Жанр: Электронное издание
razgon
...абыл.
- Я пришел к тебе без обиды, - сказал Совинский.
Анастасия села, вполголоса попросила прощения за свою вспышку.
Кучмиенко понимающе кивнул. Молодость, а еще одиночество. Одиночество -
страшная вещь. Спасает только коллектив. Может, и он забрался сюда на
Русановку, чтобы побыть хоть короткое время с молодежью. Потому что когда
кончается работа, тогда куда? Они с академиком Карналем любят бывать вместе,
беседовать о науке, о ее дальнейшем развитии, но иногда и они расходятся,
как вот сегодня... Он бормотал на ухо Анастасии, и она не отодвигалась,
наверное, чтобы загладить свою резкость, а Кучмиенко считал, что это уже
начинают действовать чары его авторитетности и всемогущества.
Юрий привязался к Совинскому. Как будто не только Кучмиенко, но и он
слышал все, что Иван говорил Людмиле.
- Если уж не с обидой, то с чем тогда ты пришел?
- Оставь в покое Ивана, пей чай, - попыталась успокоить Юрия Людмила.
- Но ведь при конструировании вычислительных систем исходят из того,
что режим диалога с машиной считается удовлетворительным только тогда, когда
время ожидания человеком очередного ответа составляет не более десяти
секунд.
- Ты сегодня просто несносный, - отвернулась от него Людмила. Но
Совинский принял вызов.
- Для нас важно другое время, - сказал он.
- Какое именно?
- Именно то, которое перерабатывается, превращается, конденсируется,
перегоняется через наши машины. Быстрее, быстрее, быстрее! Достичь скорости
света - и тогда будет ощущение нашего бессмертия. Вот мечта и сверхзадача.
Быть со всеми. Поэтому мне, например, хочется жить не просто, а как бы сверх
задачи. Быть со всеми. С теми, кому всего труднее. С космонавтами. С
тюменскими нефтяниками. С бамовцами. А если не с ними, то чувствуешь словно
бы вину или нечто вроде этого.
Юрий замурлыкал:
- "На борьбу за права человека поднялся молодой человек". Темный ты
человек, Иван. Был темный и остался им, - продолжал он. - Время - это мы. Ем
время, пью его, как воду, сплю во времени, а оно дремлет во мне, смеюсь и
наслаждаюсь во времени, как в теплой ванне, и я доволен. Каков человек,
таково и время. Все равно что квартира. Чем больше квартира, тем
значительнее человек. Скажешь, неправда? Вот картина - она на стене. А у
тебя ни стены, ни квартиры. Ты до сих пор живешь в общежитии. Спрашивается в
задачнике Фалеева и Перышкина: чье время лучше?
Кучмиенко сановито покашлял, позвенел ложечкой о чашку.
- Позвольте вмешаться. Ты, Юрий, говоришь не то.
- Тебе жаль Совинского? Тогда зачем же ты выгнал его из фирмы?
- Я не выгонял, и фирма не моя, заруби себе на носу! У нас все
государственное. Я на своей работе государственный человек!
- А где начинается государство? С нас? А может, мы с него?
- Люди часто не знают, где они могут принести больше пользы, поэтому
нуждаются в контроле и руководстве, - поучительно произнес Кучмиенко.
- Но руковожу не я тобой, а ты мной. Поэтому да здравствует правильная
расстановка кадров! Вот Иван приехал из своего Приднепровска и заявляет, что
я не какой-то там специалист, а просто лодырь, мечтающий о лучшем будущем. И
не только я, а все мы под руководством академика Карналя и при твоем
заместительстве, товарищ Кучмиенко.
- Я тебе этого не говорил, - спокойно заметил Совинский.
- Или, может, я не отношусь к тем, кто живет от приказа до приказа, а
там ему хоть трава не расти!
- Ты умеешь работать.
Юрий откинулся на спинку стула, засмеялся.
- В таком случае идеями обмениваться не будем, материальными ценностями
- да.
- Мальчишество, - обращаясь к Анастасии, вполголоса проронил Кучмиенко.
- На что только растрачивается энергия! А между прочим, энергия каждого тоже
принадлежит государству. Теперь модны дискуссии об источниках энергии, об
экономном отношении к природным ресурсам. Кое-кто пробует запугать: мол, что
будет, когда исчерпаем всю нефть, сожжем весь уголь, спилим все леса,
опорожним газовые подземные кладовые. А я бы спросил таких запугивателей:
задумались ли вы, какие запасы энергии таятся в душе прогрессивного
человечества?
Совинский переглянулся с Анастасией, которая смешно наморщила носик,
слушая велеречивые разглагольствования Кучмиенко.
- А что, разве есть и регрессивное человечество? - спросил он.
- Не знаю, есть ли регрессивное, но прогрессивное действительно есть,
мы в этом убеждаемся ежедневно! - запальчиво ответил Кучмиенко.
- Прогрессивное человечество - это большинство, - пояснил Юрий. И
непонятно было: смеется он над отцом или говорит серьезно.
Но Совинский был в таком состоянии, когда все время ищут повода вновь и
вновь сцепиться. Он не пропустил и нового повода, сразу же повернулся к
Юрию:
- Бывает большинство умное, а бывает...
- Глупое? - ехидно уставился на него Юрий.
- Большинство складывается из нас. Каждый его составляет.
- Все, но не каждый. Я составляю, ты - нет.
- Это почему же?
- А потому, что я вкалываю, а ты сбежал. Кишка тонка, оказалось, не
вынес морально-бытовых проблем. Я выпускаю машины, а ты...
- Я бы на твоем месте отказался от подобных заявлений, - мрачно сказал
Совинский. - Подумай лучше: что ты выпускаешь? Половина продукции -
устаревшие модели. Для кого это?
Кучмиенко ринулся не столько на защиту сына, сколько самого себя.
- А государственный план! Вы что же, не знаете, что есть
государственная дисциплина? У нас тысячи рабочих, мы должны платить им
зарплату. Мы не можем...
- Не можете - откажитесь от своей должности! - резко сказал Совинский.
- Сам отказывается, других тоже агитирует! - захохотал Юрий. - Да я уже
однажды отказывался. Не от Люки, как тебе хотелось бы, - от высшего
образования. Дошел до четвертого курса и бросил.
- Мало чести, - заметил Совинский.
- А почему бросил, знаешь? Потому что "никто не хотел умирать".
Получишь диплом, поставят начальником смены или даже начальником цеха, а
через три месяца, то есть в конце квартала, с треском снимут за невыполнение
плана. Не выполнишь его из-за снабженцев, которые недодадут деталей, из-за
таких передовиков, как ты, но виноват - начальник. Я отказался! И теперь
кузнец собственной судьбы. Материальный уровень приличный, как говорит мой
отец, моральное удовлетворение тоже есть. И никакой ответственности.
- Ты бригадир, вспомни.
- А что для меня так называемое бригадирство?
- Люди становятся жалкими, когда пытаются скрывать свои слабости, -
неведомо кому тихо проговорила Анастасия. - А если они еще начинают
рисоваться своими слабостями, то перестают быть интересными.
Людмила подошла к магнитофону.
- Юка, найди что-нибудь интересное. У тебя же столько записей.
- Найду, найду. У меня страшно интересные записи. Но я хотел, чтобы
Иван сделал свое тысяча восемьсот семьдесят первое предупреждение.
Совинский пожал плечами.
- Если уж ты хочешь говорить до конца, то могу тебе сказать... Я бы на
твоем месте, с таким отношением... Просто пошел бы завтра и отказался от
бригадирства. Какой же из тебя бригадир? Да еще, наверное, и бригада
передовая. Я же знаю, что такое наладчики...
- Угадал! - обрадованно воскликнул Юрий. - Комсомольская! Как в той
песне: "Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым". И мы делаем свое
дело, а ты? Приехал нас покритиковать? Видали мы таких критиков! Спроси у
моего отца, товарища Кучмиенко. Он все знает. Я читал когда-то роман.
Называется: "Калека, не сдавайся!"
- Не читал ты такого романа, - Людмила подошла, повела его к
магнитофону, - не выдумывай, не читал.
- Ну, не читал. А роман такой есть. Кроме того, что такое бригадир? И
что такое наладчик? Теперь интегральные схемы такие тебе отпечатают, что
только меняй их, как перчатки, и все. А ты приехал... Завидуешь, что я зять
академика Карналя? Так если хочешь знать - это рабство, которое не
переборешь ничем. "А-а, это тот, что женат на дочке академика Карналя?",
"А-а, это зять академика Карналя?" Единственный выход - самому стать
академиком. Но это же, наверное, ужасная скука.
- Прекрати, - тихо сказала Людмила.
- Ну, ладно... Он все знает, я темный. Он сидит в Приднепровске и
учится разговаривать с вычислительными машинами, а я отдаю предпочтение
разговорам с женщинами.
- Не вижу особых успехов, - подала голос Анастасия.
Кучмиенко покряхтел. Он снова очутился на периферии
заинтересованностей, его вытесняли безжалостно и постоянно, вся его
значительность, которой он так гордился, слетела с него, как только он
переступил порог этой квартиры, с ним не считался даже родной сын. Он
попытался прикрикнуть на Юрия:
- Да замолчи ты!
Но Юрий уже вышел из-под контроля, и, пожалуй, не сегодня, а давно, он
был запрограммирован таким, может, еще с детства. Кроме того, тут речь шла
не о каких-то временных недоразумениях, не о делах сугубо производственных,
за которые он и в самом деле не мог отвечать в такой степени, как это
почему-то пытался ему приписать Совинский. Были и еще причины - более
глубокие, более скрытые, известные лишь троим: Юрию, Людмиле, Ивану.
Кучмиенко и Анастасия должны были довольствоваться ролью слушателей, им
выпадало разве что время от времени ронять слово-другое, которые во внимание
не принимались.
- Я женился на Люке, - словно бы сам себе громко говорил Юрий, - но
ведь она меня не любит. Она сожалеет, что отказала тогда Совинскому. Всю
жизнь будет раскаиваться и сожалеть. Анастасия, вы знаете: Иван до сих пор
любит Люку.
- Любовь никогда никого не унижала, - спокойно ответила Анастасия.
- Да, - воскликнул Юрий, - она поднимает человека, как математика. Она
помогает человеку окончательно потерять обезьяний хвост. Вопрос: как вы
относитесь к случайным половым связям?
Людмила шлепнула его по щеке.
- Замолчи! Как не стыдно!
- Прости, Юра, - сказал сконфуженно Совинский, - я не хотел...
- Ты привел Анастасию, чтобы посмотреть на выражения наших лиц, а затем
кинулся еще обливать грязью всю нашу работу. Но я не хочу быть
неблагодарным.
Людмила встревожилась не на шутку:
- Что ты хочешь сделать?
- Найму небольшой эстрадный оркестр, чтобы нам было весело.
Кучмиенко тоже встал и подошел к Юрию, сказал ему строго:
- Юрий, ты пьян.
- Он что-то задумал дурное, я его знаю, - еще больше встревожилась
Людмила. Она схватила Юрия за руки, он вырвался, нагнулся над магнитофонными
кассетами, лихорадочно перебирал их.
- Пока дышу - думаю. Я добрый. Я хороший. Кроме того, я непревзойденный
специалист по бытовой электронике. Так называемый бытовой гений. Какие
последствия моей деятельности в этой отрасли? Они наглядны и сейчас будут
вам продемонстрированы. Люка, не мешай, ты же просила поставить что-нибудь
интересненькое.
Анастасия кивнула Совинскому:
- Нам пора идти.
Совинский заколебался:
- Оставить Юру в таком состоянии?
- Если хотите, я могу вас проводить, - неожиданно вызвался Кучмиенко.
- А как же Юрий? Вы можете его оставить в таком состоянии? Наверное,
это в самом деле было бы нехорошо...
Юрий с кассетой в руке подбежал к Анастасии, обнял ее одной рукой,
заглянул в зеленоватые глаза.
- Конечно же нельзя оставлять меня в таком реактивном состоянии,
Анастасия! Хоть я и электронщик, и частично даже кибернетик, но я прежде
всего человек. А что изменила в человеке и в мире вообще кибернетика? Может,
мы стали быстрее запоминать таблицу умножения? Или дети рождаются у нас не
через девять месяцев, а через три? Или трава изменила свой цвет и растет на
камне? Или мяч, подпрыгнув в воздух, больше не падает на землю? Или какая-то
машина разрешила хотя бы одну проблему, которую еще не решил человеческий
мозг? Мудрецу отвечает молчание...
Кучмиенко потирал руки. Ну, молокосос! Ну, желторотик! Выступать против
НТР! Против прогресса! Против будущего!
- Машина разгрузила человека от второстепенных исполнительских функций,
- поучительно молвил он. - Она дает нам возможность сосредоточиться на
главном!
- А что главное? - ехидно допытывался Юрий.
- Главное - это не просто жить, а осмысливать свою жизнь, быть хозяином
труда и всей страны.
Юрий небрежно махнул рукой, снова пошел к магнитофону.
- Мы довольны собой, - бормотал он. - Мы не физики, мы лирики. Но
лирики - это трата времени, сил, средств. Я же не тратил время. Я покажу вам
кое-что. Как говорил поэт: "Я покажу тебе ужас в пригоршне пепла!"
- Юка, я тебя предупреждаю, - издалека подала голос Людмила.
Юрий не слушал никого. Говорил сам с собой.
- Вопрос: имеет ли сегодня значение маленький внутренний мир человека в
океане электроники и кибернетики? Ответ: имеет и всегда будет иметь. Если бы
даже наше общество отказалось от поддержки и обогащения внутренней жизни
каждого, то мы обогатили бы его сами. Да. Музыка? Типичное не то. Нам нужна
не музыка, а истина. Хотя, к превеликому сожалению, я уже говорил, - так
называемая истина не всегда полезна. Например, какая польза в той истине,
что у моего отца кривой нос? Или истина, которая относится к разряду
печальных: каждый год эпидемия гриппа. Спрашивается: как любить ближнего
своего, когда у него вирусы? Сейчас я хочу продемонстрировать вам плоды
своих рук. Нет ничего совершеннее человеческих рук, сказал я академику
Карналю. Но ведь это же рука обезьяны, - ответил мне академик, забывая о
том, что эта рука его кормит. А вот и так называемые плоды.
Он наконец нашел нужную кассету, поставил ее на магнитофон, отошел в
сторону, сложил руки на груди, потом подбежал к проигрывателю, поставил
пластинку, с проигрывателя зазвучала тихая музыка, с магнитофона -
неожиданные голоса Совинского и Людмилы. Сначала никто ничего не мог понять,
даже сама Людмила. Юрий торжествовал. Показывал рукой на магнитофон, мол:
слушайте, наслаждайтесь, поглядите, на что бывает способен простой бытовой
электронщик! Только Кучмиенко, который с такой настойчивостью добивался
записывания всех разговоров академика Карналя на работе и не раз хвалился
этим даже дома, кажется, начал понимать, что оно к чему, но тоже не трогался
с места, прислушивался к выкраденным голосам Людмилы и Совинского,
выкраденным коварно, тайно, преступно и теперь брошенным сюда.
Голос Людмилы. Но разве мы не говорили откровенно?
Голос Ивана. Есть откровенность окончательная.
Голос Людмилы (сквозь смех). Вы уже думаете о делах окончательных?
Может, о смерти?
Голос Ивана. Напротив. Мне кажется, что я еще совсем не жил.
Впечатление такое, будто жизнь только должна начаться, и все зависит от вас.
Голос Людмилы. От меня?
Людмила наконец стряхнула с себя оцепенение, решительно подошла к
магнитофону и выключила. Юрий спокойно включил.
- Что это означает? - спросила холодно Людмила.
Юрий не отходил от магнитофона, заслоняя его от Людмилы.
- Это, как говорят дипломаты, преамбула.
- Ты можешь все-таки объяснить? - наступала на него Людмила.
Голос Людмилы из магнитофона тоже спросил: "Вы могли бы объяснить?"
Людмила снова прорвалась к магнитофону и выключила его:
- Пойди открой, кто-то звонит!
Юрий впустил соседа. Тот забегал глазами вокруг, съеженно нацелился на
стул.
- Кажется, я пришел вовремя.
- Ты создан своими родителями именно для того, чтобы появляться
некстати, - недовольно заметил Юрий.
- Но в зоопарке утонул слон!
- Хотя ты и "замечательный", но так называемую норму уже выпил.
- Кто же устанавливает норму? - полюбопытствовал сосед.
- Тот, кто наливает. Бери рюмку, выпивай и айда отсюда.
Людмила встала на защиту.
- Почему ты его прогоняешь? Пусть человек посидит с нами. Он ничего не
ел.
Но Юрий уперся:
- Нет, садиться он не будет. Стоя, не глядя и до дна. Как там говорят в
Приднепровске?..
- При чем тут Приднепровск? - удивился сосед.
- А при том, что там живет вот этот товарищ Совинский, а товарищ
Совинский - рабочий класс. Дошло?
- Я тоже рабочий класс, - засмеялся сосед. - Вон и товарищ Кучмиенко
подтвердит.
Кучмиенко нахмурился, даже как бы отвернулся от танцовщика. До чего уже
дошло! Какой-то чуть ли не низкопробный пьянчуга ссылается на его авторитет!
- Юрий, ты бы прекратил всю эту комедию! - строго прикрикнул он.
- А что за комедия? Вот мой друг Иван утверждает, что человек, чтобы не
попасть в зависимость от созданных им самим машин, должен стать самоцелью и
самоценностью.
- Го-го-го! - захохотал сосед, успевший уже опрокинуть рюмочку. - А как
же тогда мои танцы? Я живу не ради себя, а ради танцев.
- А ходить умеешь? - спросил неожиданно Юрий.
- Ну?
- Так иди знаешь куда!
Он вытолкал соседа, запер за ним дверь, снова пошел к магнитофону.
Людмила попыталась его остановить. Кучмиенко пришел ей на помощь.
- Эта игра становится неприличной, Юрий.
- А я не играю, - пьяно заявил Юрий. - Я начинаю бороться. Жить и
умереть в борьбе - это смысл жизни целых поколений.
- С кем же ты борешься? - спросил Совинский. - С нами, что ли?
- С так называемыми условностями. Я хочу их одолеть!
Он снова включил магнитофон, никто не догадался снять кассету и
спрятать или попросту выбросить за окно. Снова было то же.
Голос Ивана. Людмила, я должен наконец... Не могу больше молчать...
Голос Людмилы. Но я же сказала... Мы никогда не молчали...
Голос Ивана. Я не о том. Все это были просто разговоры. Без особого
значения. Но теперь я должен вам сказать...
Голос Людмилы. Должен? Так торжественно?
Людмила потеряла малейшую надежду повлиять на Юрия, теперь она
обращалась к Кучмиенко, он обязан был помочь.
- Вы слышите? Что это такое?
- Бытовая электроника, - спокойно пояснил Юрий.
- Это подлость! - воскликнула Людмила. - Подлость и позор!
- Так называемая, ты забыла добавить.
А голоса продолжали звучать.
Голос Людмилы. Я боюсь торжественного тона.
Голос Ивана. Вы просто не хотите меня слушать.
- А что, если я начну раздеваться? - неожиданно спросила неведомо у
кого Анастасия, но то ли ее не услышали, то ли просто не поверили...
Голос Людмилы. Но я же слушаю.
Голос Ивана. Я давно должен был сказать... но... не умел... но сегодня
так... я хотел бы сказать только тебе, но при всех...
(Звучит странный звук, подозрительно похожий на всхлипывания.)
Анастасия дернула воротник блузки. На это никто не обратил внимания. В
комнате было душно, можно расстегнуть блузку. Но Анастасия не просто
расстегивала блузку, она почти рвала пуговицы, делала это демонстративно, с
вызовом, и никто этого не замечал.
Голос Людмилы. Что с нами?
Голос Ивана. Я люблю вас.
- Ты прекратишь это? - бросилась Людмила на Юрия.
- Теперь это утеряло какой-либо практический интерес, - спокойно
ответил тот с кривой ухмылкой.
Голос Людмилы. Не надо говорить об этом, Иван. Мы друзья.
Голос Ивана. Я догадывался... Но не сказать... Вы должны знать: никогда
я не полюблю больше никого.
- А как же Анастасия с ее красивыми ногами? - спросил Юрий и только тут
заметил, что делает Анастасия. - Ну черт! По-моему, это так называемый
стриптиз. Я прекращаю спектакль! Все!
Он выключил магнитофон, быстро снял кассету, попробовал спрятать ее, но
Людмила вырвала ее из рук. Кучмиенко пришел ей на помощь.
- Я уничтожу эту мерзость. Позор, Юрий, просто позор.
Иван неуклюже наклонился, поднял оторванную Анастасией пуговицу,
удивленно спросил:
- Неужели вы бы смогли?
- А он мог? Он мог раздевать ваши души? Творцы прогресса! А об обычном
человеческом благородстве забыли! Самые сложные машины не могут лишить
человечество порядочности и благородства, иначе, иначе...
Юрий заглянул за спину Ивана, словно бы боялся пропустить хотя бы одно
слово Анастасии.
- Черт подери, а здорово это у вас вышло! Ты привел Анастасию, чтобы
посмотреть на выражения наших лиц? Теперь она устроила маленькое раздевание,
чтобы еще раз полюбоваться выражениями наших лиц... Чтобы прекратить это
удовольствие, я лучше уйду!
Кучмиенко преградил ему дорогу:
- Куда? Никуда ты не пойдешь! Слышишь? Ты должен дать нам ответ!
Юрий легко оттолкнул отца, выскочил в коридор, загремел по ступенькам
лестницы. Кучмиенко беспомощно развел руками.
- Ненормальный! Не иначе, ему сделали какую-то прививку! Просто
возмутительно, до чего распустился! По я с ним еще поговорю! Я этого так не
оставлю! Людочка, успокойся! Все образуется. Он еще попросит у тебя
прощения. На коленях! Не иначе как на коленях!
Людмила, прислонившись к стене, тихо плакала. Анастасия подошла к ней,
погладила по щеке. Иван переминался с ноги на ногу с виноватым видом.
- Успокойся, Людмилка, - попросил он несмело, - по-дурному все как-то
вышло.
- Я ничего не знала.
- Разве я тебя обвиняю?
- Он устроил это электронное подслушивание тайком. Сегодня впервые
прокрутил... Два года прятал...
Воцарилась та общая растерянность, которая возникает тогда, когда все
чувствуют себя виноватыми. Каждый ждал упреков, каждый был виноват уж тем,
что стал свидетелем сцены унизительной и, прямо сказать, позорной. Кучмиенко
должен бы ждать упреков Людмилы - это ведь его сын только что повел себя так
недостойно. Он со страхом ждал, что вспомнятся ему и те записи разговоров
Карналя на работе, и загадочные "параметры", - может, эта именно с ними
сконтактировался Юрий, устроив подслушивание разговора между Людмилой и
Совинским. Людмила чувствовала себя виноватой перед Иваном, и не потому, что
выбрала не его, а Юрия, - потому что не сумела защитить честь Ивана, а
вместе с тем и свою. В свою очередь Людмила могла бы обвинять Совинского в
том, что он взбаламутил ее тихую и, может, даже счастливую жизнь, неведомо
откуда появившись и сразу же обрушив на Юрия обвинения чуть ли не в
государственных масштабах. Вот и вывел его из себя, в нем проснулось
прежнее, то, с чем она, Людмила, так успешно боролась вот уже два года. Он
вспомнил об этой проклятой кассете, о которой, может, и забыл давно, и вот
такая неприятность. Хуже всех было Анастасии. Случайно оказалась она здесь,
случайный для всех человек, случайно стала свидетелем такого, о чем люди
никогда не хотят сообщать посторонним. Теперь она была уже как бы и сама
виновата и в то же время бессильна чем-либо помочь. Анастасия просто не
могла себе представить, что же теперь будет, как им всем себя вести, а
прежде всего ей самой? Молча уйти, не мешая этим несчастным людям? Не
годится. Утешать Людмилу? Что-то говорить? А что? Накинуться на Кучмиенко?
Кто она такая и что ей за дело? Доконать Совинского, заявив, что она не
хочет с ним больше знаться после всего, что тут слышала? Но ведь он и без
того несчастен! Правда, он не был до конца искренним с нею. Он сказал:
пойдем к моим лучшим друзьям. Действительно, лучшим, даже больше. Она этого
не знала. Как не знала и того, что Людмила - дочка академика Карналя, а Юрий
- сын Кучмиенко. В один вечер столько нежданного и негаданного!
Кучмиенко, наконец поняв, что про обвинения все забыли, не стал долее
ждать. Его долг, как старшего, самого опытного и, в конце концов, самого
авторитетного, велел ему овладеть ситуацией и проявить ту надлежащую
твердость и рассудительность, которую мог проявить только такой человек, как
он, и никто другой из присутствующих.
Он подошел к Людмиле, молча взял ее под руку, повел к креслу, усадил,
спокойно сказал:
- Так будет лучше. Успокойся, Людмилочка. Увидишь, он прибежит, станет
просить у тебя прощения. У тебя и у всех нас. И целовать тебе руку... Он
прекрасно воспитан. Ты же знаешь. Он прибежит, как послушный песик.
Послушный и ласковый. И все будет прилично. Самым приличным образом...
Вспышка... Молодость... Как это теперь говорят: стрессы.
- Неврастения, - подсказал Совинский.
- Разве люди должны так жить? - с болью в голосе спросила Анастасия.
Совинский отодвинулся в самую густую тень на балконе, был неуместно
массивен и, как бы это сказать, слишком телесный для напряженного
настроения, которое держалось буквально на паутинке и ежеминутно угрожало
взрывом.
- Наверное, не так, но и так же, - глухо произнес он. - Я наговорил ему
сегодня много глупостей. Порядочные люди делают это иначе, обращают против
самих себя, а такие глупые, как я, мигом ищут ближнего, чтобы огреть его по
голове. А человек не может так сразу все воспринимать даже тогда, когда ты
говоришь ему только правду. Он возмущается, оправдывается, протестует.
Попробуй зацепи меня. Я тоже повел бы себя, может, не лучше Юрия!
- Нет, не так должны жить люди! - упрямо повторила Анастасия.
И тут впервые за весь вечер зазвонил телефон. Он до сих пор молчал,
никто и не вспомнил о его существовании, и, когда прозвучал звонок среди
тишины, все подумали что это звонят у входа. Иван ринулся отворять, но
Людмила его опередила, схватила телефонную трубку.
- Он? - спросил Кучмиенко, подходя к ней. - Дай я поговорю с ним.
- Он, - ответила Людмила, кладя трубку.
- Что он сказал?
- Сказал, что на Русановке множество телефонов-автоматов и ни одной
общественной уборной.
- Его манера, - не смог скрыть удовольствия Кучмиенко, - всегда шутит.
Анастасию передернуло от этих слов. Она не могла понять людей, которые
на работе могут быть совершенно серьезными, а все свободное время пытаются
заполнить шуточками и остротами сомнительного качества. Изо всех сил корчат
из себя развеселых мальчиков, точно эстрадные конферансье, не замечая
противоестественности такого состояния, ибо в человеке все привлекательно
только тогда, ко
...Закладка в соц.сетях
