Жанр: Электронное издание

meduse

сторінка №2

придерживаться хронологии. Так
проще. Начнем с детства. У вас были братья, сестры?
- Нет. Только двоюродный брат. Больше никого.
- Он жил вместе в вами?
- Мой отец взял его к нам двухлетним ребенком, когда умерла его мать.
Его собственный отец, брат моей матери, был капитаном дальнего плавания и,
конечно, не мог сам воспитывать мальчика.
- Как его звали?
- Двоюродного брата? Реми Провен. Внук...
- Ах да!
- Простите, что вы сказали?
- Да нет, ничего. Я знаю - внук министра. И вы часто встречаетесь с
ним?
- Нет. Мы в натянутых отношениях. Но откуда вы знаете?
- Это несущественно. А почему вы в натянутых отношениях?
Лицо его вдруг замкнулось. В голосе лед.
- Доктор, мы понапрасну теряем время. Здоровье моей жены не имеет
никакого отношения к этой ссоре.
- Этого мы с вами не знаем, мэтр. Вам неприятно затрагивать эту тему,
не так ли?
- Да.
- Быть может, вы сожалеете о разрыве?
- Я об этом не думаю. Но не сожалею.
- Однако вы любили кузена?
- Это было так давно... Право, доктор, неужели вы будете настаивать на
этом вопросе?
- Говорю вам, мэтр, я знаю не больше вашего. Я только потому
заинтересовалась, что у вас к этому разговору не лежит душа. Как видно,
ссора оставила в вашей душе чувствительный рубец. А рубец - это всегда
очень интересно. Не сердитесь, мэтр, если мне иной раз придется задеть вас
за живое, потом вы убедитесь - это для пользы дела. Вы улыбаетесь -
отлично. Будем продолжать? Спасибо. К какому возрасту относятся ваши
первые воспоминания?
- О, к очень раннему. У меня сохранились совершенно отчетливые
воспоминания об очень раннем детстве.
- Что ж, мы этим воспользуемся. В ту пору вы еще дружили с вашим
кузеном?
Ответил не сразу. Сначала его голубые глаза заволокла дымка
воспоминаний - так бывает, когда взгляд обращается как бы внутрь себя. Я
протянула ему ящичек - сигару?
- Сигары очень хорошие. Мне их присылают из Голландии.
- Если позволите, я предпочитаю свою трубку.
Интересно наблюдать, как он ее набивает, заталкивает табак мизинцем, а
крошит пальцами другой руки - точно лапы паука расправляются с мушкой.
Раскуривая трубку, начинает говорить. На лице задумчивая полуулыбка.
- Дружил ли я с Реми? (Пф-ф!..) Да, конечно, дружил. (Пф-ф...) Два
сапога - пара. (Пф...) Шалуны - каких свет не видел... Мое самое раннее
воспоминание? Пожалуй, история с китайской вазой. Это была громадная ваза,
в ней росла пальма. Стояла она довольно неустойчиво на трехногом столике.
Мы привязали один конец веревки к пальме, а другой к гвоздю в стене, я
вскарабкался на стул, и мы пустили по веревке от гвоздя к вазе пряжку от
ремня. Нам хотелось изобразить захватывающий аттракцион, который мы видели
на ярмарке в Данфере. Там была натянута стальная проволока, и по ней можно
было скользить с невероятной скоростью, держась за два кольца, укрепленных
на роликах. Родители нам запрещали это развлечение - слишком опасно
(кстати, позже его запретила и полиция). И вот мы воображали, что
скользящая пряжка - это мы сами. Но замена была слишком жалка, чтобы долго
питать детское воображение. И Реми пришло в голову подвесить к веревке
своего Полишинеля. Полишинель был почти с меня ростом, и едва он повис на
веревке, как ваза с пальмой зашаталась. Бедняга Реми! Я как сейчас вижу:
расставив руки, он в отчаянии пытается удержать фарфоровую махину в три
раза больше его самого. И вот ваза с оглушительным грохотом рухнула на
пол, земля рассыпалась. Мы ревем, вопим от ужаса - я стоя на стуле, Реми
среди осколков вазы, - а мои перепуганные родители кричат из-за двери:
"Что? Что случилось" - не решаясь войти из страха, что мы погребены под
обломками упавшего шкафа.
- Представляю, как они обрадовались потом. Вас не наказали?
- В тот раз - не помню. Но если наказали, нахлобучку, как всегда,
получил я один.
- Почему "как всегда"?
- Потому что Реми следовал в жизни золотому правилу: "Никаких
неприятностей". При первом признаке тревоги он забивался под кресло или
под диван и оттуда наблюдал за развитием событий.
- А вы?..
- А я - я встречал их лицом к лицу. Мне было всего три года, а Реми
пять, и я был от горшка два вершка, но именно я шел навстречу опасности.

Видно, я от рождения был бунтарем. (Усмехается.)
- И подзатыльники доставались вам?
- Само собой, кто бы ни провинился. А я думал об одном: как отомстить
за несправедливость.
- Кому? Реми?
- О нет, взрослым. Но они были слишком большие, слишком сильные, чтобы
я мог расправиться с ними, поэтому я обращал свой гнев на принадлежавшие
им вещи: на мебель, на лампу. Мать часто описывала мне такую, например,
сцену: разъяренный карапуз вцепился в турецкий ковер, который лежит на
полу под громадным столом, и кричит, грозится: "Я созгу твой ковел!
Лазобью твою лампу!" Мать смеялась, а я неистовствовал от бессильной
ярости, обзывал ее гадиной, бросался к окну, звал: "Спасите, здесь обизают
лебенка", на улице поднимался шум... Очаровательное дитя, как видите.
- И чем кончались эти приступы ярости?
- Вполне заслуженной поркой. Причем в этом случае я принимал ее
безропотно и даже с некоторым, пожалуй, удовлетворением.
- Вот тебе раз! Почему?
- Потому что мне удавалось восстановить справедливость. Ведь эту-то
порку я действительно _заслужил_.
- По крайней мере так вам это представляется теперь...
- Вовсе нет. Родители не так уж далеки от истины, когда, выпоров
капризного мальчугана, приговаривают: "Теперь у тебя хотя бы будет причина
для слез". Он ведь для того и плакал, чтобы его наконец выдрали за дело.
Только таким способом в нем и может изгладиться обида за какое-нибудь
несправедливое наказание, которую он не вполне осознает, но горько
чувствует. На эти вещи у меня очень хорошая память. Да что там, мои первые
воспоминания такого рода восходят к еще более давним временам, к еще более
раннему возрасту.
- Когда вам не было и трех?
- Ровно полтора года. Я опрокинул какую-то кастрюлю, обжег руку,
истошно кричал - но ничего этого я не помню. Зато я вижу себя у открытого
буфета, няня протягивает мне пирожное. Я был сластена, а чтобы съесть
пирожное, нужно было перестать кричать. И вот это-то, это единственное, я
помню - свое унижение. Само собой, я сдерживаю слезы, но, жуя пирожное,
думаю - не такими словами, конечно, но все-таки думаю с досадой, с обидой:
"Она заткнула мне рот пирожным".
- Черт возьми! Полтора года - и уже такая гордыня!
- Гордыня? Навряд ли. По-моему, тут было другое, я не мог перенести
самовластия взрослых, того, что они по своей прихоти вертят слабым,
беззащитным существом: захотят - заставят плакать, захотят - заткнут рот.
Уже в том возрасте мне была невыносима несправедливость, навязанная силой.
- Вы не такое уже редкое исключение. Всем детям в большей или меньшей
степени присуще это чувство.
- Не уверен, что именно оно. По сути дела, я ополчался против плохо
устроенного мира, в котором взрослые знают все, а дети ничего, не знают
даже, что можно, а что нельзя. Чувство страха, вернее, уверенности, что
мне придется быть изгоем, окрасило все мое детство. Вы меня понимаете?
- Не совсем. Изгоем - где? В дурно устроенном обществе?
- В мире, где тот, кто знает все - будь это отец, мать или сам Господь
Бог, - не желает уберечь ребенка от промахов, порожденных неведением, а
потом его же награждает тумаками. Разве это справедливо? Разве допустимо?
Вот каково было мое чувство. Чувство отторгнутости, одиночества. Ощущение,
что ребенок одинок. Что ему не на кого рассчитывать. А вот вам еще одно
воспоминание. Я вас не утомил?
- Нет, нет, я слушаю.
- Я был тогда чуть постарше - лет четырех или пяти. Меня учили читать
Священную историю. Вначале кара, назначенная Адаму, вызвала у меня просто
отвращение: "В поте лица твоего будешь есть хлеб". "В поте лица" - какая
гадость! Но когда мне объяснили, что это значит, я и вовсе приуныл: хлеб
надо было _заработать_. Долгое время я полагал, что нет ничего проще -
пошел в банк и взял деньги. Но тогда почему же каждый раз, когда
приближались _последние дни месяца_, отец ворчал: "Сколько веревку ни
вить, а концу быть!" Мать проливала слезы. Этот "конец" не выходил у меня
из головы. Значит, заработать себе на хлеб не такое простое дело? А вдруг
я этому не научусь? Вдруг я стану таким, как нищие попрошайки в метро? В
метро было много нищих, и это смущало мой покой. Мысль о них преследовала
меня каждое утро, когда меня водили на прогулку мимо булочной против
Бельфорского льва. Эта булочная с открытой витриной, выложенной свежими
хлебцами, бриошами и рогаликами, и поныне существует на углу улицы Дагерр.
Здесь всегда был народ - люди, которые умели зарабатывать себе на хлеб. А
чуть поодаль на складном стуле сидел нищий и, подражая флейте, носом
выводил какие-то невнятные гнусавые звуки, от которых мне становилось не
по себе. Однажды я видел, как ему бросили какую-то мелочь, он вошел в
булочную и купил маленький хлебец. Я тут же сделал подсчет. В ту пору
такой хлебец стоил два су. Шоколадка тоже. Стало быть, на худой конец,
если я стану нищим, главное - каждый день получать по две монетки в два
су, тогда я смогу прожить. А если мне иной раз перепадет три монетки, я,
может, даже скоплю деньги на старость. Этот подсчет избавил меня от
тревоги за будущее. Во всяком случае - отчасти.

- А теперь?
- Простите, не понял?
Вопрос застиг его врасплох. Я уточнила: "Теперь вы избавились от
тревоги за будущее?"
Он засмеялся негромко, с каким-то даже вежливым удивлением. И, не
вставая, отвесил мне почтительный поклон.
- Что ж, и вправду нет. Вы угадали. Я тревожусь о нем ненамного меньше
прежнего. Несмотря на известность, несмотря на успех моих книг. В этом
отношении я никогда не был спокоен. Меня не покидает мысль о том, что
общество жестоко - более жестоко, чем я даже предполагал. Успех - дело
неверное. Счастье переменчиво, человека могут забыть, завтра все может
измениться, и я потеряю все, что имею.
- А вы не думаете, что мадам Легран подозревает об этих ваших страхах?
- Ей нечего подозревать - они ей хорошо известны. Я ведь ничего от нее
не скрываю. Но если вы полагаете, что из-за этого у нее возник какой-то
"комплекс неуверенности", вы глубоко заблуждаетесь. Когда на меня находят
эти дурацкие страхи, мы вместе их вышучиваем. Мы оба достаточно сильные
люди, чтобы в случае необходимости противостоять несчастьям.
- Во всяком случае, вы так полагаете.
- Я в этом уверен. Причем на основании опыта: ведь я больше года жил
впроголодь.
- А я думала, вы росли в довольно состоятельной семье.
- Так и есть. Но когда мне исполнилось восемнадцать лет, отец без
лишних слов выгнал меня из дому. Притом без гроша в кармане".

3


Эта подробность или, вернее, это обстоятельство было для меня новостью.
- Ого! Какое же преступление вы совершили?
- О, это слишком длинная история!
- А вы не можете сформулировать в двух словах, что к этому привело?
- А вы можете сформулировать в двух словах, почему Бодлер написал
"Цветы зла"?
- Не понимаю, что здесь общего?
- Меня выгнали из дому, потому что я написал некую книгу. А оттого, что
меня выгнали, я ее опубликовал. Оттого, что...
- Какую книгу? Ту, что вызвала скандал?
- Именно.
- Снова месть? "Я созгу твой ковел"?
- И да, и нет. Это гораздо сложнее. Может, я ее для того и написал.
- Чтобы вас выгнали из дому?
- Чтобы высказать то, что накипело в душе.
- Накипело - против кого? Против вашего отца?
- Против всей семьи. Против целого света.
- Это в восемнадцать-то лет?
- Самая пора для отрицания и бунта.
- Вы правы. К этому времени вы уже кончили лицей?
- Я готовился к поступлению в Училище древних рукописей.
- Вот уж никак не вяжется с вами!
- Знаю. Все это не так-то просто объяснить. Понимаете, школьные годы
были для меня непрерывным мученичеством.
- Вы не любили школу?
- Да нет, я бы не сказал. Не в этом дело. Я, кажется, все время себе
противоречу. Но, понимаете, бывают дети... Вот хотя бы Реми: для него все
в жизни было просто, все заранее расписано. В двенадцать лет он уже знал,
кем будет, и так и вышло, он стал администратором, крупным чиновником.
Правда, после войны он переменил профессию, но по причинам, которые
никто... Впрочем, об этом после. Ему были совершенно неведомы мои детские
страхи перед таинственным и грозным будущим. С самых юных лет он смотрел
на мир с полным доверием, общество взрослых рисовалось ему благотворной,
доброжелательной средой, где каждому уготовано подобающее место. Знаете,
есть такая игра - наподобие игры "третий лишний". В круг ставят стулья по
числу участников - но одного стула не хватает. Реми никогда не задумывался
над тем, что ему может выпасть в жизни доля - или, вернее, недоля -
лишнего игрока, эта мысль казалась ему просто невероятной. Мне же наоборот
- мне казалось невероятным, если вдруг по счастливой случайности я успею
занять свободный стул. Поступая в десятый класс, я уже знал, что меня там
встретят тридцать учеников, которые перешли в него из одиннадцатого класса
[во французской школе первый класс - старший], и каждый из них уверенно
сидит на своем стуле. Как же я могу рассчитывать найти свободное место?
Поэтому уже за несколько месяцев до поступления в школу я начал
подготавливать отца: "В школе ведь обязательно - ну просто _обязательно_ -
кто-то должен быть самым плохим учеником..."
- Но вы ведь не были самым плохим?
- Нет, я оказался самым лучшим. На свою беду. Я ждал всего чего угодно,
только не слов: "Первый ученик - Фредерик Легран". Конечно, я был
счастлив, но главное - ошеломлен. Первый - почему? Каким образом? Это
казалось мне результатом какого-то таинственного ритуала, правила игры от
меня ускользали. Но я по крайней мере успокоился: уф! я прочно сижу на
стуле, счастье мне улыбнулось! Однако это длилось недолго. В девятом
классе я учился еще хорошо, в восьмом - довольно прилично, а в седьмом
начал сдавать. Я был годом моложе своих соучеников, может быть, меня
следовало оставить на второй год. Занимался я не больше и не меньше, чем
прежде, и, однако, с каждым месяцем, с каждой неделей терял один-два
балла, съезжал на одно-два места; медленно, но верно удачливый игрок
превращался в игрока-неудачника. Значит, в этом мире нет ничего
незыблемого, приобретенного раз и навсегда? Жестокое открытие. Все
рушилось. К тому же мне стало казаться - вероятно, без всяких оснований, -
что дома меня любят меньше, чем прежде. Но кому, как не вам, доктор,
знать, что от созданного ими мифа люди страдают больше, чем от реальной
действительности? И вот вам пример...

На его лице заиграла насмешливая улыбка, в которой чувствовался,
однако, налет грусти.
- Скажите, вам еще случается иногда гулять в Люксембургском саду?
- И Люкс? Еще бы. С ним связана вся моя юность.
- Вот как, и ваша тоже? Тогда вы, наверное, помните ворота, которые
выходят на улицу Вожирар?
- Рядом с бывшим музеем?
- Вот-вот. Вы входите. Что у вас по правую руку?
- Киоск с газированной водой.
- Верно! Теперь там торгуют кока-колой. А чуть подальше, посреди
лужайки?
- Постойте... Какой-то памятник?
- Правильно. Какой?
- Не помню. Какая-то скала, плющ.
- Да, да. А под скалою?
- Вспомнила! Сидящий титан!
- Верно. Бронзовый гигант, который всем своим напруженным телом
подпирает, пытается удержать огромный, придавливающий его камень. Вы
сказали "титан". А я звал его иначе. Может, кто-нибудь при мне случайно
произнес это название. Так или иначе, для меня этот памятник назывался
"Бремя жизни".
- Странно в устах ребенка.
- Не правда ли? Мы жили тогда на улице Мезьер, в типичном буржуазном
доме постройки прошлого века, большом и мрачном. Чтобы попасть в коллеж
Вовенарга, мне надо было пройти через Люксембургский сад. И знаете, что я
проделывал каждый раз? Каждое утро изо дня в день? Какой я совершал
ежедневный обряд? С ранцем за спиной я останавливался посреди лужайки.
Смотрел на скульптуру. Согбенный человек. Глыба, которая на него давит. И
каждый раз, каждое утро эта глыба наваливалась мне на сердце, и я говорил
про себя: "Вот и я, я тоже раздавлен бременем жизни".
Он посмотрел на меня таким взглядом, точно ждал, что в ответ на эти
слова я ахну от изумления. Не скажу, чтобы я совсем не удивилась, но
меньше, чем он рассчитывал. Многие счастливые дети страдают от тайных
горестей.
- Сколько вам тогда было лет?
- Девять. Обратите внимание: девять лет, а на душе такой груз, словно я
уже изведал все муки человеческие. Но не подумайте, что я был хилым или
угрюмым ребенком. Ничуть не бывало. Наоборот, я был шумным, озорным
мальчишкой, зачинщиком самых отчаянных проказ. Причем повсюду - в классе,
на улице, дома. Мы с Реми придумали, например, такую воинственную игру:
один из нас с карабином и пистонами прятался в засаде в коридоре, а другие
игроки - враждебная партия - должны были пробегать через коридор в комнату
так быстро, чтобы их не успели подстрелить. Тактика игры состояла в том,
чтобы пожертвовать первым игроком, зато второй успевал пробежать, пока
стрелок перезаряжал карабин. Реми был любимцем старого полотера, который
приходил к нам в дом по четвергам. Когда наступала очередь Реми стоять в
засаде, старик тайком передавал ему второй заряженный карабин. Реми
"убивал" нас всех, одного за другим, а мы не догадывались о его уловке -
нам и в голову не приходило, что его сообщником может быть взрослый! Так
вот, однажды я решил, что попасть в комнату можно прямо из кухни, стоит
только перепрыгнуть с одного подоконника на другой, - оба окна выходили во
двор под прямым углом друг к другу. Мы жили на шестом этаже, но высоты я
не боялся - попытка не пытка; я уже занес было ногу для прыжка, но меня
чудом заметил полотер, в последнюю секунду сгреб в охапку и, по всей
вероятности, спас меня от смерти... Вот какой я был сорвиголова. В школе
перед уроком истории я однажды заложил взрывчатку в замочную скважину
шкафа, где хранился скелет "Жозефина"; дверца распахнулась, и скелет с
грохотом вылетел оттуда во время урока... Я сам струхнул - у несчастного
учителя было больное сердце, и он едва не отправился на тот свет... Я мог
бы порассказать вам о множестве других проделок, которым я предавался с
упоением. Но, бывало, кончилась игра - и меня словно подменили. Страх и
тревога тут как тут. Они снова берут меня в тиски.
- И все из-за плохих отметок?
- Нет, из-за моего вранья.
Он сказал это, почти не замявшись, разве что раза два затянулся
трубкой, прежде чем сделал свое признание. Но все-таки я почувствовала
какую-то заминку, усилие.
- Дети вообще любят лгать.
- Само собой. В случае необходимости. В порядке самозащиты. Ну а я
(внезапная пауза, негромкое попыхиванье трубкой), я жил и дышал ложью,
мучаясь и терзаясь от непрерывной лжи днем и ночью семь лет подряд.
Представляете? Семь лет подряд.
На этот раз я и в самом деле удивилась. Он прочел это на моем лице. Сам
он улыбается, но смотрит мрачновато. Потом вздыхает, как бы иронически
подтверждая: "Я не шучу".

- Семь лет - сами понимаете, для ребенка это целая вечность. Какие
адские муки! Чувствуешь себя виноватым, притворяешься, панически боишься,
что тебя разоблачат. И меня разоблачали всегда, почти всегда. Но я опять
принимался за свое. Неукоснительно. Изо дня в день. Семь лет подряд.
Чудовищно, правда?
- Но что же вы все-таки творили?
- Подделывал отметки.
- И это все?
- Все. Но я их подделывал каждый месяц, каждую неделю, в моем дневнике
это было видно невооруженным глазом, я заранее знал, что меня выведут на
чистую воду, и опять начинал сначала. Мучаясь и дрожа от страха.
Подавленный чувством вины. И бременем жизни.
- Что-то я не совсем понимаю.
- Я и сам не понимаю. Думаю, это объяснялось тем, что, на свою беду, я
почти три года был первым учеником. В дневнике у меня стояли только
десятки и девятки. При первых восьмерках и семерках у меня почва стала
уходить из-под ног. Я создал себе какую-то внутреннюю шкалу оценок, по
которой семерка или восьмое место в классе уже были позором. О шестерке и
говорить нечего. А человек становится рабом символов, которые сам же
создает.
- Неужели ваши родители были так строги?
- С какой стати им было быть строгими? Такой хороший ученик. Может, в
этом-то и крылась причина: я не в силах был их разочаровать. До сих пор
помню, каким кошмаром стала для меня первая пятерка. А ведь это, в общем,
была вполне приличная средняя отметка. Я как сейчас вижу эту жирную
_пятерку_, синими чернилами вписанную в мой дневник. Принести эту
постыдную отметку отцу было просто выше моих сил. Понимаете? Выше сил. Я
ее стер и вместо нее поставил девятку. Потом, сдавая дневник учителю, я
вынужден был снова стереть девятку и восстановить пятерку. Потом я снова
восстановил девятку, но протер бумагу до дыр. Что было делать? Пришлось
вырвать страницу. А потом не оставалось ничего другого, как подделать
подписи отца и директора. В дальнейшем шестерок, пятерок и даже четверок и
троек стало гораздо больше, я счищал и подделывал отметки, и это
превратилось в пытку, которую вам нетрудно вообразить.
- Представьте, трудно. Я не понимаю, почему вы не перестали этим
заниматься. Особенно после того, как вас уличили.
- Я пытался. Бывало, иду я по Люксембургскому саду, сгибаясь под
тяжестью ранца, в котором лежит дневник, оскверненный какой-нибудь
необъяснимой четверкой, пятеркой или четырнадцатым местом. Бреду к дому,
приняв стоическое решение больше не лгать, показать родителям мой
опозоренный дневник в его истинном виде, мужественно снести их
разочарование, холодное, неласковое выражение их лиц. Но по мере
приближения к дому ноги у меня становятся ватными, на сердце ложится
огромная тяжесть, и я начинаю бесцельно слоняться по аллеям. Я вел сам с
собой изнурительную борьбу и неизменно ее проигрывал. Спрятавшись за
каким-нибудь высоким стволом в английском саду, я вынимал дневник и
подчищал отметку. Только после этого я отваживался приблизиться к дому,
подняться по лестнице и позвонить в дверь.
- Ну а потом?
- Видите ли, потом все происходило как бы помимо моей воли. Последствия
обрушивались на меня, как античный рок. Я был уже не актером, а жертвой.
Понимаю, объяснить это трудно... Я и сам только теперь, в разговоре с
вами, пытаюсь как-то разобраться в том, что меня пугало, чем была вызвана
эта мания. Может быть, я считал, что, если я вдруг сразу предъявлю
родителям свои плохие отметки, я сам как бы публично и даже с каким-то
цинизмом и равнодушием распишусь в своем падении. А скрывая их, я как бы
отмежевываюсь от них. Оттого что отец обнаруживал обман постепенно, его
разочарование обращалось в гнев, к тому же направленный совсем на другой
объект. Этот гнев был, в общем, не так уж страшен. Но зато выдержать
взгляд отца, открывшего дневник и увидевшего клеймо - плохую отметку, -
нет, на это я решиться не мог, не мог даже подумать об этом без ужаса. Его
глаза затуманятся упреком, огорчением. Нет, такое испытание, такая мука
были выше моих сил.

4


Эти детские страхи, искаженное представление о шкале ценностей, когда
стыд ребенку перенести легче, чем сознание своей бездарности, а гнев отца
предпочтительней его разочарования, что-то мне упорно напоминали.
- Вы и в самом деле стали плохо учиться?
- В том-то и дело, что нет. По некоторым предметам я, хоть и не блистал
успехами, как раньше, все же достаточно успевал, чтобы в конце года
оказаться в списке лучших.
- Так чего же вам не хватало?
- То-то и оно, что это меня не успокаивало. Вернее, нет, успокаивало -
на время летних каникул. На три месяца я освобождался от бремени жизни. Но
я не забывал: стоит вернуться в город, и все начнется сначала. Последние
недели отдыха были отравлены муками приговоренных к смерти, которые все
усугублялись. А впереди в погребальном мраке маячил Париж. Стоило мне
подумать об этом, и меня начинало мутить. Невеселая история, не правда ли?

Я улыбнулась. Подошла к книжной полке. Открыла том воспоминаний Кафки и
прочла отрывок, посвященный годам его учения в лицее. [Речь, без всякого
сомнения, идет о следующем отрывке: "Конечно, я должен был провалиться на
вступительном экзамене - но я выдержал. Значит, провалюсь на переходном -
но я его сдал и продолжал переходить из класса в класс. Казалось, у меня
должна была зародиться надежда. Куда там - чем большие успехи я делал, тем
тверже я был убежден, что в конце концов все кончится катастрофой. Я часто
представлял себе зловещее сборище преподавателей, которые сошлись вместе,
чтобы разобраться в этом беспримерном и возмутительном случае - каким
образом самый бездарный и невежественный ученик мог под шумок достигнуть
таких высот и очутиться в классе, который уж теперь-то, когда к нему
привлечено всеобщее внимание, безусловно, с позором извергнет его из своих
рядов при ликовании всех праведников, избавленных наконец от этого
самозванца". (Прим. авт.)]
Он выслушал меня с величайшим вниманием, потом покачал головой.
- Ну что ж, если угодно, какое-то сходство тут есть, но, пожалуй, в
обратном смысле. Юный Кафка придумывал этот

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.