Жанр: Электронное издание
Troe_sutok_nord-osta
...да ка-ак крикнет — все лежат.
— В Греция тоже.
— Что тоже?
— Все будет. Надо хотеть.
— С тобой захочешь. Небось обдерешь за услугу.
— Ноу, ноу! — Кастикос энергично замотал головой. — Нет деньги.
Дружба. Понимай? Мы будем други. Ты — бизнес, я — бизнес, вместе богатость
Греция...
— Для меня дружба — первое дело, — обрадовался Гошка. — Понимаешь?
Он поморщился, вспомнив, что валюта, которую собирается прихватить с
собой, не вся его. Чтобы проглотить застрявшую в горле тоску, хлебнул из
стакана. И подумал, что только по дружбе, без платы, дело ненадежное.
— Вот ты, — сказал, ткнув пальцем в Доктопулоса, — получишь двести, а
вы оба — по сотняке. Дайте-ка ваши пропуска.
— Зачем? — насторожился Кастикос.
— Туго ты, брат, соображаешь. В нашем деле это снижает проценты,
заруби на своем длинном носу.
— Соображать — твой дело. Ты рисковать.
— А ты не рискуешь?
— Я ухожу, ты остаюсь.
Как ни пьян был Гошка, а все же заметил, что Кастикос вдруг
переменился, то был подобострастен, а то стал настороженно-хитроватым,
что-то прикидывающим. По привычке, выработанной общением с иностранцами,
решил, что тот просто набивает цену.
— Не поскуплюсь. А вот насчет риска... Я должен быть уверен, что ты
тоже готов. Один за всех, все за одного. Равенство. Понятно?..
— Понятно, — засмеялся Кастикос и похлопал Гошку по плечу.
— А если непонятно, то надо — зад об зад и кто дальше прыгнет. У нас
равенство. — Он показал на окно и недобро усмехнулся. — Во всем равенство.
Так-то, дорогой греческий товарищ. Давай пропуск и своим барбосам скажи,
чтоб выкладывали.
Он взял протянутые греками картонки в пластмассовой обертке,
развернул веером, как карты, подул на них и выдернул одну.
— Скажи, пожалуйста, за такую фитюльку — четыреста тугриков.
С пропуском в руке Гошка обошел стол, поднял под мышки совсем
обмякшего Доктопулоса, поправил на нем галстук.
— Скажи, там, на фотографии, в твоем паспорте, который сейчас у
пограничников, ты на себя похож?
— Похож, похож, — ответил за него Кастикос.
— Красавец! — Он прислонил грека к стене и встал рядом.
— А мы похожи?
— Похожи, похожи! — Кастикос вскочил с места, забегал по комнате,
что-то возбужденно начал объяснять своим приятелям.
— Значит, так, уточняю задачу, — сказал Гошка. — Мы меняемся одеждой,
и вы двое поведете меня на судно, на своего «Тритона», как пьяного. Вместо
него. Пограничники, конечно, ни черта не заметят, поскольку я как он и
поскольку ночь и такой ветрище. Вы доставите меня в каюту и будете
сторожить, чтобы кто из команды не застукал раньше времени. Потом в каюту
придут пограничники проверять паспорта. Мы будем сидеть и пить, чтобы рожи
наши были ни на что не похожи. Я будто совсем пьян, а вы — еще ничего,
будете разговаривать. И улыбайтесь. Ты, Кастикос, поднесешь пограничнику.
Он откажется, а ты обижайся, про дружбу говори. Тогда быстро из каюты
выкатятся. Я их знаю: пограничники угощений боятся как черт ладана...
Доктопулос отвалился от стенки и заговорил что-то, размахивая руками.
— Он мало понимает русски, — сказал Кастикос. — Он боится.
— Чего бояться, чего? — забеспокоился Гошка. — Выспишься тут, завтра
скажешь — пьяный был. Пригласил я тебя к себе, напоил, а что дальше — не
помнишь. Свалишь все на меня, и отправят тебя домой первым же пароходом.
Риску никакого.
— Деньга, — сказал Доктопулос.
— Фирма на расходы не поскупится. — Гошка вытряс карманы, отсчитал
двести рублей.
— Еще.
Гошка посмотрел на Кастикоса. Тот, будто ничего не слышал, царапал
вилкой скатерть.
— На, грабь. — Он кинул через стол несколько червонцев.
Доктопулос разгладил их, накрыл широкой ладонью.
— Еще...
— Черт черномазый!
Гошка пометался глазами, затравленно оглядываясь, кинулся к Вериному
столику, достал коробочку, выложил на стол золотое кольцо — давний подарок
матери. Когда грек черными пальцами сцапал кольцо, в Гошке шевельнулось
что-то похожее на жалость. Но он отогнал это чувство. «Простит Верунчик,
все простит...»
— Ясас, — сказал Кастикос, поднимая рюмку и улыбаясь во весь рот. —
Ваше здоровье. Эндакси...
У дверей нерешительно тренькнул звонок. Гошка вздрогнул, на цыпочках
пошел в прихожую.
— Кто? — спросил он, когда звонок затрещал второй раз.
— Вера дома?
— Счас, минуту. — Вбежал в комнату, схватил со стола черную бутылку с
недопитым коньяком, пару рюмок и плотно закрыл за собой дверь в комнату.
На лестничной клетке стоял знакомый прапорщик в зеленой фуражке,
виновато улыбался, теребил маленький букетик алых гвоздик.
— Верунчик ушла ночевать к подруге, — сказал Гошка, многозначительно
стукая рюмками о бутылку. — Велела нам выпить за ее здоровье.
— У вас гости? — спросил прапорщик.
— Свои... собрались.
— Почему же Вера ушла?
— Я ее сам попросил.
— Чтобы она не увидела ваших друзей?
— Не дай бог, вы с Веркой поженитесь, — сказал Гошка, все еще
позванивая рюмками. — Вдвоем вы меня до смерти завоспитываете.
— Вера знает, кто у вас?
— Давайте лучше выпьем. Коньяк — во всем городе не найдешь.
— Мне на службу, — сухо сказал прапорщик.
До Гошки вдруг дошло, что служба его в том и состоит, чтобы следить,
как бы кто незаконно не переступил границу у пирса.
— Кто же уходит в норд-ост?
Гошка трезвел, и лицо его, и пальцы рук холодели от испуга.
— Уходят.
— «Тритон»?
— «Тритон», — сказал прапорщик, внимательно посмотрев на Гошку. И
повернулся, и неторопливо пошел по лестнице, помахивая гвоздиками на
длинных гибких стеблях.
Гошка почувствовал себя, как в тот раз, когда его выгоняли с судна.
Только в тыщу раз хуже. Тогда он еще не верил в безвозвратность. Теперь
знал: выхода нет. Он был в мышеловке. Как ни притворяйся пьяным, этот
контролер узнает. Гошка представил, как его выволакивают с судна. Вспомнил
сразу все свои грехи — таксиста, брошенного на берегу, журналы с
«веселыми» картинками, Верино кольцо, отданное греку, и ему стало до слез
жаль себя. Но жалость тут же странно перекувырнулась, превратилась во
что-то раздражающе злое, застлавшее глаза багровой мутью.
— А-а! — закричал он и, прыгнув, изо всей силы ударил темной бутылкой
по зеленой фуражке.
Прапорщик обмяк, словно из него разом вынули все кости, и рухнул на
ступени. Торопясь и задыхаясь, Гошка стащил его по лестнице, засунул за
старый запыленный сундук.
— А ну раздевайся! — крикнул Доктопулосу, вбегая в комнату. И
выругался грубо и длинно.
Он торопливо натянул чуть тесноватую в плечах куртку грека, выставил
на стол еще бутылку водки.
— Пей, спи, делай что хочешь, но сиди тут...
Кастикос и Франгистас стояли у стены, с интересом смотрели, как Гошка
мечется по комнате, сует в карманы все подряд из шкафа, из туалетного
столика под зеркалом.
— Пошли. Задача ясна? — Он нервно засмеялся, подхватил греков под
руки, как лучших приятелей, и потащил их к двери.
— Эндакси, — удовлетворенно сказал Кастикос. — Все, порядок... это...
На лестнице Гошка подпрыгнул, ударил кулаком по лампочке, потом в
полной темноте нащупал замочную скважину, стараясь унять нервную дрожь в
руках, вставил ключ и запер дверь на два оборота...
X
— ...Разрешите обратиться по личному вопросу?
Начальник пограничного КПП полковник Демин поднял голову, увидел в
дверях старшину второй роты.
— Посоветуйте, в какой цвет красить стены в казарме?
— Разве это личный вопрос?
— Так спор вышел, товарищ полковник. Некоторые наши офицеры говорят:
казарма есть казарма, — ничего лишнего. Но ведь это дом солдатский. Я
книжку одну читал, там говорится, что от цвета зависит настроение.
— Вот и красьте, раз читали.
— Да-а, — растерянно сказал старшина. — А потом вы скажете: не КПП, а
балаган, каждое подразделение — в свой цвет.
— Может, и скажу, — согласился Демин. И улыбнулся: — Ладно, посмотрю.
Он снова пододвинул бумаги, над которыми работал до прихода старшины,
но через минуту отложил ручку: вопрос о казарме — солдатском доме — все
висел перед ним, поворачивался разными гранями.
Что это такое — казарма? Как-то Демин заглянул в толковый словарь и
ужаснулся: «казарменный» — это «неуклюжий, грубый...». Прошлое жило в
семантике слов. Хотя казарма давно уже стала просто общежитием, где живут
здоровые, добродушные, остроумные парни, отличающиеся от всех остальных
особой дисциплинированностью и еще готовностью в любой момент выступить с
оружием в руках на защиту Родины.
Вот тогда-то он впервые и задумался о круге своих обязанностей. Есть
ли рамки у этого круга? Решил, что нет, потому что подчиненных интересует
все. А вслед за этим встал другой вопрос: что главнее в его работе —
организация непосредственной службы или, может, воспитание людей, тех, кто
несет эту службу?..
Прежде такие вопросы не вставали перед ним. Но потом — возраст
сказался или опыт — Демин все больше осознавал исключительную роль
армейской службы для воспитания молодежи.
Как это вышло, что армейская служба — труднейший и издавна не слишком
почитаемый период в жизни людей — приобрела благородные свойства школы,
школы мужества? Оздоровляющей и физически и морально.
В давние времена сама жизнь с ее опасностями заставляла мужчину
становиться мужчиной. Физическая слабость, робость, нерешительность,
отсутствие выдержки и терпения — все это считалось стыдным для мужчины.
Теперь идет по улице хлипкий паренек в женской косыночке на плечах и не
стыдится, нервничает, как избалованная дамочка, по каждому пустяку и не
краснеет. «Феминизация» — пишет «Литературная газета». Это не феминизация
— сплошное безобразие — женоподобные мужчины и мужеподобные женщины.
Говорят: времена меняются, теперь сила проявляется не в игре мышц, а в
шевелении мозгов. Врут! Какое шевеление мозгов у тех хлюпиков в цветастых
кофточках, что топчутся на брусчатке улиц? Ни поспорить по-мужски, ни даже
подраться. Разве что в спину ударить.
Где теперь учат мужественности? В школе одни учительницы. В вузах вся
цель жизни — отметка в зачетке. В спортивных клубах? Но там сплошь
рекордомания, поиски исключительности, что-то вроде выставочных залов для
будущих чемпионов... Вот и получается, что едва ли не единственный,
поистине массовый институт морального и физического оздоровления —
армейская служба. Особенно заметно это по санчасти. В первые месяцы
молодые солдаты бегают туда чуть ли не ежедневно. На втором году в
санчасть не ходят. Куда же деваются болезни, хилость, трепет за свое
здоровье?..
В дверь постучали.
— «Тритон» заявил срочный отход, — доложил дежурный, не переступая
порога.
— Опасно.
— Разъясняли. Настаивает.
Демин пожал плечами:
— Оформляйте.
Он встал, походил по кабинету, занятый своими мыслями. Потом вышел в
коридор и толкнул дверь в соседнюю комнату. Здесь за широким столом,
заваленным газетами и журналами, сидел заместитель начальника КПП по
политической части подполковник Андреев, торопливо писал. Увидев Демина,
привстал, не откладывая ручку: не раз бывало, что начальник заглядывал и
выходил, занятый своими думами.
— Что домой не идете? — спросил Андреев.
— Не идется. — Демин стоял, покачиваясь с пяток на носки, высокий,
угловатый. — Скажи, комиссар, как думаешь, при коммунизме армия будет?
— Зачем? — засмеялся Андреев, выходя из-за стола.
— Лишние расходы?
— Конечно.
— А сколько сейчас государство тратит на спорт?
— Вот вы о чем, — догадался замполит. — Может, что и будет, но не
армия же.
— Ну... почти. Только без школы мужества не обойтись. Захиреют мужики
в теплом гнездышке из благ, которые принесет научно-техническая революция.
— Почему они должны захиреть?
— Уже теперь хиреют. У моего соседа лоботряс жениться собрался. Как
есть Митрофанушка. Так и заявляет: не хочу в институт, жениться хочу. А
ведь рубля в свой жизни не заработал. В колхоз осенью поехал, через два
дня вернулся — простыл, видите ли. Глава семьи. Тьфу! Привык, все даром
дается, думает, так всю жизнь будет...
— Н-да, больной вопрос.
— Уже теперь больной. Вспомни, и у нас появлялись Митрофанушки. А
какими они увольнялись?
— Н-да, любопытно, — улыбнулся Андреев. Его все больше занимал этот
разговор.
— А сколько их будет при коммунизме, когда каждому по потребностям?
— Но от каждого по способностям.
— А кто определит эти способности? Он сам? А если он искренне
убежден, что не может? Кто-то ведь должен помочь ему поверить в себя, в
свои силы?
— Школа, наверное.
— Может, и школа. Только не такая, как теперь. Или какая-либо вторая
ступень школы, где будут одни подростки, или юноши, или уже парни. Школа
мужества. И будет всеобщая повинность, как сейчас воинская. И непременно
должна быть дисциплина, чтобы каждый осознал ее необходимость в жизни.
Заставить человека поверить в себя, это и при коммунизме часто будет
связано с ломкой характера...
— Любопытно.
— Все атрибуты армии. Только что вместо автоматов, может, пуки со
стрелами да гантели, эспандеры всякие...
На столе глухо загудел телефон. Андреев взял трубку, послушал в
задумчивости и зажал микрофон рукой.
— Прапорщика Соловьева просят. Из милиции.
— Так позовите.
— Он три часа, как уехал. В милицию...
— Вот тебе и «домой», — сказал Демин.
— Найдется. Не иголка.
— Рабочий в порту на час опоздает — по всему городу ищут, а тут
пограничник целых три часа неизвестно где.
Демин повернулся и крикнул в полураскрытую дверь дежурного по КПП.
— Где прапорщик Соловьев?
— В милиции, товарищ полковник. С разрешения товарища подполковника я
ему машину давал. — Дежурный аккуратно отогнул рукав, посмотрел на часы. —
Три часа и семнадцать минут назад.
— Шофера сюда!
Шофер дежурного «газика» рядовой Евстигнеев, важно-медлительный, как
все шоферы, смотрел на офицеров наивно-удивленными глазами и вертел в
руках какую-то мелкую деталь.
— Вы ездили с прапорщиком Соловьевым?
— Так точно.
— Куда вы его отвезли?
— В милицию, товарищ полковник.
— До самых дверей?
— Никак нет. Он на углу сошел, велел обратно ехать.
Офицеры переглянулись.
— Не верю. Кто другой, только не Соловьев.
— А ну поехали, — сказал Демин и решительно пошел к двери.
Они мчались по ночным улицам, не слыша шума мотора: ветер выл и
скрипел во всех щелях, как сотня тормозящих поездов. На набережной, там,
где к ней спускался тенистый бульвар, машина остановилась.
— Вот здесь. Он туда пошел, вверх, по правой стороне.
Демин прошел несколько вдоль темных спящих окон и остановился, поняв
бесцельность такого поиска. Вернулся в машину, посидел в задумчивости.
— У него тут девушка живет, — сказал Евстигнеев.
— Где?
— На этом бульваре.
— Откуда ты знаешь?
Шофер пожал плечами.
— Может, у Головкина спросить?..
Таможенного инспектора Головкина Демин нашел на «Тритоне» — оформлял
отход судна.
— Ясно — у нее, — сказал он, узнав, в чем дело. — От такой девушки я
бы тоже не ушел.
Демин покачал головой.
— Ему надо быть на службе.
— Сейчас?
— На этом же «Тритоне». Пришлось других посылать.
— Я с вами, — решительно сказал Головкин.
Через полчаса они гуськом входили в тихий и темный подъезд. Светя
фонариком, поднялись по лестнице, позвонили у дверей. Никто не отозвался.
Под ногами хрустели осколки стекол. Пахло чистыми половиками и залежалой
пылью.
— Фантастика, — сказал Головкин. — Чтобы и Верунчика не было?..
— Кого?
— Веру так зовут, девушку эту. Чтобы она дома не ночевала? Хоть дверь
ломай.
— Милицию надо, понятых — длинная история.
— Давайте позвоним директору музея?
— Зачем?
— Может, скажет что? Она там работает...
Разбуженный звонком, директор музея долго кашлял в трубку.
— Это на нее непохоже, — сказал он хрипло. — Может, Корниенко знает?
Вчера они весь вечер вдвоем крутились.
Цепочка грозила растянуться до бесконечности. Но пока она не
замкнулась в кольцо, по ней следовало идти, ибо другого пути не было.
— Где живет этот Корниенко?
— Не «этот», а «эта», женщина, стало быть. — В трубке снова
прерывисто захрипело, и непонятно было, кашляет директор или смеется. —
Она рядом со мной живет. Приезжайте, я покажу.
Машина проползла по улицам, гудящим как органные трубы, на окраину
города, где в голых, еще не загороженных тополями новостройках у моря
ветер был особенно силен. Директор вышел сразу, видимо, ждал у окна. Молча
втиснулся на заднее сиденье, прижав Головкина грузным телом, по-хозяйски
махнул рукой, показывая вдоль улицы. И уже через два квартала похлопал
шофера по плечу.
— Погодите, я один, — предложил он, вылезая из машины. — Переполошите
людей в фуражках-то.
Ждать пришлось недолго. Из подъезда выглянула девушка, осмотрелась
испуганно и побежала к «газику». Она нырнула в машину и заоглядывалась в
темноте.
— Что случилось, что? — беспокойно спрашивала Вера.
— Пока ничего особенного, — сухо сказал Демин, грузно, всем телом
поворачиваясь на переднем сиденье. — Прапорщик Соловьев не вышел на
службу, чего с ним никогда не бывало. Дома его нет — звонили. Думали, у
вас, — заперто.
— Как заперто? Братик дома.
— С Соловьевым вы когда виделись?
Вера замерла. Слышно было, как часто она дышит в темноте.
— Вы его любите? — спросил Демин, не дождавшись ответа. И испугался,
что она расплачется, добавил торопливо: — Конечно, любите. Когда не любят
— не стесняются.
— Отвезите меня домой. А? Пожалуйста, — сказала Вера таким
обессиленным голосом, словно только что села передохнуть после дальней и
трудной дороги...
Снова поднялись по темной лестнице, хрустящей осколками стекла. Вера
дрожала так, что Демин боялся отойти от нее: вдруг упадет в обморок. Она
коротко позвонила и принялась судорожно рыться в сумочке, отыскивая ключ.
Дверь оказалась запертой на цепочку.
— Бра-атик! — жалобно позвала Вера.
Из черной дверной щели тянуло прогорклым табачным дымом, чем-то
кислым.
— Можно, мы оборвем цепочку? — спросил Демин. И, не дожидаясь ответа,
нажал плечом. Цепочка лязгнула железными челюстями и не поддалась.
Головкин разбежался от стены и ударил, как тараном. В прихожей что-то
хрюкнуло по-поросячьи, хлестнуло по стене. Он вбежал в комнату, включил
свет и увидел на белой постели черную изломанную фигуру незнакомого
человека.
В дверях испуганно вскрикнула Вера:
— Кто это?
Она пошла вокруг стола, ни к чему не притрагиваясь, с ужасом
рассматривая грязные тарелки и пустые водочные бутылки.
— По-моему, это матрос с «Тритона». Там трое не явились к отходу, —
сказал Головкин, близко рассматривая спящего. Он принялся выворачивать у
него карманы. На белое покрывало посыпались драхмы, лиры, наши червонцы. —
Пьяный в стельку.
— У него должен быть пропуск.
— Нет пропуска.
Демин почувствовал знакомое напряжение, какое всегда приходило к нему
в тревожные минуты.
— Поищите хорошенько.
Дверь хлопнула, и на пороге появился шофер «газика».
— Вот, цветы, — сказал он, протягивая гвоздики, повисшие на сломанных
длинных стебельках. — Нашел на лестнице.
Вера взяла их, расправила на ладони и заплакала.
— Он... приходил...
— Надо осмотреть лестницу, подъезд и вокруг...
Демин шагнул на темную лестничную площадку, оставив дверь открытой.
Вера стояла у стены, сердце ее ныло ожиданием чего-то неведомого и
страшного. И вздрогнула, услышав взволнованные голоса на лестнице и
громкий голос этого вроде бы такого невозмутимого полковника.
— Машину скорее! Быстро в госпиталь!..
Сбежав по лестнице, она увидела на полу возле ларя белое в свете
фонарика лицо прапорщика Соловьева, пестрое от темных пятен застывшей
крови. И засуетилась, расстегивая шинель, отталкивая руки Демина,
пытавшегося помочь ей. Припала к холодной груди, но ничего не услышала,
кроме своего дыхания. И заплакала навзрыд, по-бабьи.
— Пусти-ка. — Демин наклонился, послушал. — Живой. Давайте вынесем на
воздух.
И удивился, как легко эта маленькая и вроде бы совсем слабая девушка
подняла тяжелое тело.
Вера первая влезла в машину, приняла Соловьева и замерла, положив его
голову себе на колени.
— Оставайтесь дома.
— Нет, нет! — Она замотала головой так решительно, что Демин не стал
повторять предложение. Отошел, почувствовал вдруг, как что-то
болезненно-печальное обожгло сердце.
Он подождал, пока машина выехала из-под арки, и повернулся к
Головкину.
— Надо найти пропуск.
— Нету, товарищ полковник. Все обыскал.
— Если нету, вы понимаете?
Головкин не успел ничего ответить. Под аркой послышался шум машины, и
во двор лихо въехала милицейская «Волга». Из нее вышли милиционер и двое в
штатском.
— Вот это встреча! — воскликнул один из них, и Демин узнал голос
своего давнего знакомого, подполковника Сорокина. — Мы за Братиком, а тут
почти что брат родной...
— Слушай, — перебил его Демин, — давай твою машину, срочно нужно.
Головкин тебе все расскажет...
Пока мчались по набережной, полковник все ловил взглядом промежутки
между домами, пытался разобраться в мелькании портовых огней. На открытых
местах машина шла юзом: водяная пыль, перехлестывая через парапет,
леденела на асфальте.
С трудом открыв дверь КПП, он неловко перехватил ручку и не удержал,
выпустил. Дверь больно ударила в спину.
— Где «Тритон»? — спросил Демин у выбежавшего навстречу дежурного.
— Ушел. Все в порядке.
— В порядке? Трое не явились к отходу.
— Так точно. Все оформлено, как полагается.
— ...И у одного из них выкрали документы.
— Все три паспорта у нас, товарищ полковник.
— А если был четвертый?..
Он решительно шагнул в дежурную комнату, остановился у макета порта.
— Где теперь «Тритон»?
— Прошел вот эти посты, — показал дежурный.
До конца косы оставалось меньше мили. А там — буй, поворот и море на
все четыре стороны, нейтральные воды.
— Звоните в Инфлот. Срочное радио на судно. Приказ — лечь в дрейф.
Он снял другую трубку, связался с командиром морской пограничной
части.
— Выход? — переспросили его. — В норд-ост?
— Да, в норд-ост!..
Потянулись томительные минуты ожидания. Демину показалось, что прошло
не меньше получаса, прежде чем на столе затрещал телефон. Звонили из
Инфлота.
— Радио на «Тритон» дали? Остановили судно? — торопливо спросил он.
— Не успели, — ответил спокойный голос.
— Что значит не успели?
Сердце упало. Догонять и останавливать иностранное судно в
нейтральных водах — совсем не одно и то же, что возле берега, где
распоряжения властей — закон.
— То и значит. Сам остановился. На мели сидит.
— На мели?
В трубке коротко засмеялись.
— На косу их выбросило. Помощи просят. Греки же...
Он облегченно опустился на стул, снял фуражку, положил ее прямо на
модельки судов, прижатых к полоскам причалов, и, подняв голову, увидел
настороженно застывшего в дверях замполита.
— Хорошо, что вы тут. Грека к косе прибило. Сейчас туда пойдут
спасатели. Займись, комиссар.
И устало поднялся, тяжело переступая, прошел мимо часового у дверей
КПП, остановился на высоком крыльце. На горной хребтине висела прозрачная
в рассвете облачная борода, таяла. Мороз сковывал взрытую землю под
тополями. Ветер выл в проводах, сухо стучал оледенелыми ветками. Но был он
уже не такой осатанело-порывистый, как вчера вечером. Это могло означать
только одно: норд-ост умирал, как по расписанию, «отработав» свое
минимальное время — трое суток. А без норд-оста любой мороз не трагедия.
Набережные, причалы, корабли в порту не превратятся в айсберги.
За его спиной громко хлопнула дверь.
— Товарищ полковник!.. Из лесного порта звонили... Не явившиеся к
отходу находятся в проходной.
— Двое?
— Нет, трое. Пьяные.
— Ага, стало быть, был-таки четвертый, — удовлетворенно сказал Демин.
И вдруг подумал с тревогой: «А если был и пятый?» И успокоился: «Все равно
судно не уйдет».
Он еще оглянулся, внимательно поглядел в темную даль. На голых пирсах
что-то гремело и топало, словно там без перерыва работали все краны,
лебедки, компрессоры. Качались и вздрагивали далекие и близкие огни над
портом, над утонувшим в темноте морем. И трудно было разобрать, которые из
них — на том судне, что бьется теперь об отмель, все глубже всасываясь в
цепкий песок. В этом мерцающем созвездии огней Демин разглядел несколько
подвижных, скользящих, как спутники в небе. Это шли спасатели.
__________________________________________________________________________
Искатель 4, № 94, 1976: Фантастика, приключения. Приложение к
журналу ЦК ВЛКСМ «Вокруг света». — М.: Молодая гвардия, 1976.
Тираж 200 000 экз.
Художники Н. Гришин, Г. Сударев, Ю. Макаров
Цена 20 коп.
Редакционная коллегия А. Г. Адамов, А. П. Казанцев, А. В. Никонов,
А. А. Нодия, В. М. Чичков
Редакторы выпуска О. Соколов, В. Рыбин
Художественный редактор Т. Прокудина
Технический редактор А. Бугрова
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 22.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Закладка в соц.сетях
