Жанр: Электронное издание
Владимир РЫБИН
ТРОЕ СУТОК НОРД-ОСТА
Повесть
Рисунки Юрия Макарова
________________________________________________________________
ОГЛАВЛЕНИЕ:
I II III IV V VI VII VIII IX X
________________________________________________________________
I
По календарю была еще зима, а люди ходили, распахнув полы плащей.
Солнце заливало морскую даль ослепительным светом, и даже горы,
окаймлявшие бухту, дымились от этого, совсем не зимнего, зноя. Между
горами, где был вход в бухту, стояло сплошное прожекторное сияние, словно
там было не море, а огромное, до небес, зеркало.
Подполковник Сорокин снял фуражку, вытер ладонью вспотевший лоб и так
пошел с непокрытой головой вдоль длинного парапета набережной.
Это была его странность — ходить пешком. Каждый раз к приезду
Сорокина на вокзал подавалась машина, но он отправлял свой чемоданчик с
шофером и налегке шел через весь город.
— Для моциона, — говорил он, когда начальник горотдела милиции при
встрече укоризненно качал головой. — Ты молодой, тебе не понять. Чем
больше лет, тем больше надо ходить — закон.
Но главное, что водило его по улицам, заставляло останавливаться на
каждом углу, была ПАМЯТЬ.
Нет ничего больнее боли памяти. Человек, улыбавшийся на операционном
столе, содрогается, вспоминая операцию. Люди, встававшие с гранатами на
пути вражеских танков, не переносят лязга даже мирных тракторов. Это будит
память, возвращает самые страшные мгновения жизни.
Кто-то сказал: «Не возвращайся на пепелище. Жизнь часто приходится
начинать сначала, но легче начинать на новом месте». Сорокин не мог не
вернуться. В свое время ему стоило большого труда добиться перевода
поближе к этому городу, он пошел даже на «неперспективную» должность, вот
уже сколько лет державшую его в звании подполковника. Но забыть то, что
было, казалось ему изменой товарищам, оставшимся здесь навсегда.
«Дойти бы до Германии!» — мечтал Серега Шаповалов, самый молчаливый
матрос из их батальона морской пехоты. Серега дошел только вон до того
угла, где стоит теперь газетный киоск. Тогда, тридцать лет назад, не было
угла — лишь куча камней и пляшущий огонек пулеметных очередей из-под них.
Что он сделал, Серега, никто из матросов и не разглядел, был взрыв, будто
ахнула связка противотанковых, и неожиданная тишина на углу. Атакующие
рванули через улицу, сразу забыв об уничтоженном дзоте. Потому что впереди
были другие амбразуры, как ненасытные пасти чудовищ, требующие жертв и
жертв.
«Эх, братцы, как будем жить после войны!» — любил повторять Сеня
Федосюк. Раненного в обе ноги, его оставили дожидаться санитаров вон в том
проулке. А потом прорвались фашистские танки. Костя выполз навстречу и не
бросил — не было сил, — сунул гранату под гусеницу.
Маршрут прогулок у Сорокина всегда был один и тот же — путь, по
которому пробивались когда-то его друзья-моряки. И он проходил его
неторопливо, останавливаясь у каждого угла, где пали товарищи. Нет на тех
углах ни могил, ни мемориальных досок: павшие лежат в братской могиле на
площади. Только память оставшихся в живых все еще видит монументы у
каждого камня, где пролилась кровь. Сколько таких незримых памятников на
городских улицах?!
Улица, в которую свернул Сорокин, была широкой и зеленой. Посередине
ее тянулся бульвар. Тополя посвистывали на ветру голыми ветками,
монотонно, как море в свежую погоду, шумела плоская зеленая хвоя
низкорослой туи. Мимо катилась жизнь, не обремененная воспоминаниями.
Ребятишки, прячась за деревьями, играли в уличный бой. Люди торопились по
своим делам. И никто не останавливался на углу, где погиб Серега
Шаповалов. Никто об этом не знал...
Близкий скрип тормозов заставил его быстро отступить в сторону от
кромки тротуара. На обочине стояло такси с распахнутой дверцей.
— Садитесь, товарищ подполковник!
Сорокин наклонился и первое, что увидел в глубине машины, — белый
жгут старого шрама на лице шофера. Этот шрам он узнал бы из тысячи других:
сам видел, как осколок распорол лицо от лба до подбородка, превратив
симпатичную мордашку батальонного юнги Кости Карпенко в кровавую маску.
— Ты?
— Я, товарищ подполковник.
— Чего это выкать начал?
— Давно не виделись.
— Где давно, каждый месяц приезжаю.
— Приезжаете, да не к нам.
Не отвечая, Сорокин сел в машину, захлопнул дверцу.
— Здорово.
— Ну, здорово.
Они обнялись, изогнувшись, насколько позволяло узкое пространство,
помолчали.
— Куда теперь? По нашим местам?
— Загулялся я. Давай в горотдел.
— Ну-ну, — сказал шофер обиженно. И Сорокин понял его: мало осталось
ветеранов батальона, и если раньше рассчитывали на встречу через годы, то
теперь и месяц был слишком долгим сроком.
— Вот уйду на пенсию, тогда и поговорим и поездим.
— Ну-ну...
Горотдел милиции находился на горе в большом старом доме с высоким
крыльцом. Сорокин остановился на верхней ступеньке, чтобы отдышаться,
оглянулся, оглядел панораму городских крыш, расстилавшихся внизу пестрым
ковром. За крышами на темной глади бухты стояли серые танкеры и сухогрузы.
Дальше высились пепельные горы. На вершине одной из них была стройка:
топорщились металлические конструкции, зеркально поблескивали на солнце
какие-то купола.
«Что они там строят?» Сорокин отметил для себя вопрос, как задание
разузнать. Дело у него на этот раз, как он считал, было небольшое: помочь
товарищам разобраться с местными валютчиками да заодно разузнать, зачем
пожаловала в город одна иностранная персона, не бог весть какая, но
достаточно одиозная, чтобы не привлечь внимания.
Сорокин еще раз оглядел вершины гор и толкнул тяжелую, на пружинах
дверь. За огромным стеклом сидел дежурный перед кнопочным пультом, словно
инженер на энергоцентре, сердито говорил с кем-то по телефону. Впереди был
коридор, по которому Сорокин мог бы ходить с закрытыми глазами: налево —
комнаты ОБХСС, направо — уголовного розыска. Сорокин пошел налево, открыл
ближайшую дверь. Следователь, сидевший у окна, скосил на него глаза и
холодно кивнул. Он знал этого следователя, не раз встречался с ним в
горотделе. И следователь тоже знал, что Сорокин — начальник, даже очень
большой по здешним масштабам. В другой ситуации он бы даже сесть не посмел
не спросившись. А тут и ухом не повел, будто свой товарищ пришел.
И все же сухая, как дистрофичка, тетка, сидевшая у стола, что-то
почувствовала, споткнулась на полуслове.
— Продолжайте, — спокойно сказал следователь.
Тетка покосилась на вошедшего, похожего (в этом у нее был глаз
наметан) на командированного, уставшего от буфетных харчей, и,
успокоившись, начала рассказывать о том, как перепродавала иностранную
валюту.
— Бес попутал, — жалостливо говорила она. — Никогда я за это дело не
бралась, да уж больно хороши были комиссионные, не устояла.
— Кому и как продавали — мы знаем, а вот где вы брали валюту?
— Дак где, там же, в палатке своей. Пришел один с «зелененькими».
Двадцать процентов дал, дьявол. И риска, сказал, никакого: придет, мол, да
спросит, кому надо.
— Кто вам приносил деньги?
— Дак откуда я знаю? Черный такой. Ну и... обыкновенный...
Она нервно пошевелила в воздухе пальцами.
— А прежде вы его видели?
— Видела где-то, не припомню.
— А вы вспомните.
Тетка тупо посмотрела на плафон, белевший над дверью.
— Худощавый, обыкновенный такой. Одет прилично, ничего не скажу. И
трезвый — это точно. Пьяных я издаля чую...
— За такие деньги можно бы и запомнить.
— Дак разве в этом дело? Братик и Братик — мне-то что? Придет, узнаю
же. Его «зелененькие» — ему и рубли, без процентов, конечно. Тут без
обмана.
— Кто такой Братик?
— Какой Братик?.. А-а. Дак кличка, должно быть. Только это ведь
сегодня Братик, а завтра, глядишь, Сестрицей обзовется. У них этих кличек,
что «македонок» в базарный день...
«Дура ты, дура! — мысленно обругал ее Сорокин. — С кем тягаешься?
Говорила бы уж сразу, начистоту».
— Значит, Братика вы не знаете?
— Совсем не знаю. — Тетка с вызовом поглядела на следователя.
— И перепродажей контрабанды вы прежде не занимались?
— Не занималась.
— Откуда же у вас такие деньги?
Следователь вынул из стола большую фотографию и показал ее так, чтобы
Сорокин тоже увидел веер из восьми сберегательных книжек, выложенных
сверху тремя десятками золотых колец. Женщина вздохнула, достала платочек,
высморкалась и снова уставилась на фото, словно там была невесть какая
любимая родня.
— А тайна вкладов оберегается государством, — сердито сказала она.
— Трудовых вкладов.
— А тут! Сколько было труда!..
Сорокин едва удержался от улыбки. Хотя это было не так смешно, как
грустно. Есть ли что-нибудь, к чему человек не мог бы привыкнуть? Труден
первый шаг, а потом люди забывают, что дорога, на которую они шагнули,
запретная, и совершенно искренне удивляются и даже возмущаются, когда их
останавливают...
— Ну зачем вам столько денег? — сказал следователь. — Ведь вы этого
не истратили бы за всю свою жизнь. Квартира в коврах, дача есть. А вот
детей нет. Разбежались дети от ваших богатств, не это им нужно.
— Машину хотела купить...
— У вас на три машины хватит. Нет, матушка, это жадность. Поглядите,
до чего она вас довела!..
— Лечиться-то недешево, — сказала тетка, не сводя со следователя
испуганных глаз.
— Лечение у нас бесплатное.
— Это только грипп бесплатно лечат. А путевка на курорт сколько
стоит?
— Теперь не будет ни путевки, ничего. Все у вас конфискуют.
— Почему все-то, почему? — истерично закричала она. — Тут и мои
деньги, кровные, заработанные!..
— Сколько вы зарабатывали? Сто десять?
— Семь лет работала. Сколько будет за семь-то лет?..
— А разве вы ничего не покупали за это время? Как же вы жили? Вот и
посчитайте, какой ущерб нанесли государству.
«Ат-та-та! — подумал Сорокин. — Моралист, неисправимый моралист.
Таких, как эта тетя, перевоспитывают страхом, а не убеждениями. Пилюли
помогают только вначале. Если болезнь запущена, без хирургической операции
не обойтись... Да и в самой ли тетке дело? Она носитель инфекции.
Социальной инфекции. Ее надо изолировать, не тратя время на нотации. Чтобы
не заражала других жадностью, обманчивой верой в возможность легкой жизни
за чужой счет. Есть, наверное, такой вирус, вызывающий ненасытную
жадность. Должен быть. Иначе откуда эта болезнь души человеческой?..»
— А чего я сделала государству? — с вызовом сказала тетка, подавшись
вперед. Теперь она смотрела на следователя не растерянно, не испуганно —
зло. — Что я, воровала, как другие? Может, торговле мешала? Дак я
продавала платки, каких и не бывало в ваших магазинах, еще мохер,
жевательную резинку. Люди благодарили, потому что купить-то больше негде.
Я помогала торговле, которая сама-то не умеет. Мне спасибо сказать надо...
За стеной громко захохотали. Тетка быстро повернулась на смех,
готовая ругаться, но увидела закрытую наглухо дверь: за стенкой смеялись
по какому-то другому поводу. И оттого, что некого было ругать, она вдруг
опала, оплыла вся, словно кусок пластилина у печки.
— Но при всех этих «благодениях» вы себя не очень-то забывали.
— А кто себя забывает, кто? Вы, что ли?
— На сегодня хватит, — устало сказал следователь.
Когда женщина ушла, он еще минуту сидел неподвижно, не глядя на
Сорокина.
— Извините, Виктор Иванович, — сказал наконец, не поднимая глаз от
бумаг.
— Да, брат. Вам бы воспитателем быть.
— Не понимаю я их! — воскликнул следователь, растерянно пожимая
плечами. — Сколько работаю, а не понимаю. Ведь жалко же ее. Вы бы видели,
какая в девках была! А теперь — кожа да кости. Извела себя и всех извела
жадностью. Это же медленное самоубийство!..
— И хорошо, что не понимаете, — сказал Сорокин. Он встал и пошел к
двери. — А Братика надо бы поискать. Все-таки ниточка...
В коридоре он столкнулся с начальником уголовного розыска майором
милиции Коноваловым.
— Мне сказали, что вы пришли. Я вас ищу, ищу, — обрадованно говорил
Коновалов, пожимая Сорокину руку и нагибаясь. Его называли дядей Степой, и
сколько Сорокин помнил, Коновалов при встречах со старшими начальниками
всегда стеснялся своего роста.
— Ладно, ладно, — говорил Сорокин, входя в его кабинет. — Ты мне
лучше столик поставь. Вот тут, скажем.
— Мой, пожалуйста.
— Твой не годится. Скажешь потом: во всем виноват тот, кто сидел за
столом начальника.
— Виктор Иванович!
— Ладно, ладно. С этой минуты мы с тобой — сослуживцы, а стало быть,
уж извини, придется на «ты». Так что поставь-ка столик. Твой помощник
может вот тут сидеть?
— Конечно, товарищ подполковник! Сейчас и организуем.
Он вышел, и уже через минуту дверь отворилась, и в нее втиснулась
широкая спина молодого парня, втаскивающего стол.
— Лейтенант Сидоркин, — представил его Коновалов. — Инспектор нашего
уголовного розыска.
— Будем знакомы, товарищ Сидоркин.
— Он у нас самый везучий.
Сорокин с любопытством взглянул на лейтенанта. Хотел пошутить, что
это, мол, по традиции — везение, потому что лейтенанты Сидоркины, как и
майоры Пронины, — любимые у всех сочинителей детективов. Но только
усмехнулся про себя, сел и удовлетворенно поерзал на стуле.
— Что ж, товарищи, поскольку я теперь член вашего коллектива, давайте
проводить совещание...
II
Писать заметки в стенгазету для инспектора таможенной службы
Головкина было сущим бедствием. А тут приходилось писать для городской
газеты, и он ходил по истоптанной ковровой дорожке кабинета и никак не мог
придумать начало.
— Что знают люди о таможне? — спрашивал начальник, наставляя его на
«писательский подвиг». И сам отвечал: — Ничего не знают. Борьба с
проникновением через границу контрабандных товаров? Это ж толика. Главное,
из-за чего у нас голова болит, — внешнеторговые грузы. Поцарапают при
погрузке какой-нибудь агрегат, кого ругают? А маркировка, упаковка грузов?
Ящики сбиты не по правилам, буквы не того размера, как полагается... Не мы
делаем, но мы виноваты, что отправили.
Говорить Головкин и сам был мастер. Но не писать. К тому же такую
статью, в которой на двух страницах надо было сказать все.
Он подошел к столу, нерешительно написал заголовок «Что такое
таможня?». И сразу засомневался в необходимости предавать огласке все
таможенные секреты и, зачеркнув написанное, решительно вывел другое —
«Ответственность за контрабанду».
«Контрабанда — это незаконный вывоз или ввоз товаров и иных ценностей
через государственную границу СССР. Она наносит большой экономический и
политический вред. За контрабандную деятельность предусмотрена уголовная и
административная ответственность. Уголовная ответственность наступает за
незаконное перемещение товаров или иных ценностей через государственную
границу СССР, с сокрытием предметов в специальных хранилищах, либо с
обманным использованием таможенных и иных документов, либо в крупных
размерах, либо группой лиц, организовавшихся для занятия контрабандой,
либо должностным лицом с использованием служебного положения...»
Головкин перечитал написанное, поморщился и решительно зачеркнул все.
— «Либо, либо», — передразнил сам себя. — Сплошная уголовная
ответственность.
«За скупку и продажу валюты и валютных ценностей, — вновь начал
писать он, — если стоимость предметов незаконной сделки не превышает 25
рублей по официальному курсу Государственного банка СССР, ответственность
наступает по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 25 марта 1970
года. В тех случаях, когда незаконная сделка с валютой и валютными
ценностями превышает эту сумму, виновные наказываются по статье 88
Уголовного кодекса РСФСР как за нарушение правил о валютных операциях...»
— Тьфу ты, как наваждение! — выругался Головкин. — Контрабандой
занимаются единицы, а рычим на всех. Ну и что? — возразил он сам себе. —
Пусть все знают, чем это грозит...
В дверь постучали, и Головкин обрадовался, узнав по стуку своего
давнего друга контролера пограничного КПП прапорщика Соловьева.
— Ты-то мне и нужен, — воскликнул Головкин, подбегая к двери. — Что,
по-твоему, — таможня? Наше оружие — закон? А закон — это меч, какой
стороной ни ударь, отсечешь, верно?..
— Вроде бы, — улыбнулся Соловьев, привыкший к напористой
разговорчивости друга.
— Суть правовой пропаганды сводится к тому, чтобы люди знали законы и
понимали необходимость их нелицеприятности и безжалостности. Так ведь?
Закон не может быть ватным. Это был бы не закон, а самое настоящее
беззаконие. Таможня не должна брать на себя воспитательные функции. Для
этого есть партком, баскомфлот, другие общественные организации. Таможня —
как пограничная застава на экономическом рубеже страны. Впрочем, и на
политическом тоже...
— Ты не забыл? «Аэлиту» отправляем, — спокойно прервал его Соловьев.
— Ваши уже собрались, тебя ждут.
— Вот черт! — выругался Головкин. И заулыбался облегченно. — Ладно,
потом напишу...
«Аэлита» совсем не соответствовала своему изящному названию. Это был
низкосидящий широкоскулый сухогруз, заставленный контейнерами по самый
мостик. Только ядовито-охряные принайтованные к мачтам стрелы кранов,
резко выделяясь на фоне сочного голубого неба, напоминали тонкие руки,
молитвенно воздетые ввысь.
В тот самый момент, когда Головкин подумал об этих стрелах-руках, у
него и появились первые признаки беспокойства, знакомые по другим осмотрам
судов.
Это чувство появилось у него только на третьем году работы
инспектором. Конечно, были и знания и опыт, но именно смутное душевное
беспокойство, как ему казалось, было главным, что наводило на след.
Взять хотя бы тот случай с итальянцем. Вполне приличный был
итальянец, да к тому же еще и «чиф» — старший помощник капитана.
Встретились они в проходной, перекинулись всего парой слов, а у Головкина
так зазудело, что спасу нет. Пригласил в досмотровую комнату, посадил
напротив и стал беседовать о том о сем. И «чиф», который только что вел
себя как барон — медлительно и надменно, вдруг переменился: закашлял,
зачесался, словно ползали по нему полчища тараканов. Но как ни шуми, а все
бывают минуты тишины. В одну из таких минут и услышал Головкин тихий
шелест. Словно и в самом деле где тараканы шевелились. Не выдержал,
позвонил начальнику, попросил дозволения на личный досмотр. Когда снял
итальянец штаны, то все и увидели на ногах кольца из нанизанных на
веревочки часов.
Много тогда было разговоров о «бароне» с замашками спекулянта. Вопрос
громоздился на вопрос. Откуда у итальянца деньги на покупку часов, если
брал он их не в валютном магазине, где на законном основании — все, что
угодно, а в обычных городских универмагах? Кто снабжал его нашими
деньгами? Кто скупал у него контрабанду или, того хуже, валюту?..
Тогда за итальянца крепко взялись. И был шумный судебный процесс, о
котором в городе хватило разговоров на месяц.
А Головкину итальянец был вроде экзамена на зрелость. После того
случая он совершенно поверил, что беспокойная нервозность — это так у него
проявляется «шестое чувство», о котором столько говорят «часовые границы»
всех рангов, должностей и специальностей — от таможенников до
пограничников.
Вот и теперь, глядя на «мольбу крановых стрел», Головкин почувствовал
знакомый зуд. Это могло быть от чего угодно: от недосыпания, от
неполучившейся статьи... И все же он сказал себе: «Раскрой глаза, навостри
уши — всякое может быть».
В кают-компании все было готово к приему властей. На столе — скатерть
зеленого бархата, на скатерти — чашечки кофе, сигареты, даже коньяк. Возле
стола чуть ли не в одну шеренгу стояли помощники капитана — первый и
старший, штурмана — второй и третий. Самого капитана не было. Таков
неписаный закон моря: капитан остается «богом», высшей инстанцией, к
которой обращаются лишь при конфликтах.
Соловьев со своими помощниками прошел к краю стола, отодвинул чашки,
положил на скатерть стопку паспортов. Головкин с завистью смотрел на
друга. На советских судах у того дел немного: посмотрел паспорта — и
счастливого плавания. А таможеннику надо перебрать уйму бумаг. Сверить
коллективную таможенную декларацию членов экипажа, чтобы оба экземпляра ее
были как один. Да еще сходить с третьим штурманом к сейфу, потрогать ту
самую валюту, которая записана в декларации. Да проверить, правильно ли
заполнены коносаменты — документы на каждую партию груза. Да изучить
манифест — перечень коносаментов... Эта бумажная работа когда-то пугала
Головкина. Потом привык, научился разбираться в судовых бумагах, как в
своей записной книжке.
Он сидел за зеленым столом, неторопливо потягивал кофе, просматривал
документы и недоверчиво прислушивался к себе. Беспокойство не проходило.
Поглядывал из-под бровей на услужливых помощников и не замечал в их
поведении ничего особенного. Выход в море — всегда событие, всегда
волнение. Старательность в этот час естественна.
— Что ж, пойдем по каютам? — спросил Головкин.
И тотчас загремели динамики:
— Всем находиться на своих местах! Всякое движение по судну
прекратить!
Матросы в каютах вставали навстречу Головкину, приветливо улыбались.
— Имеется ли советская и иностранная валюта? — спрашивал он. —
Подумайте, может, вспомните? Если есть, занесем в декларацию — и только.
Если же найду — сами понимаете...
Было неприятно говорить это всем и каждому. Советские моряки и сами
знали: что записано в декларации — законно, что спрятано — называется
страшным словом «контрабанда». Тогда неизбежен протокол, который как
острый гвоздь в биографию — и больно, и не выдернешь. И все же приходилось
говорить. Власти есть власти, они должны быть суровыми, а если нужно, то и
беспощадными. Но прежде всего власти должны быть предельно вежливыми,
доброжелательными.
— Счастливого пути!
— До свидания!
Матросы сдержанно улыбались. Иногда вздыхали, но не облегченно, как
бывает после миновавшей опасности. Грустно вздыхали. Встреча с
таможенниками — привычная и необходимая процедура. Но она — последнее
рукопожатие Родины. После прохода властей моряки как бы отдалялись от
всего родного и близкого, делали последний шаг на ту сторону. После
властей государственная граница на долгие месяцы подступала вплотную к
судну, ее линия обозначалась гладким планширом, отполированным штормами,
вытертым рукавами жестких матросских роб.
— Счастливого пути!
— Счастливо оставаться!
Невысокий матрос с быстрым и нервным взмахом бровей вздохнул именно
облегченно. И зудящее, беспокоящее ощущение, что ходило за Головкиным по
всему судну, вдруг стало нестерпимым. Как в той детской игре
«горячо-холодно», когда с завязанными глазами подходишь вплотную к тому,
что ищешь, и тебе передается вдруг нервозное напряжение людей.
— Прошу извинить. Откройте, пожалуйста, ваши рундуки.
Из троих обитателей каюты только этот нервный замешкался на миг, но,
словно спохватившись, быстро наклонился и выдвинул ящик.
— Пожалуйста, — с вызовом сказал он.
В рундуке было все, что угодно, от гаек и болтов до ученических
тетрадей. В дальнем углу под изрядно помятым старым «Огоньком» лежала
новенькая, аккуратно перевязанная бисерной тесемкой пухленькая коробка
«Ассорти».
— У вас есть друзья за границей? — спросил Головкин, искоса наблюдая
за матросом.
— Какие друзья? С чего вы взяли?
— Кому же вы конфеты везете?
— Никому, для себя купил.
Что его заставило попросить показать конфеты, он и сам топком не
знал, то ли волнение матроса, то ли слишком аккуратный бантик на тесемке,
а может, необычная припухлость коробки, только он настоял на своем и,
когда отогнул серенькую картонку, увидел на дне слой двадцатидолларовых
банкнотов.
— Откуда это у вас?
Матрос был в шоке. Он еще невинно улыбался и пожимал плечами, но
сказать ничего не мог.
Через минуту все судно знало: найдена контрабанда. В каюте стало
тесно. Первый помощник, белый, как полотно, стучал кулаком по столу и,
срываясь на злой шепот, повторял одно и то же:
— Ты весь экипаж подвел! Понимаешь, ты ж весь экипаж подвел!
Пришел капитан, искоса глянул на рассыпанные по столу банкноты и
шагнул к двери, бросив, не оборачиваясь, только одно слово:
— Убирайся!..
Когда в проходной порта приходится задерживать иностранного моряка с
контрабандным барахлом, это радует — не допустил. Когда попадается свой,
душу гнетет совсем другое чувство, будто ты сам виноват, что недоглядел,
позволил человеку поверить в легкую жизнь. Ведь всякое преступление
начинается с маленького проступка, с того, что матросу удается вывезти или
ввезти что-то сверх положенных норм. У большинства надежны свои
собственные тормоза, но немало и таких, кому очень полезно вовремя
напомнить о законе. И тут роль портовых властей выходит за рамки простых
«блюстителей порядка», их строгость становится воспитательной силой,
суровая непримиримость — благом.
И Головкин и Соловьев думали об одном и том же, когда шли домой по
извилистой портовой улице. И поэтому молчали, чтобы не бередить душу
воспоминаниями о том парне с чемоданчиком, оставшемся на пусто
...Закладка в соц.сетях
