stivens1

страница №10

...ашли?
Капитан промолчал.
— То-то и оно! — пожав плечами, сказал Хьюиш. Дэвис снова
принялся вышагивать.
— Ходите, как часовой, пока не посинеете, все равно
лучше ничего не придумаете,— торжествующе объявил Хьюиш.
Наступило короткое молчание. Капитана, точно на качелях,
кидало до головокружения из одной крайности в другую — от согласия
к отказу.
— Но все-таки,— сказал он, вдруг останавливаясь,— сможете
вы это сделать? И вообще можно это сделать? Это... это ведь не
легко.
— Если мне удастся подойти к нему на двадцать футов,
считайте, что дело в шляпе, и тут уж не теряйтесь,— ответил Хьюиш
с абсолютной уверенностью.
— Да откуда вы знаете? — вырвался у капитана сдавленный
крик. — Ах вы, бестия, вы, наверно, проделывали это раньше?
— Это уже мое личное дело,— отрезал Хьюиш.— Я не из
болтливых.
Капитана затрясло от омерзения. И может быть, капитан бросился
бы на Хьюиша, оторвал от пола, снова бросил оземь и таскал бы его
по каюте с исступлением, которое было бы отчасти оправданно.
Но миг был упущен, бесплодный кризис оставил капитана без сил.
На карту ставилось так много: с одной стороны — жемчуг, с другой
— нищета и позор. Десять лет сборов жемчуга! Воображение Дэвиса
перенесло его в другую, новую жизнь для него и его семьи.
Местожительством их станет теперь Лондон — против Портленда в
штате Мэн. Он видел, как его мальчики шагают в школьной процессии в
форменной одежде, их ведет младший учитель и читает по дороге
большую книгу. Дэвисы поселились в загородном доме на две семьи; на
воротах надпись "Розовый уголок". Сам он сидит в кресле, стоящем на
гравиевой дорожке, курит сигарету, в петлице у него голубая
ленточка Ордена Подвязки, — он победитель, победитель, победивший
самого себя, обстоятельства и злоумышленных банкиров. Дэвис видел
гостиную с красными портьерами и раковинами на каминной полке, а
сам он —о восхитительная непоследовательность видений! — мешает
грог у стола красного дерева перед отходом ко сну.
На этом месте видений "Фараллона" сделала одно из тех
необъяснимых движений, которые (даже на судне, стоящем на якоре, и
даже в самый глубокий штиль) напоминают о непостоянстве жидкостей,
и Дэвис вдруг опять очутился в каюг-компании. Неистовый солнечный
свет прорывался в щели, осаждая ее со всех сторон, а клерк в весьма
беззаботной позе ждал его решения.
Капитан снова принялся ходить. Он жаждал осуществления своих
грез, как лошадь, которая ржет, завидев воду; жажда эта сжигала его
нутро. Сейчас единственным препятствием был Этуотер, который
оскорбил его в первую же минуту знакомства. Геррику Дэвис отдаст
всю его долю жемчуга, он настоит на этом. Хыоиш, конечно, будет
противиться, но капитан подавит его сопротивление,— он уже
превозносил себя за это до небес. Сам ведь он не собирается пускать
в ход серную кислоту, но Хьюишу он не нянька. Жаль, что так приходится,
но в конце концов...
Ему снова представились его мальчики в школьной процессии, в
форме, которая издавна казалась ему такой аристократической... В
груди у него с новой силой забушевало сжигавшее его пламя
невыносимого позора, пережитого накануне.
— Делайте как хотите! — хрипло сказал он.
— Эх, я так и знал, что вы поломаетесь, да согласитесь,—
сказал Хыоиш.— Теперь за письмо. Вот вам бумага, перо и чернила.
Садитесь, я буду диктовать.
Капитан покорно сел, взял перо и беспомощно посмотрел на
бумагу, потом перевел взгляд на Хьюиша. Качели качнулись в другую
сторону — глаза его подернулись влагой.
— Страшное это дело,— сказал он, передернувшись всем телом.
— Да, не цветочки собирать,— отозвался Хьюиш.— Макайте
перо. "Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру. Сэр..." — начал он
диктовать.
— Откуда вы знаете, что его зовут Вильям Джон? — спросил
Дэвис.
— Видел на упаковочном ящике. Написали?
— Нет,— ответил Дэвис.— Еще один вопрос: что именно мы
будем писать?
— А-а, мать честная! — раздраженно воскликнул Хьюиш.— Да
что вы за человек такой? Я, я буду вам говорить, что писать, это
уж моя забота, а вы сделайте такое снисхождение, пишите, черт
возьми! "Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру.. Сэр..."—повторил он.

Капитан наконец начал почти бессознательно водить пером, и
диктовка продолжалась:
— "С чувством стыда и искреннего раскаяния обращаюсь к вам
после оскорбительных явлений вчерашнего вечера. Наш м-р Геррик
покинул судно и несомненно сообщил вам содержание наших надежд.
Нечего и говорить, мы их больше не питаем: судьба объявила нам
войну, и мы склоняем голову. Уважая ваше полное право мне не
доверять, я не осмеливаюсь надеяться на одолжение личной встречи,
но, чтобы положить конец позиции, равномерно неприятной для всех, я
уполномочил моего друга и компаньона м-ра Джи Эл Хьюиша изложить
вам мои предположения, которые благодаря скромности заслуживают
вашего всестороннего внимания. М-р Джи Эл Хьюиш полностью
обезоружен и — клянусь богом! — будет держать руки над
головой по мере своего приближения. Остаюсь ваш преданный слуга
Джон Дэвис".
Хьюиш, посмеиваясь, перечел письмо с невинной радостью
дилетанта, сложил его, потом развернул несколько раз и снова
сложил, желая продлить удовольствие. Тем временем Дэвис сидел
неподвижно, мрачно насупившись.
Неожиданно он вскочил. Казалось, он совершенно потерял голову.
— Нет! — завопил он.— Нет, невозможно! Это уже слишком,
нам не избежать проклятия. Бог такого ни за что не простит!
— Не простит — и не надо,— возразил Хьюиш пронзительным от
гнева голосом.— Вы уже давным-давно прокляты за "Морского
скитальца", сами говорили. Ну, так будете прокляты еще разок, и
заткнитесь!
Капитан посмотрел на него потухшим взглядом.
— Нет, — умолял он, — не надо, дружище! Не делайте
этого.
— Ладно,— оборвал его Хьюиш.—Говорю вам в последний раз.
Хотите — идите, хотите — оставайтесь. Я все равно отправлюсь
туда, чтобы плеснуть этому гаду в глаза серной кислоты. Останетесь
здесь—я пойду один. Черномазые, наверно, меня прихлопнут, вот
тогда будете знать! Но так или иначе, а я больше не желаю слушать
ваше идиотское слюнявое нытье, зарубите это себе на носу!
Капитан выслушал все молча, только мигнул и с усилием глотнул.
Голос памяти призрачным эхом повторил ему то, что сам он когда-то,
казалось сто лет назад, говорил Геррику.
— Ну, давайте сюда ваш револьвер! — скомандовал
Хьюиш.— Я сам проверю, чтоб все было в порядке. Помните — шесть
выстрелов, и ни одного зря.
Капитан замедленным движением, как в кошмарном сне, выложил
револьвер на стол. Хьюиш протер патроны и смазал барабан.
Время близилось к полудню, не было ни малейшего ветерка, жара
сделалась почти невыносимой, когда эти двое появились на палубе,
послали в шлюпку гребцов, а потом заняли свои места. Белая рубаха
на конце весла служила флагом перемирия, и по их приказанию
матросы, дабы шлюпку успе-. ли заметить с берега, принялись грести
необычайно медленно.
Раскаленный остров трепетал перед их глазами; многочисленные
медно-красные солнца, не больше шестипенсовиков, плясали на
поверхности лагуны и слепили их. От песка, от воды, даже от шлюпки
исходил нестерпимо яркий блеск. Но оттого, что вдаль они могли
глядеть только сильно прищурившись, изобилие света словно
превратилось в зловещую предгрозовую тьму.
Капитан взялся за это страшное дело по разным причинам, но
менее всего движимый желанием, чтобы экспедиция завершилась
успешно. Суеверию подвластны все люди, а такими невежественными,
грубыми натурами, как капитан Дэвис, оно правит безраздельно. На
убийство он был готов, но ужас перед снадобьем в пузырьке затмевал
все, и ему казалось, что рвутся последние нити, связывающие его с
богом, Шлюпка несла его навстречу проклятию, осуждению навечно; он
покорился и молча прощался с тем лучшим, что в нем было.
Хьюиш, сидевший рядом, пребывал, однако, в весьма приподнятом
настроении, которое отчасти было напускным. Как ни был он храбр, мы
бы сказали — храбростью мелкого хищника, ему все время требовалось
подбадривать себя интонациями собственного голоса, оскорблять все,
достойное уважения, бросать вызов всему значительному, требовалось
лезть вон из кожи, чтобы перейродить ирода в какой-то отчаянной
браваде перед самим собой.
— Ну и жарища, мать честная! — говорил он.— Адова жарища.
Ничего себе, подходящий денек, чтобы окочуриться! Слушайте,
ведь чертовски забавно быть укокошенным в такой день. Я бы
предпочел загнуться в холодное морозное утро, а вы? (Поет.) "Мы
водим, водим хоровод холодным зимним утром". Честное слово, я не
вспоминал эту песню лет этак десять. Я ее пел, бывало, в школе
в Хэкни, Хэкни Уик. (Поет.)
"Портной, он делает вот так, он делает вот так". (Снова говорит.)
Чушь собачья! Ну, а что вы думаете насчет будущего? Что вам
больше по нраву: райские чаепития либо адское пламя?

— Заткнитесь! — ответил капитан.
— Нет, я правда хочу знать,— настаивал Хьюиш,— это для
нас с вами очень важно, старина. Практическое руководство к
действию. Нас с вами через десять минут могут укокошить: одного
отправят в рай, другого в ад. Вот отменная будет шутка, если вы
возьмете и вынырнете с улыбочкой из-за облаков, и ангел вас
встретит с бутылкой виски с содовой под крылышком. "Хэлло,—
говорите вы,— давайте ее сюда, я с удовольствием".
Капитан застонал. Пока Хьюиш храбрился и кривлялся, спутник
его был погружен в молитву. О чем он молился? Бог знает. Однако из
глубины его противоречивой, неразумной, взбудораженной души потоком
изливалась молитва, несуразная, как он сам, но прямая и суровая,
как смерть, как приговор.
— "Ты видишь мя, господи..." — продолжал Хьюиш.—
Помнится, так было написано в моей Библии. И Библию помню, все-то
там про Аминадава' и прочих людишек. Да, господи!— обратился он к
небу.— Сейчас у тебя глаза на лоб полезут, обещаю тебе!
Капитан рванулся к нему.
— Без богохульства! — закричал он.— Я не потерплю богохульства
у себя в шлюпке!
— Ладно, кэп,— отозвался Хьюиш.— Как вам угодно. Какую
закажете новую тему: дождемер, громоотвод или музыкальные
стаканы? Любой разговор наготове: суньте монету в щель и... Эй! Вон
они! —закричал он вдруг.— Ну, теперь или никогда! Что он,
стрелять, что ли, собирается?
И плюгавенький Хьюиш выпрямился, принял настороженную лихую
позу и вперил взгляд в противника.
Но капитан приподнялся, и глаза его вылезли из орбит.
— Что это такое? — воскликнул он.
— Где? — вопросил Хьюиш.
— Вон те анафемские штуки,— запинаясь, проговорил капитан.

1 Библия, I книга Царств.

На берегу и в самом деле возникло что-то странное. Из рощи
позади корабельной статуи показались Геррик и Этуотер, вооруженные
винчестерами, а по обе стороны от них солнце сверкало на двух
металлических предметах. Они занимали место голов на туловищах
загадочных существ, которые передвигались, как люди, но лиц у них
не было. Дэвису в его взвинченном состоянии почудилось, будто его
мистические опасения стали явью, и Тофет' изрыгает демонов.
Но Хьюиш ни на минуту не был введен в заблуждение.
— Да это водолазные шлемы, олух вы этакий! Не видите, что
ли?
— И впрямь шлемы,— выдохнул Дэвис.— А зачем? А-а, понимаю,
вместо брони.
— А я что вам говорил? — сказал Хьюиш.— В точности Давид
и Голиаф.
Два туземца (ибо именно они были наряжены в столь оригинальные
доспехи) разошлись в стороны и потом улеглись в тени на крайних
флангах. Даже теперь, когда загадка разъяснилась, Дэвис все еще в
смятении не сводил глаз со шлемов, на которых играло солнце, на
момент забыл, но потом опять с улыбкой облегчения вспомнил
объяснение загадки.
Этуотер скрылся в роще, а Геррик с винтовкой под мышкой
направился к пирсу один.
Примерно на полпути он замедлил шаг и окликнул шлюпку:
— Что вам надо?
— Это я скажу мистеру Этуотеру,— ответил Хьюиш, проворно
ступая на трап.— А не вам, потому что вы подхалим и ябеда. Вот,
передайте ему письмо, держите и проваливайте ко всем чертям.
— Дэвис, тут без подвоха? — спросил Геррик.
Дэвис задрал подбородок, бросил искоса быстрый взгляд на
Геррика и снова отвернулся, но не произнес ни слова. В глазах его
заметно было волнение, но была ли причиной тому ненависть или страх
— Геррик угадать не мог.
— Хорошо,— сказал он наконец,— передам.— Он провел
ногой черту на досках причала.— Пока я не вернусь с ответом,
дальше этой черты не заходить.
Он направился туда, где, прислонившись к дереву, стоял
Этуотер, и вручил письмо. Этуотер быстро пробежал его.
— Что это означает? — спросил он, передавая письмо
Геррику.— Вероломство?
— О да, не сомневаюсь! — ответил Геррик.
— Что ж, пусть идет сюда. Даром, что ли, я фаталист. Велите
ему подойти, но соблюдать благоразумие.

Геррик пошел назад. Клерк с Дэвисом ждали его на середине
пирса...
— Можете идти, Хьюиш,— сказал Геррик.— Но он предупреждает—
никаких фокусов.
Хьюиш живо двинулся вперед и остановился, дойдя до Геррика.

Согласно Библии, место на юге Иерусалима, где приносили
жертвы.

— Где он там? — спросил он, и, к удивлению Геррика, его
мелкое невыразительное личико вдруг вспыхнуло и опять побледнело.
— Прямо и вперед,— кивнув, ответил Геррик.— Подымайте-ка
руки вверх.
Клерк повернулся и стремительно сделал шаг к статуе, словно
желая принести какие-то молитвы, потом глубоко вздохнул и поднял
руки.
Как это часто бывает у людей невзрачной наружности, руки у
Хьюиша были непропорционально длинные и широкие, особенно в кисти,
поэтому маленький пузырек без труда уместился в его объемистом
кула'ке. В следующую минуту он шагал к своей цели.
Геррик тронулся было за ним. Но шум позади испугал его, он
обернулся и увидел, что Дэвис уже передвинулся до статуи. Дэвис
пробирался, пригнувшись, приоткрыв рот, как загипнотизированный
следует за гипнотизером. Всякие естественные человеческие
соображения, даже просто боязнь за свою жизнь — всё поглотило
захлестывающее животное любопытство.
— Стойте! — крикнул Геррик, наводя на него винчестер.—
Дэвис, что вы делаете? Вам-то не велено двигаться.
Дэвис автоматически повиновался и обратил на Геррика до ужаса
бессмысленный взгляд.
— Станьте спиной к статуе, слышите? Живо! — продолжал
Геррик.
Капитан перевел дух, отступил, прижался спиной к статуе и тут
же снова устремил глаза вслед Хьюишу.
Как раз в этом месте в песке образовалась ложбина, а дальше,
как продолжение этой ложбины, в глубь кокосовой рощи уходила
просека, которую прямые лучи полуденного солнца освещали с
немилосердной яркостью. В самом конце просеки в тени виднелась
высокая фигура Этуотера, прислонившегося к дереву, и туда-то,
подняв руки, утопая в песке, с трудом ковылял клерк.
Слепящий блеск вокруг подчеркивал и преувеличивал невзрачность
Хьюиша; он казался не опаснее щенка, задумавшего брать штурмом
цитадель.
— Стоп, мистер Хювиш! Достаточно! — крикнул Этуотер.— С
этого расстояния, причем не опуская рук, вы прелестно можете
ознакомить меня с планами вашего командира.
Расстояние между ними составляло каких-нибудь футов сорок;
Хьюиш измерил его на глазок и тихо выругался. Он совсем уже
выдохся, пока тащился по глубокому песку; руки у него затекли от
неестественного положения. В правом кулаке он держал наготове
пузырек, и, когда он заговорил, сердце его прыгало и голос
прерывался.
— Мистер Этуотер,— начал он,— если у вас была когда-нибудь
родная матушка...
— Могу вас на этот счет успокоить,— прервал его Этуотер,—
была, и я позволю себе предложить, чтобы впредь в нашей
беседе ее имя не упоминалось. Следует, пожалуй, вас предупредить,
что патетикой меня не проймешь.
— Прошу прощения, сэр, если я злоупотребил вашими
чувствами,— угодливо проговорил клерк, съеживаясь и делая
незаметно шаг вперед.— По крайности, сэр, вам меня никогда не
убедить, будто вы не настоящий джентльмен —
джентльмена я сразу распознаю, поэтому без колебаний предаю себя
вашему милостивому вниманию. Мне, конечно, нелегко... Ведь
нелегко признать, что ты побежден, нелегко прийти и просить о
милосердии.
— Еще бы, когда, обернись все по-иному, весь остров мог бы
стать вашей собственностью,— закончил Этуотер.— Вполне понимаю
ваши чувства.
— Видит бог, мистер Этуотер,— проговорил клерк,— вы
меня строго судите, и судите несправедливо! "Ты видишь мя,
господи!" — так было написано у меня в Библии... Эту
надпись сделал мой отец собственной рукой на чистом переднем
листе...
— Очень сожалею, что еще раз вынужден прервать вас,—
вставил Этуотер,— по-моему, вы сейчас находитесь несколько ближе
ко мне, чем раньше, а это не входит в нашу сделку Осмелюсь
предложить вам отступить на два-три шага и там остаться.

При этом предложении, которое опрокидывало все расчеты Хьюиша,
из глаз его глянул дьявол, и Этуотер мгновенно что-то заподозрил.
Он нахмурился, устремил задумчивый взгляд на стоящего перед ним
замухрышку и начал быстро соображать, зачем ему понадобилось
подкрадываться ближе. Еще секунда — и он приложил винтовку к
плечу.
— Извольте разжать пальцы, шире, шире, растопырь пальцы,
мерзавец, брось, что ты там держишь! — загремел Этуотер, когда
уверенность его и гнев созрели одновременно.
И тут неукротимый Хьюиш решил бросить пузырек, а Этуотер почти
в тот же самый момент спустил курок. Между двумя их движениями едва
ли прошла секунда, но она оказалась решающей в пользу человека с
винчестером: пузырек еще был в руке у Хьюиша, когда пуля раздробила
и руку и пузырек. Жидкость выплеснулась на Хьюиша, какое-то
мгновение несчастный терпел муки ада, визжа, как сумасшедший, затем
вторая, более милосердная, пуля повергла его наземь мертвым
Все произошло молниеносно. Не успел Геррик обернуться, не
успел Дэвис в ужасе вскрикнуть, как клерк уже лежал на песке,
разбросав руки, дергаясь в конвульсиях.
Этуотер подбежал к трупу, нагнулся, разглядывая его, потом
тронул пальцем каплю жидкости, и лицо его побелело и стало
жестоким.
Дэвис так и не двинулся с места; он стоял, как пригвожденный к
статуе, вцепившись в нее руками позади себя, наклонившись вперед.
Этуотер не спеша повернулся и прицелился в него.
— Дэвис! — крикнул он, и голос его зазвучал, как труба.—
Даю вам шестьдесят секунд, чтобы уладить свои дела с богом!
Дэвис взглянул на него и как будто очнулся. Он и не думал о
том, чтобы защищаться, он не потянулся за револьвером. С
раздувающимися ноздрями он выпрямился, чтобы встретить смерть
достойно.
— Сдается мне, не стоит его тревожить,— сказал он.— Если
сообразить, зачем я сюда пожаловал, пожалуй, лучше будет просто
закрыть лицо.
Этуотер выстрелил — жертва непроизвольно дернулась, и над
самой головой Дэвиса возникла черная дыра, пятнающая белизну
статуи. Страшная пауза, затем еще выстрел, удар и резкий визг пули
о дерево. На этот раз капитан почувствовал, как пуля просвистела
мимо щеки. Третий выстрел, и одно ухо у него окрасилось кровью. А
из-за винтовки, точно краснокожий, скалился Этуотер.
Дэвис понял теперь, какую роль ему отвели в жестокой игре.
Трижды его коснулась смерть, и ему предстояло испить чашу еще семь
раз, прежде чем его отправят на тот свет. Он поднял руку.
— Стойте! — крикнул он.— Я беру ваши шестьдесят
секунд!
— Отлично! — ответил Этуотер.
Капитан крепко, как ребенок, зажмурил глаза и поднял кверху
руки смешным и в то же время трагическим жестом.
— Господи, христа ради позаботься о моих ребятишках...— И,
помолчав, с запинкой: — Христа ради, аминь...
Он открыл глаза и посмотрел прямо в дуло. Губы его задрожали.
— Только не мучайте меня долго! — умоляюще попросил он.
— И это вся ваша молитва? — спросил Этуотер, и голое его
странно зазвенел.
— Пожалуй, что да,— сказал Дэвис.
— Да? — повторил Этуотер, ставя винтовку прикладом на
песок.— Вы кончили? Вы свели счеты с богом? Ибо со мной вы уже
свели. Идите и не грешите больше, многогрешный отец семейства. И
помните: какое бы зло вы ни причинили другим, господь покарает за
это сторицей ваших невинных младенцев.
Несчастный Дэвис, шатаясь, сделал несколько шагов вперед, упал
на колени, взмахнул руками и рухнул в обмороке.
Когда он опять пришел в себя, голова его лежала на руке
Этуотера, а рядом стоял один из туземцев с ведром воды, из которого
его недавний палач обмывал ему лицо. Капитан разом вспомнил об
ужасных событиях, снова увидел мертвого Хьюиша, снова ему
почудилось, что он шатается на краю провала в беспредельную
вечность. Трясущимися руками он ухватился за человека, которого
хотел убить, и закричал, как дитя, мучимое кошмарами:
— О-о, простит ли меня господь? О-о-о, что мне делать, чтобы
спастись?
"Да,— подумал Этуотер,— вот истинно раскаявшийся".

ГЛАВА 12. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

Очень ярким, жарким, красивым, очень ветреным днем, две недели
спустя после описанных событий на острове и месяц спустя после
того, как над этой историей о трех людях поднялся занавес, на
берегу лагуны можно было видеть человека, который молился, стоя на
коленях. Группа пальм отделяла его от деревни, и с того места, где
он стоял, видно было лишь одно творение человеческих рук,
нарушающее безлюдный простор,— "Фараллона". Стоянка ее была
перенесена: теперь она покачивалась на якоре милях, в двух от
берега, ближе к наветренной стороне, посредине лагуны.

Шумные пассаты неистовствовали по всему острову, ближайшие к
берегу пальмы трещали и насвистывали при каждом сильном порыве. Те,
что подальше, издавали низкий, басовый звук, подобный городскому
гулу. И все же любой другой менее погруженный в себя человек
услыхал бы еще доносившийся из деревни более резкий звук
человеческого голоса, перекрывавший рев ветра.
В деревне кипела работа. Этуотер, обнаженный до пояса,
принимал в ней самое деятельное участие, отдавал приказания пятерым
канакам, подбадривал их. Судя по его оживленному голосу и по их
более оживленным, чем обычно, стараниям, можно было заключить, что
всю эту суматоху вызвало какое-то непредвиденное и радостное
событие. К тому же на флагштоке развевался Юнион Джек'.

1 Флаг Британской империи.

Однако молящийся не слышал людских голосов и продолжал
настойчиво, со рвением возносить молитву к богу. Голос его то
возвышался, то падал, лицо то становилось просветленным, то
искажалось выражением набожности и страха попеременно.
А тем временем, невидимо для его закрытых глаз, по направлению
к далекой заброшенной "Фараллоне" продвигался ялик, на котором
можно было разглядеть Геррика. Достигнув "Фараллоны", он перебрался
на судно, ненадолго заглянул в надстройку, оттуда перешел на бак и
наконец исчез в главном люке. Куда бы он ни заходил, всюду
появлялись хвосты дыма, и едва он успел спуститься обратно в ялик и
оттолкнуться от борта, как из шхуны начало вырываться пламя. Шхуна
весело пылала: керосина не пожалели да и бушующие пассаты раздували
пожар. Оказавшись на середине обратного пути, Геррик оглянулся и
увидел, что "Фараллона" по самые стеньги объята прыгающими языками
огня; за яликом по лагуне гнались массивные клубы дыма.
По расчетам Геррика, через час вода должна была сомкнуться над
краденым судном.
Случилось так, что пока ялик весьма проворно несся по ветру, а
сам Геррик не отрывал взгляда от шхуны, следя за тем, как
разгорается пожар, ялик занесло в залив к северу от пальмового
мыса. И тут Геррик сразу заметил Дэвиса, погруженного в молитву. У
него вырвалось восклицание. Испытывая досаду и в то же время
посмеиваясь, он взялся за руль, повернул ялик к берегу и пристал
футах в двадцати от Дэвиса, ничего не видевшего и не слышавшего.
Взяв фалинь в руку, Геррик вышел на берег, приблизился к
молящемуся и встал около него. Но по-прежнему нескончаемо текла
несвязная, многословная молитва. Невозможно было долго подслушивать
мольбы, однако Геррик все-таки стоял и слушал со смешанным чувством
жалости и насмешки Но когда наконец начало встречаться его имя в
соединении с хвалебными эпитетами, он не выдержал и положил руку
капитану на плечо.
— Простите, что прерываю ваше увлекательное занятие,—
сказал он,— я прошу вас взглянуть на "Фараллону".
Капитан с трудом поднялся и, тяжело дыша, уставился на Геррика
чуть ли не со страхом.
— Мистер Геррик, нельзя так пугать людей! Я и без того не в
себе с той поры, как... — Он не окончил фразы.— Что вы сказали?
Ах да, "Фараллона".— И он апатично посмотрел вдаль.
— Да,— сказал Геррик,— вон как она полыхает! Можете сами
догадаться, каковы новости.
— Наверно, "Тринити Холл",— сказал капитан.
— Именно,— ответил Геррик,— замечена полчаса назад,
быстро приближается.
— Ну и что, какое это имеет значение? — со вздохом вымолвил
капитан.
— Ну полно, оставьте, это же чистая неблагодарность! —
воскликнул Геррик.
— Может, и так,—задумчиво ответил капитан,—вам не
понять, как я на это смотрю, только я с большей охотой остался бы
тут, на острове. Я обрел здесь покой, покой в вере. Да, сдается
мне, этот остров как раз под стать Джону Дэвису.
— Ну и вздор! — воскликнул Геррик.— Что с вами? Как раз,
когда все оборачивается в вашу пользу: "Фараллона"
уничтожена, команда пристроена, впереди счастливая жизнь для вашей
семьи и для вас самого; вы, можно сказать, баловень Этуотера, его
любимый раскаявшийся грешник!..
— Не надо, мистер Геррик, не говорите так,—мягко остановил
его капитан,—вы же знаете: он между нами разницы не делает. Но
почему, почему вы не хотите присоединиться к нам? Почему не прийти
к Христу, и тогда все мы когда-нибудь встретимся в прекрасном
царстве божием. Только одно и нужно сказать: "Господи, я верю,
помоги мне, неверующему!" И он примет вас в свои объятия. Уж я-то
знаю. Я сам был грешником!