Жанр: Электронное издание
polanec4
... мох на креслах: с
северной или южной?
Она слюнявит два пальца и поднимает их над головой.
Изящные горки рококо, якобинские книжные шкафы, комоды в неоготическом стиле, все - резьба и лакировка,
французские платяные шкафы обступают нас со всех сторон. Застекленные шкафчики орехового дерева эпохи какого-то из
Эдуардов, викторианские трюмо с высокими зеркалами, шифоньеры в стиле ренессанс. Красное дерево и орех, дуб и черное
дерево. Круглые ножки, продолговатые ножки, ножки-кабриолет. За поворотом - новый коридор. Шифоньерки времен
королевы Анны. Снова клен серебристый. Перламутровая отделка и золоченая бронза.
Наши шаги отдаются эхом по бетонному полу. Дождь барабанит по стальной крыше.
И она говорит:
- У вас нет ощущения, что вы похоронены под грузом истории?
Она достает связку ключей - рукой с ярко-розовыми ногтями, из белой с желтым сумочки. Она сжимает ключи в
кулаке, и только самый длинный и острый торчит наружу между пальцами.
- Вы никогда не задумывались, что все, что вы делаете и что можете сделать в жизни, уже через сотню лет станет
бессмысленным и никому не нужным? - спрашивает она. - Думаете, лет через сто кто-нибудь вспомнит о Стюартах?
Она переводит взгляд с одной отполированной поверхности на другую. Столы, шкафы, двери - ее отражение
проплывает по ним.
- Люди умирают, - говорит она. - Люди сносят дома. Но мебель - красивая, стильная мебель, - она остается. Мебель
переживет всех и вся.
Она говорит:
- Предметы мебели - это тараканы нашей культуры. Не замедляя шагов, она проводит стальным ключом по
отполированной стенке орехового буфета. Звук получается очень тихий, как бывает всегда, когда что-то твердое царапает
что-то мягкое. Царапина получилась глубокая. Теперь видно, что за пафосной облицовкой скрывается дешевенькая сосна.
Она останавливается перед гардеробом с зеркальными дверцами.
- Подумать только, сколько поколений женщин смотрелись в это зеркало, - говорит она. - Привозили его домой.
Старились в этом зеркале. Они все мертвы, все эти юные красивые женщины, а гардероб - вот он, пожалуйста. И стоит
гораздо дороже, чем когда он был новым. Паразит, переживший хозяина. Большой отожравшийся хищник, который
выискивает следующую добычу.
В этом лабиринте антиквариата, говорит она, живут духи давно уже мертвых людей - всех, кто когда-то владел этой
мебелью. Всех, кто мог себе это позволить. Где теперь их таланты, ум и красота? Их пережил этот декоративный мусор.
Богатство, успех, положение в обществе - все, что олицетворяла собой эта мебель, - где все это теперь?
Она говорит:
- Если смотреть с точки зрения веков, разве это действительно важно, от чего умерли Стюарты?
Я спрашиваю, как она поняла про баюльные чары. Она поняла, в чем тут дело, когда умер ее сын Патрик?
Но она просто идет вперед, ведя рукой по резным краям, по полированным дверцам и зеркалам. На зеркалах
остаются следы.
Я очень быстро выяснил, как умер ее муж. Через год после смерти Патрика его нашли мертвым в постели - без
каких-либо видимых повреждений, без предсмертной записки, без очевидной причины.
Элен Бойль говорит:
- А как он умер, этот ваш редактор?
Из своей желтой с белым сумочки она достает отвертку и плоскогубцы, такие чистые и блестящие, что их можно
было бы использовать при хирургической операции. Она открывает дверцу большого отполированного шифоньера и
говорит:
- Подержите, пожалуйста, чтобы она не болталась.
Я держу дверцу, а она возится с той стороны. Через пару секунд на пол к моим ногам падают защелка и ручка.
Она снимает все ручки и все украшения из золоченой бронзы, она собирает все металлические детали, кроме
петель, и ссыпает их в сумочку. Теперь, с ободранными дверцами, шкаф кажется изувеченным, кастрированным,
истерзанным, слепым.
Я спрашиваю, зачем она это делает.
- Потому что мне нравится этот шкаф, - говорит она. - Но я не хочу стать его очередной жертвой.
Она закрывает дверцы и убирает свои инструменты в сумочку.
- Я вернусь за ним, когда они снизят цену до той, сколько он стоил, когда был новым, - говорит она. - Он очень мне
нравится, но я его заберу на своих условиях.
Она проходит еще пару шагов вперед, и коридор упирается в непроходимый лес из вешалок для одежды, полок для
шляп и подставок под зонты. Дальше виднеется глухая стена из платяных шкафов.
- Елизаветинская эпоха, - говорит она, прикасаясь к каждому из предметов. - Тюдоры... Истлейк... Густав Стикли...
Она объясняет, что старую мебель, собранную из нескольких разных предметов - скажем, из зеркала и комода, -
специалисты называют "женатой". Для антикваров такая мебель ценности не представляет.
Мебель, которая получается, если разобрать один изначальный предмет на несколько и продать их по отдельности -
скажем, ящик буфета и верхнюю часть, - называется "разведенной".
- И опять же, - говорит она, - для антикваров такая мебель ценности не представляет.
Я ей рассказываю о своих попытках разыскать все экземпляры книжки стихов. Я говорю о том, как это важно -
чтобы никто не узнал про чары. После того что случилось с Дунканом, я клянусь, что сожгу все свои записи и забуду о том,
что вообще знал эту баюльную песню.
- А что, если у вас не получится ее забыть? - говорит она. - Что, если она застрянет у вас в голове, как эти дурацкие
рекламные песенки? Что, если она всегда будет при вас, как заряженное ружье, в ожидании кого-то, кто вас разозлит?
Я не воспользуюсь ею. Никогда.
- Давайте представим себе ситуацию, - говорит она. - Разумеется, гипотетически. Что, если я тоже клялась себе, что
никогда не воспользуюсь этой песней. Я. Женщина, которая, как вы говорите, случайно убила своего ребенка и мужа, -
человек, которого терзает это проклятие. И если такой человек, как я, все-таки стал применять эту песню, то почему вы
уверены, что не поступите точно так же?
Я говорю, никогда.
- Конечно-конечно, - отвечает она и беззвучно смеется. Она поворачивает направо, быстро проходит мимо спальни
в стиле бидермайер, потом - снова направо, мимо столика арт-нуво, и на мгновение я теряю ее из виду.
Я прибавляю шаг, чтобы не отстать и не потеряться, и говорю на ходу: если мы хотим найти выход, то нам,
наверное, надо держаться вместе.
Впереди снова маячит зеркальный комод "Уильям и Мари". Черная лакированная сосна с инкрустацией в виде
персидских сцен, выполненной серебряной позолотой, круглые конусообразные ножки и фронтон, отделанный резьбой в
виде ракушек и завитков. И, уводя меня еще глубже в дебри трюмо и комодов, бюро и трельяжей, книжных шкафов,
кресел-качалок и вешалок для одежды, Элен Гувер Бойль говорит, что она мне расскажет одну историю.
Глава десятая
В редакции все притихли. Перешептываются, собравшись у кофеварки. Слушают с раскрытыми ртами. Никто не
плачет.
Хендерсон ловит меня у вешалки и говорит:
- Ты звонил в "Риджент-Пасифик Эрлайнс" насчет их вшей?
Я говорю, что никто не хочет разговаривать, пока не заполнена учетная форма.
А Хендерсон говорит:
- Как только что-нибудь станет известно, сразу докладывай мне. - Он говорит: - Дункан не просто
безответственный человек. Как оказалось, он умер.
Умер ночью, в своей постели, без каких-либо видимых повреждений. Без предсмертной записки, без очевидной
причины. Его обнаружил хозяин квартиры и вызвал полицию.
Я говорю: а не было признаков, что тело подвергли содомии?
Хендерсон дергает головой и говорит:
- Чему подвергли?
Не отымели ли его в задницу?
- Господи, нет, - говорит Хендерсон. - А почему ты вдруг спрашиваешь?
Я говорю: просто так.
По крайней мере Дункан не стал мертвой куклой для секса.
Я говорю: если кто-нибудь будет меня искать, я - в библиотеке. Нужно проверить кое-какие факты. Просмотреть
газеты за несколько лет. И пару-тройку бобин микрофильмов.
И Хендерсон кричит мне вслед:
- Только ты там недолго. Если Дункан умер, это не значит, что тебя освобождают от серии про мертвых детей.
Палки и камни могут покалечить, и поосторожнее со словами.
Просматривая микрофильмы, я натыкаюсь на любопытный факт. В 1983 году, в Вене, Австрия, 23-летняя
медсестра дала ударную дозу морфия старой женщине, которая очень мучилась и просила, чтобы ей помогли умереть.
Семидесятисемилетняя пациентка умерла, а медсестра, Вальтруда Вагнер, поняла, что ей нравится власть над
жизнью и смертью.
Вот оно, здесь - на бобинах с микрофильмами. Голые факты.
Сначала это была просто помощь умирающим пациентам. Она работала в госпитале для престарелых и неизлечимо
больных. Если человек попадал в этот госпиталь, он уже оставался там. В ожидании смерти. Желанной смерти. Помимо
морфия, Вальтруда Вагнер изобрела еще одно средство, которое она называла "водолечением". Чтобы облегчить человеку
страдания, надо просто зажать ему нос. Потом прижать поплотнее язык и влить ему в горло воду. Смерть была медленной и
мучительной, но стариков всегда находили мертвыми с водой, собравшейся в легких.
Молодая женщина называла себя ангелом.
Все смотрелось очень естественно.
Вагнер считала, что делает доброе дело - благородное и героическое.
Она избавляла людей от страданий и боли. Она была очень внимательной, чуткой и ласковой, и она забирала лишь
тех, кто сам просил смерти. Она была ангелом смерти.
А в 1987-м их было уже четыре. Четыре ангела, четыре медсестры. Они все работали в ночную смену. К тому
времени госпиталь окрестили "Павильоном смерти".
Они уже не облегчали страдания, эти четыре женщины. Теперь они "назначали" водолечение пациентам, которые
громко храпели, или мочились в постель, или отказывались принимать лекарства, или мешали медсестрам отдыхать по
ночам - приходили на пост и ныли. Малейший повод к раздражению - и на следующее утро пациента находили мертвым.
Каждый раз, когда пациент жаловался на что-то, Вальтруда Вагнер говорила:
- Этот уже прикупил билет к Господу Богу - буль-буль-буль.
- Те, кто меня нервировал, - говорила она на допросе, - отправлялись прямиком на свободную койку на небесах.
В 1998-м одна старушка обозвала Вагнер неряхой и потаскушкой, и ей "прописали" водолечение. Потом ангелы
пили в таверне, смеялись и изображали, как старушка билась в конвульсиях. Врач, сидевший в той же таверне, случайно
подслушал их разговор.
В ходе следствия выяснилось, что от "водолечения" умерли почти триста человек. Вагнер приговорили к
пожизненному заключению. Остальные ангелы отделались меньшими сроками.
- Мы решали судьбу этих старых пердунов: жить им или умирать, - сказала Вагнер на суде. - Все равно их билеты к
Господу были давно просрочены.
История, которую рассказала мне Элен Гувер Бойль, - это чистая правда.
Власть развращает. А абсолютная власть развращает абсолютно.
Так что расслабься, сказала Элен Гувер Бойль, и получай удовольствие.
Она мне сказала:
- Но даже у абсолютного разложения есть свои преимущества.
Она сказала:
- Подумай о тех, кого тебе хочется, чтобы не было в твоей жизни. Подумай о всех концах, которые хочется
обрубить. Месть. Подумай, как это будет просто.
А я все думал про Нэша. Про Нэша и про его мечты, что каждая женщина - каждая - будет податливой и согласной
на все, по крайней мере два-три часа, пока не начнет остывать и разлагаться.
"Скажи мне, - сказал он тогда, - чем это отличается от отношений большинства пар?"
Каждый без исключения может стать твоим следующим сексуальным зомби.
Но если та австрийская медсестра, и Элен Гувер Боиль, и Джон Нэш не могут держать себя в руках, это еще не
значит, что я стану бездумным и импульсивным убийцей.
Хендерсон встает в дверях библиотеки и орет:
- Стрейтор! Ты что, отключил пейджер? Нам только что позвонили насчет еще одного мертвенького ребенка.
Редактор мертв, да здравствует редактор. Старый босс, новый босс - разницы никакой.
И да, я согласен: без некоторых людей мир стал бы значительно лучше. Да, мир может стать совершенным - если
немного его подправить. Небольшая уборка в доме. Небольшой неестественный отбор.
Но - нет. Я никогда не воспользуюсь этой баюльной песней.
Больше - никогда.
Но даже если я ею и воспользуюсь, то не для мести.
И не для собственного удобства.
И уж точно - не для удовлетворения сексуальных потребностей.
Нет, если я ею и воспользуюсь, то исключительно на благо людей.
Хендерсон орет:
- Стрейтор! Ты хотя бы звонил насчет вшей в первом классе? Или насчет грибка в фитнес клубе? Надо достать
руководство "Темного бора", иначе ты так и будешь топтаться на месте.
Я несусь по коридору в противоположную сторону, а у меня в голове проносится баюльная песня. Я хватаю пальто
и выбегаю на улицу.
Но - нет. Я никогда ею не воспользуюсь. Никогда. Ни за что.
Эти звуко-голики. Эти тишина-фобы.
Бум, бум и бум сверху. Как бой барабана. От музыки сотрясается потолок. Сквозь стены слышны аплодисменты и
громкий смех мертвых.
Даже в ванной, даже когда принимаешь душ, сквозь шум воды слышно, как надрывается радио у соседей. Даже
когда струи воды бьют о пластиковую занавеску. Тебе не то чтобы хочется поубивать всех и вся, просто было бы славно,
если бы мир узнал о баюльных чарах. Просто чтобы насладиться всеобщим страхом. Когда громкие звуки будут объявлены
вне закона - всякие звуки, за которыми может скрываться смерть, всякая музыка или шум, маскирующие смертоносный
стишок, - вот тогда станет тихо. Опасно и страшно, но тихо.
Кафельный пол подрагивает под ногами. Трубы вибрируют от соседских воплей. То ли от ядерных испытаний
проснулся хищный доисторический динозавр и теперь убивает соседей, то ли они смотрят фильм, врубив телевизор на
полную громкость.
В мире, где клятвы не стоят вообще ничего. Где обязательства - пустой звук. Где обещания даются лишь для того,
чтобы их нарушать, было бы славно устроить так, чтобы слова обрели былое значение и мощь.
В мире, где каждый знает баюльную песню, повсюду будут стоять звуковые глушители. Как в военное время, по
улицам будут холить патрули. Патрули противозвуковой обороны. Они будут отслеживать шум и приказывать людям
заткнуться. Точно так же, как специальные гражданские службы следят сейчас за загрязнением воздуха и воды, они будут
отслеживать всякий звук громче шепота и арестовывать нарушителей. Люди будут ходить на цыпочках в туфлях на
бесшумной резиновой подошве. Информаторы будут подслушивать у замочных скважин.
Это будет опасный и страшный мир, но зато можно будет спать, не закрывая окна. И каждое слово будет на вес
золота.
Вряд ли он, этот мир, будет хуже теперешнего с его оглушительной музыкой, ревом от многочисленных
телевизоров и радио.
Может быть, когда Большой Брат перестанет перегружать нам мозги, люди научатся думать.
Может быть, мы научимся жить своим умом.
Это вполне безопасно - и я произношу первую строчку баюльного стихотворения. Меня никто не услышит, я
никого не убью.
Но Элен Гувер Бойль права. Стишок накрепко врезался в память. Первое слово тянет за собой второе. Первая
строчка - следующую. Мой голос гремит, словно на оперной сцене. Слова громыхают, как шар в кегельбане, и отдаются от
кафельной плитки звенящим эхом.
Произнесенная в полный голос, баюльная песня звучит не так глупо, как звучала в тот вечер в кабинете у Дункана.
Она звучит мощно и сильно. Это звук смертного приговора. Для моего идиота соседа сверху. Это конец его жизни в моем
исполнении, и я договариваю весь стишок до конца.
Даже под душем я чувствую, как шевелятся волоски у меня на затылке. У меня перехватывает дыхание.
И - ничего.
Наверху по-прежнему грохочет музыка. Отовсюду, со всех сторон - вопли радио и телевизора, выстрелы, смех,
взрывы и вой сирен. Где-то лает собака. Это то, что у нас называется прайм-тайм.
Я выключаю воду. Трясу головой. Отодвигаю занавеску и тянусь за полотенцем. И тут я вижу ее.
Вентиляционную трубу.
Шахта для вентиляции, которая соединяет все квартиры. Которая всегда открыта. Она выводит из ванной пар,
запахи пищи - из кухни. По ней проходят и звуки.
Я стою мокрый, босыми ногами на кафельной плитке, и смотрю на решетку.
Вовсе не исключено, что я убил весь подъезд.
Только что.
Нэш - в баре на Третьей. Ест луковый соус прямо руками. Окунает два пальца в тарелку, потом запускает их в рот и
обсасывает так смачно, что у него западают щеки. Вынимает пальцы изо рта и опять окунает их в соус.
Я интересуюсь: это что, завтрак?
- У тебя есть вопрос, - говорит он, - но сначала покажи денежки. - Он обсасывает свои пальцы в луковом соусе.
Тут же, у стойки, сразу за Нэшем, стоит молодой человек с бачками, в стильном костюме в тонкую полоску. Рядом
с ним - девушка. Она стоит на приступочке под стойкой, чтобы ей было удобнее с ним целоваться. Он достает из коктейля
вишенку и отправляет в рот. Они целуются. Она жует. Надо думать, ту самую вишенку. По радио за стойкой все еще
объявляют меню школьных завтраков.
Нэш то и дело поглядывает на них.
Это то, что сейчас называют любовью.
Я кладу на стойку десятку.
Он опускает глаза, все еще держа пальцы во рту. Потом выразительно поднимает брови.
Я спрашиваю: прошлой ночью у меня в доме никто не умер?
Дом на семнадцатой. Называется Лумис-плейс. Лумис-плейс, многоквартирный восьмиэтажный дом из красного
кирпича. Может быть, кто-нибудь с пятого этажа? В конце коридора. Молодой парень. Сегодня утром я обнаружил на
потолке пятно. Потолок сильно протек.
У парня с бачками звонит мобильный.
Нэш вынимает пальцы изо рта и причмокивает губами. Скосив глаза, он рассматривает свои ногти.
Мертвый парень был наркоманом. Многие жители этого дома - законченные наркоманы. Я спрашиваю у Нэша, не
умер ли кто-то еще в моем доме. Может быть, вчера ночью в Лумис-плейс умерли несколько человек?
Парень с бачками берет свою девушку прямо за волосы и отрывает ее от своего рта. Другой рукой он достает из
кармана мобильный и подносит его к уху:
- Алло?
Я говорю, что если там кто-то умер, то все они умерли "без очевидной причины".
Нэш водит пальцем по луковому соусу у себя на тарелке и говорит:
- Ты живешь в этом доме?
Да, я уже говорил.
Парень с бачками говорит в телефон, по-прежнему держа девушку за волосы:
- Нет, радость моя. - Он говорит: - Я сейчас как раз в кабинете у доктора, и новости не особенно радостные.
Девушка закрывает глаза. Она запрокидывает голову и пытается освободить волосы.
А парень с бачками говорит:
- Нет, похоже, что метастазы есть. - Он говорит: - Нет, я в порядке.
Девушка открывает глаза.
Он ей подмигивает.
Она улыбается.
Парень с бачками говорит в телефон:
- Да, это многое значит. Я тебя тоже люблю.
Он отключает мобильник и притягивает девушку к себе.
Они снова целуются.
Нэш берет со стойки десятку и убирает в карман. Он говорит:
- Нет. Я ничего такого не слышал.
Нога девушки соскальзывает с приступочки. Она смеется. Она снова встает на приступочку и говорит:
- Это она звонила?
А парень с бачками говорит:
- Нет.
И все случается помимо моего желания. Я просто смотрю на парня с бачками, и у меня в голове проносится
баюльная песня. Песня, мой голос в душе, голос судьбы - отзывается во мне эхом. Помимо воли. Чисто рефлекторно. Все
происходит так быстро, как будто я просто чихнул.
Нэш говорит, дыша мне в лицо луком:
- Странно, что ты об этом спросил. - Он отправляет в рот палец в луковом соусе.
И девушка возле стойки говорит:
- Марти?
А парень с бачками медленно сползает на пол, цепляясь за стойку.
Нэш оборачивается посмотреть.
Девушка опускается на колени рядом с парнем, который теперь лежит на полу, и говорит:
- Марти?
Лак у нее на ногтях - ярко-малиновый с блестками. Ее малиновая помада вся размазана по губам парня.
Может быть, парень и вправду был болен. Может быть, он подавился вишенкой из коктейля. Может быть, я никого
не убил - еще раз.
Девушка поднимает глаза, смотрит на Нэша, потом - на меня. Ее лицо влажно блестит от слез. Она говорит:
- Кто-нибудь знает, как делается массаж сердца?
Нэш снова макает пальцы в луковый соус, а я переступаю через тело на полу, хватаю пальто и иду к выходу.
Возвращаюсь в редакцию. Уилсон из международного отдела интересуется, видел ли я сегодня Хендерсона. Бейкер
из литературной редакции говорит, что Хендерсон не звонил, чтобы предупредить, что он болен. Ему звонили домой, но к
телефону никто не подходит. Олифант из редакции спецрепортажей говорит:
- Стрейтор, ты это видел?
Он показывает мне объявление:
ВНИМАНИЮ КЛИЕНТОВ ФРАНЦУЗСКОГО САЛОНА КРАСОТЫ
В объявлении сказано: "Вы посетили тамошнего косметолога и у вас на лице остались рубцы и шрамы?"
Номер, который стоит в объявлении, - новый. Я его раньше не видел. Я звоню по указанному телефону, и мне
отвечает женщина:
- "Гренка, Грымза и Гаррота", юридические услуги.
Я вешаю трубку.
Олифант подходит к моему столу и говорит:
- Пока ты не ушел, скажи что-нибудь хорошее про Дункана. - Он говорит, они готовят статью памяти Дункана,
человека и журналиста, и собирают добрые отзывы сослуживцев. Кто-то из отдела искусства рисует его портрет по
фотографии с пропуска. - Только с улыбкой, - говорит Олифант. - С улыбкой и больше похожим на человека.
По дороге сюда из бара на Третьей я считал шаги. Чтобы чем-то занять свои мысли. Я насчитал 276 шагов, а потом,
на углу, парень в черной кожаной куртке просвистел мимо меня со словами:
- Проснись, придурок. Пешеходам зеленый.
Все происходит само собой. Непроизвольно, как зевок. Я смотрю парню в спину, и баюльная песня звучит у меня в
голове.
Он идет впереди, переходит улицу. Заносит ногу, чтобы ступить на тротуар на той стороне, но нога ударяется о
поребрик, и он плашмя падает на асфальт. Ударяется головой. Звук такой, как будто на пол упало яйцо - только очень
большое яйцо с мозгами и кровью внутри. Его руки безвольно лежат вдоль тела. Носки его черных ботинок свешиваются с
края тротуара и нависают над водостоком.
Я переступаю через него и считаю - 277. Считаю - 278, считаю - 279...
За квартал до редакции улица перекрыта барьером для скачек. Офицер в темно-синей форме трясет головой:
- Вам надо вернуться и перейти на ту сторону улицы. Эта сторона закрыта. - Он говорит: - Там фильм снимают.
Прохода нет.
Все происходит само собой. Непроизвольно, как судорога в ноге. Я смотрю на его полицейский значок, и баюльная
песня звучит у меня в голове.
Глаза у него закатились - видны только белки. Рука тянется к груди, колени подгибаются. Падая, он ударяется
подбородком о верхний край барьера с такой силой, что слышно, как клацнули зубы. Изо рта вылетает что-то розовое и
влажное. Кончик откушенного языка.
Я считаю - 345, считаю - 346, считаю - 347. Перелезаю через барьер и иду дальше.
Мне заступает дорогу женщина с портативной рацией в руке. Она вытягивает свободную руку, чтобы меня
остановить. Но не успевает схватить меня за руку. Рот скрылся, глаза закатились. Изо рта потекла тонкая струйка слюны.
Она падает на тротуар. В ее рации звучит голос:
- Джин? Джин, ты где? Ты нам нужна.
Последняя строчка баюльной песни замирает у меня в голове.
Я считаю - 359, считаю - 360, считаю - 361. Я иду дальше, а люди бегут мне навстречу и проносятся мимо.
Женщина с экспонометром на шее говорит:
- Кто-нибудь вызвал "скорую"?
Люди в живописных лохмотьях, в густом гриме, с бутылками питьевой воды в руках сгрудились у магазинных
тележек, набитых всяким мусором, под яркими прожекторами. Они тянут шеи - посмотреть, что случилось. Вдоль тротуара
стоят трейлеры и фургоны. В воздухе пахнет дизельными моторами. Вся улица заставлена бумажными стаканчиками изпод
кофе.
Я считаю - 378, считаю - 379, считаю - 380. Перелезаю через барьер на той стороне и иду дальше. 412 шагов до
редакции. Поднимаюсь на лифте. Лифт, как всегда, переполнен. Он останавливается на пятом, и в кабину пытается
втиснуться еще один человек.
Все происходит само собой. Непроизвольно, как это бывает, когда тебя вдруг бросает в жар. Я стою, прижатый к
дальней стене кабины, и баюльная песня звучит у меня в голове так настойчиво, что мои губы шевелятся, беззвучно
артикулируя слова.
Мужчина обводит взглядом кабину и отступает назад. Как будто в замедленной съемке. Мы не успеваем увидеть,
как он падает на пол - двери лифта закрываются, и мы едем вверх.
В редакции все на месте. Нет только Хендерсона. Олифант подходит, когда я собираюсь звонить. Напоминает мне
про статью о Дункане. Чтобы я сказал про него что-то хорошее. Он сует мне под нос объявление. Про Французский салон
красоты и рубцы на лице. Он ненавязчиво интересуется, где моя очередная статья из серии про смерть в колыбельке.
Держа телефонную трубку в руке, я считаю - 435, считаю - 436, считаю - 437...
Олифанту я говорю: не зли меня.
Женский голос на том конце линии говорит:
- Элен Бойль. Продажа недвижимости. Чем могу вам помочь?
А Олифант говорит:
- А ты не пробовал досчитать до десяти?
Подробности об Олифанте: он очень толстый, и у него вечно потеют ладони. На гранках, которые он мне сует под
нос, смазанные отпечатки. Пароль у него на компьютере - "пароль".
И я говорю: до десяти я давно уже досчитал. Женщина на том конце линии говорит:
- Алло?
Прикрыв рукой трубку, я говорю Олифанту, что в городе эпидемия гриппа. Может быть, Хендерсон заболел.
Сейчас я иду домой, но клятвенно обещаю, что пришлю статью после обеда.
Олифант произносит одними губами: четыре часа - крайний срок. - и стучит пальцем по циферблату своих часов.
Я спрашиваю у женщины на том конце линии, на месте ли Элен Гувер Бойль. Я говорю, что меня зовут Стрейтор и
мне нужно срочно с ней поговорить.
Я считаю - 489, считаю - 490, считаю - 491...
Женщина на том конце линии говорит:
- А она знает, о чем пойдет речь?
Да, говорю, она знает, но сделает вид, что не знает.
Я говорю, она должна меня остановить, пока я не убил кого-нибудь еще.
И Олифант пятится от меня, и отводит взгляд лишь через пару шагов, и убегает в редакцию спецрепортажей. Я
считаю - 542, считаю - 543...
По пути в риэлторскую контору я прошу таксиста остановиться
...Закладка в соц.сетях
