжелым был этот
разговор. Дочь выглядела взволнованной, торопилась, вспыхивала горячечным
румянцем, да и дьяк был тревожен, смотрел сумрачно, мял в кулаке бороду, а
то и закусывал, забывшись, себе ус. Неладное творилось в доме и творилось
с тех самых пор, как взят был в застенок Антип, артельщик, ставивший в
сельце дьяковы новые хоромы взамен сгоревших. Дело, по которому он пропал,
было страшным, связанным с умышлением на жизнь и здоровье государя, и
много бед могло приключиться от этого. Вот почему, хоть и была дочь резка
и непочтительна, не возражал ей дьяк, слушал внимательно и даже,
случалось, взгляд отводил.
- Хорошо, Антип молчит покуда, - говорила меж тем, сверкая глазами,
дочь. - А, не дай Бог, начнет глаголити. Тако, мол, и тако, тружаемся де у
дьяка Лучникова, еже живет в Китае на Воскресенской улице. Како тогда
бити? Что делати? Какому угоднику свечки ставити?!
- Не пужаися, Катерина, - отвечал дьяк. - Вспеем утечи. Мы же готовы,
нас врасплох не застигнут. Да и не будет он глаголати. И Гаврюшка тамо...
- Гаврюшка! - вскричала дочь, широко раскрывая глаза и качая головой.
- Неужели вы верите ему, батюшка?! Начаетеся на него?! Да вы посмотрите на
рожу его разбойничию? В глаза его поглядите! Врет он вам все. А вы его,
молодого подьячего, за стол с собою сажаете. С крылца сходите! Ладно,
никтоже не видет кроме своих!
- Что с тобой, Катерина? - пытался успокоить ее дьяк. - Что
случилося? Пошто ты на Гаврюшку взъелась-то? Али обидел он тебя? Так вы и
разговоров особно не говорили...
- Говорили - не говорили, аще обо мне речь? Об вас, батюшка, радею.
Гнати его, ката, со двора надобно и в дом не допущати. Вот что!
- Охолони, Катерина! - возмутился дьяк. - Что ты такое молвиш! Нужден
он мне. Мало ли, яко с Антипом дело повернется. Вото Гаврюшка и сгодится.
Да нежели он у пыток стоит?! На письме сидит. Распросные речи пишет. Ано
человек он верный. Потому и привечаю.
- Да уж верный! - с непонятной злобой и каким-то отчаянием продолжала
наседать дочь. - Прикормили вы его, батюшка, вот он и верный. А отворотись
- не роздумает, ножик всунет. Нынча Антипа пытает, а завтра за нами
придет?
- Не придет, - отвечал дьяк. - А еже прикормил - так что с того?
Пущай за деньги служит, коли за совесть не может. Так даже лутче, убо
понятнее, за каковую возху дергати. Вельми он нынча нужден тамо, возле
Антипа.
- Но у нас же везде камеры! - воскликнула дочь. - Почто он нам? Мы
сами все увидим.
- Катерина! - рявкнул дьяк, разом суровея. - Опомнись! Что ты себе
позволяешь?! - И добавил, тревожно оглянувшись и понизив голос: - Ты что,
Чака, нас ведь могут услышать.
Но дочь не собиралась сдаваться. - Кто это нас услышит? - с вызовом
поинтересовалась она. - Дворовые? Так ты их сегодня всех отпустил. А если
кто и остался в доме, так Мистер Томпсон давно бы предупредил. Мы в
дерьмовой ситуации, Старик! И об этом надо говорить. Кто тебе скажет, если
не я? Сперва Центр заставляет нас арендовать это дурацкое поместье и во
имя спасения каких-то мифических икон ставит всю нашу работу под удар. Мы
- Наблюдатели, историки. Наше дело: изучать и ни во что не вмешиваться. А
тут наем поместья и кража икон! Думаешь, ребята были в восторге? Пусть
даже это и вправду иконы самого Феодосия. Большая радость, когда твою
голову суют в петлю, и никто не спрашивает, согласен ли ты?! Но тебе,
видно, понравился этот стиль. Ты теперь, не советуясь ни с кем,
продолжаешь шашки с Гаврюшкой и думаешь, что это не опасно. Ты не боишься
ошибиться, Старик!
- Ну чего ты хочешь? - вопросил дьяк, из последних сил сопротивляясь
закипающему внутри гневу. - Что я его прогнал? Прямо сейчас, когда взяли
Антипа? Чем он-то нам может повредить? А представь, что Антип
раскалывается где-нибудь в сенях. Там, где нет камер. Что тогда? Это же
государево "слово и дело". И артель тогда возьмут, и нас приберут. Какая
там к черту "работа"! По тюрьмам затаскают, ты, слава Богу, законы знаешь.
Пока оправдаешься, кровью умоешься. Я, например, на дыбе и концы отдать
могу. А предупредит Гаврюшка загодя, так хоть уйти успеем.
- Я не про сейчас говорю, - не желала сдаваться дочь. - Но, может
быть, через два дня, ну хоть через неделю, когда все кончится... Этот
Гаврюшка! Я его ненавижу. Я на него смотреть не могу!
- Не смотри, - демократично согласился дьяк, незаметно переходя в
контратаку. - Сама виновата. Ты ведь даже на глаза чужим не должна
показываться. А ты - то в сенях столкнешься, то во двор выскочишь не
вовремя. Я уж не раз подмечал. Ты часом не влюбилась ли? Так это пустое
дело. Тебе с ним детей не крестить.
- Я?! - вспыхнув, возмутилась Чака. - Я в него?! Да он мне просто
отвратителен! Тьфу! - в сердцах плюнула она и, резко повернувшись, пошла
прочь.
- Ты куда это? - осведомился дьяк. - Скоро начнется. Ребята уже идут.
Чака остановилась.
- Ну ладно, ладно тебе, - примирительно сказал дьяк. - Садись.
Развяжусь я с ним! - пообещал он. - Честное слово, развяжусь. Дай только с
Антипом закончится. А там развяжусь...
Дверь скрипнула, и тяжело, так, что взвизгнули половицы, ступил через
порог, едва не задев большой белокурой головой о притолоку, Барт, в
прошлом Второй редубликатор Службы Времени, а ныне постельничий у дьяка.
Пробежал легкими танцующими шагами присланный полгода назад и уже
закончивший практику стажер Лип. Энергичный и ловкий, вошел, ястребиным
оком оглядев собравшихся и задержавшись на Чаке, "племянничек" дьяков,
толмач при Посольском приказе, Лонч.
Наспех поздоровавшись, рассаживались они у большого дубового стола,
сразу пустея глазами и напряженно вглядываясь внутренним взором в
высвечиваемую Мистером Томпсоном через вживленные в мозг импульсаторы
мрачную пустоту пыточного застенка.
Никто не тянул в эту большую, наполненную тревожным молчанием
светлицу. Мистер Томпсон, спрятанный в бездонных шатурских торфяниках
Контролирующий центр, в любое мгновение мог связать их друг с другом на
каком угодно расстоянии. Однако во всяком серьезном деле нельзя избежать
ситуаций, когда важнее всего на свете теплое плечо товарища, покрыто ли
оно рубахой, заковано в латы или обтянуто вакуум-скафандр. Наверное,
поэтому с самого начала заброски, каждый раз, когда приходила и
останавливалась под дверью, тряся клюкой, угроза, они собирались за этим
столом, впитывая друг от друга так необходимое им в эти минуты мужество.
Камера на колокольне Казанского собора выхватила и приблизила шедшего
по двору изломанного и иссеченного, но не помутившегося пока еще разумом
плотника Антипа, которого нетерпеливо подталкивал в спину кулаком с
зажатым в нем бердышом рыжебородый стражник. Еще совсем недавно рубил
Антип вместе с артелью новый, взамен сгоревшего, дом владельцу далекого
села Бускова, рубил - и горя не ведал. Но отправившись пять дней назад за
гвоздями в Москву, расхвастался по пьяному делу в "Наливках" о большой
своей дружбе с дьяволом да еще помянул неосторожно при этом великого
государя. В результате брел он теперь с выражением смертной тоски на лице
через двор Земского приказа, безуспешно пытаясь вытереть спутанными руками
выступающий на лбу холодный пот.
А в пыточной его уже ждали. Неторопливо усаживался за стол сам
наитайнейший боярин Федор Иванович Шереметев, почтительно лепился рядом,
оживленно блестя маленькими глазками, приказной дьяк Иван Ларионов,
скрючился и замер с ближнего к дыбе края знакомец Старика, подьячий
Гаврюшка. Все пока шло в точном соответствии с записью, но томила душу
нелепая, выкручивающая скулы тревога, и призрак неминуемой беды висел,
расправив крылья, над головой. То ли это было вызвано кровавыми сполохами
огня на мрачных, увешанных ремнями, цепями и кнутами стенах пыточной, то
ли виной всему был багряный цвет тюфяков на лавках и сукна на столе, но
неуютно и страшно было на этот раз сантерам, давила на сердце невнятная
тяжесть - потому и сошлись они сюда, надеясь обрести в друзьях поддержку и
спасение.
А между тем события разворачивались своим чередом. Привычно калил
клещи на жаровне палач, заученным движением вставлял перо в трубку писец,
зевал боярин; и вели вдоль высокой белой стены приказа Антипа.
Происходящее ничем не отличалось от того, что произошло здесь, в пыточной,
четвертого августа тысяча шестьсот тридцать восьмого года, когда не было в
этом времени ни Старика, ни Группы, а усадьбой вошел донельзя
поиздержавшийся государев кравчий Иван Поротов.
В тот раз Поротову повезло. Чувствуя, видать, что не в силах он
больше терпеть, откусил себе плотник на третьей пытке распухший от боли и
жажды язык и выплюнул его в ноги палачу. Не кравчего, понятно, спасал, а
товарищей. Знал, чем грозит каждому извет в ведовстве, а, главное, в
государевом деле. В тот раз все обошлось. Однако нынче могло обернуться и
по-другому. Как ни следил за Группой Мистер Томпсон, просчитывающий все на
миллион ходов вперед, как ни берег он каждого от крупного и непоправимого
вмешательства в естественный ход событий, они жили в этом мире, ходили по
улицам, встречались с людьми, и каждый их шаг вызывал тысячи мелких
изменений, вкрапливающихся в тонкую ткань уже свершившегося, вызывающих
локальные напряжения пространственно-временного континуума.
Все это было не опасно и, сглаживаясь с годами, не влияло существенно
на ход событий, но в ситуациях экстремальных хрупкое равновесие могло
нарушиться, и самый незначительный поступок способен был привести к
серьезной и необратимой флюктуации, чреватой хроноклазмом, поставить под
угрозу само существование Группы, не говоря уже о каких-то возможных
последствиях в далеком будущем. И даже мгновенная реакция Мистера
Томпсона, который через церебральные импульсаторы в коре мог мгновенно
остановить совершающего ошибку, не обеспечивала надежной гарантии от
опасных изменений.
- Поимели поместьице... - пробормотала Чака, глядя, как палач с
помощником стаскивают с обмякшего Антипа рубаху и вяжут сыромятным ремнем
за спиной руки. - На свою голову...
- Чего обсуждать, - хмуро пробурчал Барт. - Приказ - он и есть
приказ. В Центре ведь знали, что нам следом за Поротовым придется нанять
эту артель. Значит, иконы были важнее.
- Все равно страшно, - зябко передернула плечами Чака. - Розыск вон
как споро идет.
- Ну сбежать-то мы всегда успеем, - успокоил Барт. - У нас ведь все
готово.
- Слушайте лучше, - сказал Лонч. - Вот оно начинается.
- Ну что, вор, - заговорил Шереметев, откинувшись к стене и глядя на
Антипа спокойным, изучающим взглядом, - Рци ми, како тебя прозывают, чей
сын да через каво бежиш.
Судя по всему, он и не ждал ответа. Поэтому, выдержав секундную
паузу, повернулся к Гаврюшке и коротко бросил: - Чти.
Гаврюшка с виновностью уткнулся в лежащую перед ним сказку, разгладил
бумагу рукой и громким голосом закричал: - В нынешнем годе, сто сорок
седьмом, месяцы иуля в тридесятый день...
- Да тише ты! - поморщился Шереметев. - И дело давай.
Гаврюшка осекся, кивнул и, слегка развернув столбец, продолжил:
- ...довел, что пришлый человек пьяным обычаем сказывал на кабаке
богохульные, непристойные речи да молвил, властен де аз есмь со товарищи
над исчадием бездны, сатаною, и воинством ево аггельскым. И целовальник
Борзецев бил челом и рекл, что имал вор злой, волшьский болютметный умысел
на государево здравие и слался в том на отставленого сторожа Фрола
Сухорукова, да посадского человека Ивашку Митина, что де они Фролка да
Ивашка все то подлино в те поры видели и слыхали. А Фрол Сухоруков да
Ивашка Митин разспрашиваны розно, а в разспросе сказали, слыхали они де те
поносные слова, а Ивашка Митин довел к тому ж, что лба сей человек вошед
не крестил, да напився пьян лаял всякою неподобною лаею матерно. Однакот,
буди поставлен с изветчиком с очей на очи вор сеи во всем заперся, де не
ведома ему вина и речей тех мотыльных он не рекл. Вдругорядь егда поднят
бысть на пытку Федор Борзецов и с пытки рекл прежняя свои речи, что и
наперед того сказывал...
- Годи! - остановил Шереметев Гаврюшку и впился изучающе в Антипа.
Плотник под этим взглядом дернулся, переступил ногами. Потом облизал губы.
- Ну, ответствуй, - так ;е, не повышая голоса, обратился к нему
боярин, - поминал ты великаго государя? Кричал ли при том, что страха в
тебе несть, ибо за тобою, отступником, сила, пред коею сам великый
государь не устоит? Ежели ты, вор, про себя и про подручников твоих
доподлинно не скажешь и государю в том вины не принесешь, то государь
велел тебя в том пытать вдругорядь накрепко.
Антип молчал.
Шереметев, подавшись вперед, смотрел на него, словно гипнотизируя
взглядом, но потом, видно устав, приказал:
- На виску ево!
Коротконогий, с непропорционально широким туловищем палач, радостно
ощерился, показав гнилые зубы, и, цепко схватив плотника за плечо, толкнув
его к дыбе.
- Не знаю я, какой это Феодосий, - вдруг сказал Лонч, - но иконы, на
мой взгляд, средние. Им там, видно, группу внедрить - раз плюнуть.
Антипа вздернули, и затянутый в черное помощник палача ухе ступил ней
на связывающую его лодыжки веревку.
- Всыпай-ка ему пяток для начала, - приказал боярин.
Свистнул кнут.
- А-а-а! - страшным голосом взвыл Антип.
Чака, побледнев, вцепилась в подлокотники резного ганзейского стула.
- Зато как поработали! - восторженно сказал Лип, не отрываясь от
зрелища пытки. - Двадцать квадратных метров. Весь иконостас! За семь
минут! В горящей церкви!
- Нужны им, значит, эти иконы, - сказал Старик. - Вон даже Липа
прислали...
- Могли и спецгруппу прислать, - не сдавался Лонч. - Так трудно было
внедряться! И темпоратор сгорел.
- Ну, Лонч, - сказал Старик. - Ну чего об этом. Ведь сколько уже
говорено. Да разве сдал бы Поротов поместье свое кому попало?! Хоть и на
год в наем, а человека все же знать надо. Ну а если не снимать, попали б
мы при пожаре в церковь? Да ни за что! Кто б допустил чужаков добро
выносить? Пусть лучше сгорит, чем кому-то достанется! Даже вас этот отец
Зосима чуть не обшаривал... А темпоратор - что ж... В лесу еще один
есть...
Антипа уже спустили на пол и теперь отливали водой. Дьяк,
повернувшись, давал указания отжимавшему из кнута кровь палачу.
- Жаль, однако, что Мистер Томпсон запретил его убивать, - сказал
Барт. - Убить или амнезировать - было бы лучше для всех.
- Да... - мечтательно протянул Лонч. - Рубль мастеру, он это умеет...
С одного удара позвоночник перебить может.
- Да нет, Лонч, - заметил Старик. - На это ни один палач не пошел бы.
Забить без приказа - завтра же новую службу искать. Достать нам Антипа
трудно было бы. Впрочем я думал: через Гаврюшку. Но вот Мистер Томпсон
высчитал флюктуацию.
Тем временем помощник заплечною снова потянул за веревку, поднимая
Антипа повыше. Затем по команде палача всунул ему между связанных ног
бревно и взобрался на него, усиливая таким образом нагрузку на вывернутые
из суставов плечи.
- Ну что, вор, - ласково обратился к хриплому от боли плотнику
боярин. - Станешь глаголати? Ответствуй, с какова умышления грозил ты
великому государю диаволом, врем человеческим, и кто тебе в твоих
скаредных, еретических учинках помощник?
- Молчит, - с удовлетворением заметил Лонч. - У них вся артель такая.
Молчуны.
- Продолжай, - махнул палачу Шереметев.
- Постойте! - вдруг крикнула Чака. - Смотрите!
С Антипом творилось что-то неладное. Он ухе не вздрагивал под ударами
кнута, а, выгнувшись всем телом, насколько позволяла ему тяжесть в ногах,
воспаленно водил выпученными глазами по стенам и потолку, словно не
понимая, где он. Это заметил и боярин, сделав палачу знак обождать.
- Агх-а-а, - хрипел Антип, и кровавая мутная пена выступала на губах,
клочьями летела в стороны.
- Завтра. Это же завтра... - прошептал Лип. И не успел договорить.
Взгляд Антипа уперся в скорчившегося в дальнем углу Гаврюшку, и
глаза, казалось, еще больше вылезли из орбит.
- Вольные мы! - выкрикнул Антип. - Дьяку Лучникову хоромы збудовали.
Вместо сгоревших. Все! Всяко скажу! Жарко-о-о! - Он запрокинул голову и
вдруг, жутко перекосившись лицом, откусил себе язык и с захлебывающимся
воем выронил его изо рта, откуда тут же хлынул поток крови.
- О господи! - ахнула Чака, и тут же резкой болью отдался в ушах
взорвавшийся под черепом сигнал аларма. Мистер Томпсон играл общую
тревогу. Антип все-таки выдал их. Фактически, это означало провал Группы,
и изменить тут что-либо уже невозможно.
И замер посреди горницы вскочивший на ноги Барт. И Старик тяжело
дышал, обмякнув на лавке. И Липа колотила нервная дрожь.
А в самом застенке, где по беленому тесу стен метались багровые тени,
застыл обомлевший, уронивший перо на стол Гаврюшка, да навалившийся грудью
на пустой фонарь дьяк Ларионов вперился, хищно оскалясь, в суетившегося
возле Антипа палача. Торопясь остановить кровь, палач разжал ножом у
висящего без сознания Антипа зубы и, вытащив из жаровни железный крюк, не
очень ловким движением прижег им обрубок.
Один боярин не потерял спокойствия и, обернувшись к застывшему с
отвисшей челюстью Гаврюшке, потребовал: - Запиши. Диак Лучников. - И
добавил, обращаясь сразу и к палачу, и к приставу: - В железа его. Да руки
вправити не забуди. И знахоря пришлите. Нынча он нам без ползы, а до
Болота должен дожити. Ано, - он лицемерно перекрестился, - како государь
укажет.
Чака обвела комнату блуждающим взглядом. - Что же это? - жалобно
прошептала она. - Папочка, - губы ее дрожали, - что же такое получается?
Это же конец...
Стоявший рядом Лонч протянул руку и прижал ее к себе. - Не бойся,
маленькая, - ободряюще сказал он. - Мы успеем уйти. Это еще не конец. Все
в порядке.
- Смотрите, смотрите, - нетерпеливо перебил Старик. - Не
отвлекайтесь!
- Лучников, Лучников... - бормотал Шереметев. - Сице тот ли, что в
Новегороде бо? Нет, овамо Лутохин. Ано Лучникова не вспомню... Жалко,
поздно ужо. Ну да завтра найдем, куды денется... Эй, Ивашка! - крикнул он
громко. - Завтра мне доложишь - кто таков диак Лучников, да иде живеть. В
Розряде сведаеш.
- Ну вот, - необычайно спокойно сказал с застывшим лицом Старик. -
Надо собираться.
- Вот черт! - выругался Барт. - Все пропало! Чака! Ты чего?!
Чака плакала. Не в силах сдержаться, она закрыла ладонями глаза, и
только видно было, как кривятся губы, да капают на пол прозрачные капли.
- Ну-ну, - сказал Лонч. - Чего уставились?! - Он подошел к Чаке,
снова обнял ее за плечи и повел к стене, шепча что-то на ухо.
Растерянные Барт и Лип смотрели на Старика. Тот, словно бы ничего не
замечая, продолжал сидеть за столом, задумчиво глядя перед собой и
барабаня пальцами по столешнице. Губы его шевелились.
- Старик! - дернул его за рукав Барт. - Чего сидеть! Давай решать.
Что делать будем?
Старик поднял голову, оглядел Барта, Липа, Чаку с Лончем у стены.
- Что делать? - переспросил он. - Уходить, что же еще?
- А артель? - удивился Лип. - Как же артель?
- Артель? - Лонч отпустил Чаку. - Лип, мы же вчера еще решили. Я
поеду туда, рассчитаю их, объясню, в чем дело. Они успеют уйти. Давайте
собираться. Командуй, Старик!
- А чего командовать? - сказал Старик. - Ситуация - яснее некуда. Все
проверить! Хоромы должны остаться - чтоб комар носу не подточил. Через час
сбор здесь, за столом.
- Как через час! - воскликнул Лонч. - А ворота? Они же закроют
ворота! Что нам проверять?! Мы же готовились к такому повороту. Все
вылизано. Надо ехать, не медля. Ты часом не забыл, Старик, что мы лишились
основного темпоратора? Запасной, между прочим, в лесу. Очень далеко.
- Лонч! - Старик поднял глаза. - Не суетись! Рогатки начнут
выставлять самое раннее через полтора часа, как пробьют зарю. Мы успеем.
За дело!
Сгущались сумерки. Уплывало за клети багровое солнце. Стоя во дворе,
Старик смотрел, как Группа готовится к отъезду, как Лип с Бартом
выкатывают каптан и впрягают в него лошадей, как мечется по терему Чака и
таскает скудные пожитки Лонч.
Все были заняты делом. Возбужденные нависшей угрозой, они чувствовали
особую собранность и, унимая лихорадочно мчащуюся по жилам кровь,
аккуратно обшаривали все уголки и закоулки, оглядывали заранее
подготовленную поклажу, тщательно подгоняли упряжь и осматривали копыта
лошадей. Однако, рассчитывая возможные варианты, проверяя в последний раз
систему сложения и беседуя по этому поводу с Мистером Томпсоном, все они
вытеснили из своего сознания как уже абсолютно неважное и сам Земский
приказ, где лежало сейчас бесчувственное тело Антипа, и знакомца их,
молодого подьячего Гаврюшку.
А Гаврюшка между тем действовал. Сгибаясь и хоронясь в наползающей
тьме, он бесшумно крался по-над стеной длинною сруба через двор приказа,
там, где четверть часа назад двое стражников протащили под руки и швырнули
в зловонную грязь опальной тюрьмы так и не пришедшею в себя Антипа. Присев
у угла на корточки, он выждал, пока пройдет мимо, ворча и сплевывая,
охраняющий тюрьмы караул, а потом метнулся к дверям.
Подкупленный им три дня назад сторож, к счастью, не успел еще
запереть наружную дверь, и Гаврюшке не пришлось долю маячить на светлом
фоне недавно срубленных бревен. Больно стукнувшись плечом о косяк, он
мышью юркнул в притюремник. Сторож как раз только что затащил Антипа в
отдельную клеть, где положено было держать шедших по государеву делу, и
теперь укладывал его, подсовывая под голову тонкое поленце. Услышав звук
задвигаемой щеколды, сторож отпрянул от Антипа, вскочил, резко хватаясь за
нож, на ноги.
- Аз сице, аз, - хрипло проговорил Гаврюшка. - Эх, черт, беда, Фома,
нескладно како...
- Да что, что случилося? - пугаясь, вопрошал Фома, бледнея лицом.
- Ты вот убо что, Фома, - сказал Гаврюшка, проходя в чуланчик. - Ты
выйди, а? От греха. Мне доведатися надобе кое чево. Видиш, сиделец умом
ослаб, язык скусил. - Левой рукой он ловко сунул сторожу в карман
увесистую калиту. Почувствовав ее тяжесть, Фома осклабился, угодливо
закивал.
- Конечно, конечно. Тебе вся воля. Никтоже видал? - осведомился он
деловито.
- Кажись, никтоже. Ано ты тамо выстави на столе вино да индо разлей
по чаркам. Пображничати аз пришед, аще что.
- Надобе его в железа...
- Да куды ж его в железа? Мало не мертвый.
Закрыв крепкую дубовую дверь, Гаврюшка отгреб сапогом мусор и стал на
колени рядом с распростертым на полу Антипом. Найдя в кармане тряпочку,
поплевал на нее и принялся оттирать окровавленный рот.
- Вот беда, вот беда-то, - бормотал он, растирая Антипу виски.
Оглянувшись и увидев в углу бадейку с водой, он вскочил и, схватив ее,
вылил на Антипа.
Плотник зашевелился, медленно открыл глаза, уставился на Гаврюшку
тяжелым бессмысленным взглядом. Гаврюшка ждал, сидя на корточках. Наконец
Антип узнал подьячего. В глазах его появилось затравленное выражение, а на
лице отразилась мука. Из горла Антипа вырвался стон.
- Ну что же ты наделал! - воскликнул Гаврюшка с отчаянием. - Что те
ты наделал-то! Ведь вси погибли. Тераз всех споимают! Ну бысть же
сговорено, а?!
В левом глазу Антипа набухла и скатилась вбок одинокая слеза. Он
пошевелился, собираясь поднять руку - и не смог. Рука со стуком упала на
пол.
- Аз хе рече, рече зобе: вызволю. Дай срок - вызволю. Яко же ты?
Послушал каво? Митька, выжига, да? Покажи, рече, а покуда с ними возятся,
тебя на съезжую переведут. А там убо утечеш, да?
Антип замычал. Лицо его снова скривилось.
- А-а-а, - о-оо, - и-и...
- Рече, рече, аз веде. Ано ты? Ты-то? Ну что делати тепериче? Како
всех спасати? Ну, ладно, дьяка аз упрежу, вспею. А мужики? Артель-то како?
Сам глашлах, не поверят они. Еже убити, яко шиша, могут. Что же делати-то,
что делати? - тихо повторил Гаврюшка и сел на пол, безнадежно свесив
голову.
Лицо следившего за ним Антипа страдальчески сморщилось.
- Ан! Веде аз! - вдруг оживился Гаврюшка. - Аз удумал. Ты же грамоте
обучен?!
Антип утвердительно моргнул. Видно было, что силы его на исходе.
- А узнають оне твою руку?
Антип снова моргнул.
- Ты напишеш им. Аз бо свезу. Нощно. Пиши! - он уже снимал
чернильницу, вытряхивал из колпака слегка примятые листочки бумаги. Потом
вскочил, засуетился, поднял и подтащил тяжелое тело, привалил к
бревенчатой стене, сунул в негнущуюся клешню гусиное перо. Бросившись в
угол, принес кадку и, выплеснув воду, поставил ее на попа между ног
антипа.
- Пиши, - приказал он. - Пиши! Кто набольший-то у вас?
Антип замычал, делая отрицательные движения головой, руками и даже
плечами.
- Али несть? - не поверил Гаврюшка. - Ну да ладно, пиши просто: "Аз
взят по государевой справе. Бегите, ни мало не медля". Нет! - оборвал он
себя. - А ежели я попадуся? Не годится!
...Поділитися у соцмережах
