Жанр: Электронное издание
lordknow
...манул юный охотник!
- Где же ты летал так долго? - спросила княгиня. - Целая жизнь прошла...
Подал ей сокол цвет травы Забвения и ответил человеческим голосом:
- г - К звездам я летал, выше звезд. И вот возвратился.
И голос почудился ей знакомым, таким же родным и близким, как зов матери -
затрепетало сердце княгини!
- Ты по-прежнему юна и прекрасна, - печально сказал сокол. - И так же
недосягаема, как самая высокая звезда. Всю жизнь лететь!
То ли от слов его, то ли от духа травы Забвения опьянела княгиня, а сокол
взлетел, ударился о землю и встал в образе её суженого из той, иной жизни, в
которой она носила другое имя, а значит, и рок...
Встав на Путь исполнения желаний, она не помнила уже ни одного
сокровенного! И потому всякий поворот на этом Пути заставал её врасплох. Сейчас
же, любуясь молодцем-соколом, вспомнила она свое первое имя - Дарина, а его так
и не смогла. Да и было ли оно, имя, если жил он в Плескове сиротой с малых лет,
под лодкой на берегу вырос и возмужал. Многие женихи любовались на дочь
плесковского перевозчика да ждали, когда подрастет, чтобы по сговору похитить её
в купальскую ночь и возжечь с ней священный огонь. Но отец Дарины зрел, какая
краса расцвела в доме, потому в строгости держал свою дочь, будто ведал, что рок
ей совсем иной - не данный от рождения. А Дарина высмотрела сироту и тоже ждала,
когда возмужает он и умчит к брачному огню. И вот уж срок пришел! Дождаться бы
только купальской ночи, отворить подклет дома и знак дать возлюбленному.
Да явился тут Вещий князь. Позрел неземную красоту, и стала Дарина
собираться в дорогу в кануй Купалы. Носила она ещё первое имя, и рок был ей
соединиться с суженым, и потому, не смотря ни на избрание свое, ни на Вещего Гоя
с ретивой стражей, открыла она подклет, откуда был ход в светелку, нарядилась в
купальские одежды и до самой зари прождала. Не было у них сговора, однако
чудилось Дарине, как тихо ступает он по саду, крадется от берега к дому. А там -
на воду, уж ладья готова, с гребями и ветрилами, чтоб уйти от погони...
Вот костры зажглись по берегам, вот уж огоньки поплыли по воде, венки,
купальские одежды. Рассвет пришел, заря в полнеба, солнце встало... Все! Уж поздно
ждать! Не судьба возжечь брачный костер...
Сколько ж лет миновало! Сколько ночей купальских пронеслось, как миг один!
И вот явился сокол! Пришел, и был, кажется, юн, как прежде, могуч и
светел. Разве что очи сиротские стали печальней, да мягкие уста посуровели...
- Я за тобой пришел! Ты ведь желала, чтобы я похитил тебя? А сегодня -
купальская ночь.
- Да поздно, милый! Не то что зрелость - старость пришла...
- Не ведал я, что звезды высоко... Но я достиг самой высокой! Ей имя -
Фарро, се путеводная звезда.
- Что проку в том? - печально вымолвила княгиня. - Молодость сквозь пальцы
утекла. Я - мужняя жена, Великая княгиня. Да и стара... Но отчего тебя не взяло
время? Или твой юный образ - только чары?
И тут увидела княгиня, что лик его юный в старых ранах, словно у бывалого
воина.
- Не чары это, а беда моя, - признался сокол. - Кто к звездам поднимался,
для того остановилось земное время. Но что мне бессмертье, если нет тебя со
мной?
- Кто же ты ныне?
- Птица сокол. И уж не помню, был ли человеком...
- Дай мне перо твое! - воскликнула княгиня и раскинула руки, как крылья. -
Я соколицей стану. Мне любо под твое крыло!..
Сей сговор слышала вода. Да и она бежала по великому Кругу Путей и ныне
живущим не открыла б тайны, поскольку незрим тот Круг!
А в ту купальскую ночь вся Русь была на реках, у воды: жгли огни, пускали
с гор огненные свастики, бросали венки в струи и волховали, а молодцы крали
своих суженых, чтобы возжечь брачные костры.
И оленицы той ночью безбоязненно выводили своих телят к водопою, птицы в
гнездах-зыбках качали птенцов своих, деревья и травы уж отцвели и зачинали
плоды: в совокуплении Природа продляла род свой.
Настал черед и людям гнезда строить...
Да в час полуночный, когда разгоревшиеся огни высветили небо, увидела Русь
пару летающих соколов. Они кружили над землей, и брачный крик их, припоздалый,
понятен людям был. Печалились девицы: коль птицы ещё парой летают и гнезда не
вили - плохой знак, не встретить этим летом суженого. Однако молодцы сей знак
иначе толковали: коль даже соколы в Купалу ищут себе пары, знать, срок и нам
пришел!
С полуночи и до зари летали соколы в поднебесье, а на восходе солнца
взметнулись к свету и истаяли в лучах. Лишь песня брачная осталась и чудилась
весь день.
Но тут и завершился Путь исполнения желаний.
Вкусивши ветра под крылом и твердь небесную, княгиня вновь очутилась в
своей ладье, устланной пухом. Скользнув по космам света, ладья внеслась в
Чертоги, и над ней склонились девы - Рожаницы. Что же стало с ними?! Две древние
старухи предстали перед княгиней! Издрябли уста, провалились и выцвели очи, лик
пометила старость.
- Неужели я так долго летала? - спросила она.
- Нет, соколица, ты летала одну купальскую ночь, - ответили Рожаницы. - Да
этот срок и есть срок нашей жизни.
- Мне чудилось, вы - бессмертны!
- Отныне ты бессмертна. А наш рок - умирать и воскресать с каждым чадом.
От лучей света они нащипали лучины, зажгли их в жертвенной чаше и сели
прясть. Но не кудельку, а паутинки золотистые со своих рогов: каждой Рожанице её
сестра была прялкой. Не веретенца, а лучи в их пальцах кружились и летали по
Чертогам, скакали по ступеням вниз и затем бежали к пряхам. И песни колыбельные
пели, такие же нежные и длинные, как нити. Потом они взялись ткать: одна челнок
пропускала, другая пальцами сбивала ткань - четыре руки парили, словно птицы.
Соткав же полотно, старухи - Рожаницы повили княгиню, как младенца, и украсили
ладью белыми лилиями и стеблями хмеля. И, наконец, расчесали княгине космы и
заплели такую тугую косу, что нельзя было ни моргнуть, ни прикрыть очей.
В это время и явился перед княгиней Великий волхв Валдай. Не молод и не
стар, на темени косма седая свисает к затылку - знак принадлежности к богу Роду.
Валдай вынес из Круга света жертвенную чашу, а на её место поставил ладью с
княгиней. И лицо её забрал серебряным забралом, а вместо кормчего весла
установил булатный сияющий меч. Снарядив таким образом ладью, он отправил её в
Путь продления рода.
Княгиня зрела перед собой лишь свой образ, отраженный в зеркальном щите:
теперь она была молода и прекрасна, как Рожаницы, словно краса их легла на чело
княгини. Она любовалась своей юностью, да скоро заслезились очи, а слезы было не
сморгнуть. Сквозь них в светлом серебре забрала она вдруг увидела Купальский
брачный огонь!..
И в тот же миг ощутила, как затеплилось под сердцем, как воскрес незримый
и неведомый огонь!
Казалось, рядом журчит вода, бушующий речной поток несется вкупе с
пламенем! И в каждое мгновение готов залить и захлестнуть робкий огонек свечи...
Слезами заливаясь, не в силах пальцем шевельнуть, княгиня затаила дух,
чтоб волю дать огню!..
Да в миг сей вода и пламень бросились друг к другу и схлестнулись!..
Но эти две стихии не погубились в её чреве, а напротив, родилась третья,
имя которой - Человеческая Жизнь.
5
Под куполом Чертогов Рода младенец провозгласил свое явление на свет, и
весь мир был извещен его криком: родился светоносный князь.
Голос его, словно ветер буйный, наполнил паруса ладьи и, взметнув её по
космам света, понес по небесам, по Млечному Пути и в единый миг примчал в покой
терема на киевских горах. Путь сей стремительный дух захватил, насколько скор
был: повитухи - Рожаницы вязали пуповину под светом Храма, а резали её уже в
светлице покоев княжьих.
Пеленою, сотканной в Чертогах, они повили чадо и приложили к материнской
перси.
- Вскорми и воспитай младенца, - сказали Рожаницы. - Мы волю брата Рода
исполнили, теперь настал твой час выступить в материнский путь. А нам пора
назад.
И прямо из светлицы, шагая по лучам солнца, ушли они Млечным Путем туда,
откуда приходили.
А крик младенца всполошил весь терем, пробудил Киев, всю Русь на ноги
поставил, ибо заря восстала над землей до срока, среди ночи. Взметнулось солнце
в северной стороне и долго стояло над окоемом, дивя и чаруя народ. На чудо -
младенческий голос в теремных покоях - сбежались повитухи, мамки, няньки со
всего Киева, бояре думные, купцы, холопы и весь дворовый люд. Княгиня же,
спустившись в гридницу с младенцем, явила очам народа их князя. Приникнув к
материнской перси, он будто не молоко вкушал, а свет пил, ибо сам светился и
взором осмысленным глядел на множество людей.
И челядь княжеская, и бояре, посмотрев на княгиню, изумлены были:
преображенная жена, обликом Рожаница, сияла, словно восставшая в Полунощи заря.
Вчера ещё была в летах, а ныне - молода и лепа, глаз не отвести.
И на руках - дитя! Светлейший князь!
- Эко чудо!
Никто ни на мгновение не усомнился, взирая на княгиню с младенцем, что тут
подвох какой или подмена, поскольку все помнили её молодой и в тот же час
признали.
Опомнившись, люди низко кланялись и, радость не тая, бежали из терема,
чтобы благую весть развеять по земле. И вот молва, будто волна морская, вдруг
окатила Русь и донеслась во все её концы. Скоро ко двору пришли князья удельные,
волхвы и, дабы утвердить правду и соблюсти русский закон и обычай, младенцакнязя
лицезрели и провозгласили слово:
- Сей младенец есть муж и есть светлейший князь милостью Владыки Рода!
В мочке уха князя была серьга - знак Рода, сверкающая свастика, подобная
той, что вращалась над куполом Чертогов.
Три камня - сути рубины: се символ божьей крови...
Волхвы и чародеи в тот же час увили колыбель буквицей, окурили двери и
окна дымом - от сглаза и изрока. Да заспешили к капищам, чтобы воздать жертвы
богу Роду. Бояре же и удельные князья созывали жен, чтобы избрать достойных
нянек светлейшему дитяти.
Княгиня с младенцем на короткий миг одна осталась...
Тут и явилась к ней Креслава и, поклонившись князю, стала просить:
- Дозволь мне нянькой быть младенцу! Уберегу его и от лихих людей, и от
дурного глаза, от хвори и беды, и чтобы ветер не унес. Взлелею князя, как яблоня
свой плод, как медведица пестует медвежонка, вскормлю из клюва в клюв, как
птица! Не помни зла и лиха, доверь мне чадо!
Заслонила княгиня младенца, сама, как медведица, взъярилась:
- Не смей приблизиться к дитяти! Ступай прочь! Я родила наследника
престола! А ты - пуста! Пуста, как бубен!
Овцой покорной стояла пред ней Креслава. Отликовала! Отлюбила! Отласкала!
Вернется князь Игорь из похода - не вспомнит о наложнице, когда позрит на сына и
на мать - преображенную, прекрасную княгиню.
И велит прогнать подлую соперницу!
Но ежели не прогонит? Оставит в тереме, в покоях?..
И тут в княгине взыграла месть лютая. Мысля, что на радостях Игорь простит
ей смерть Креславы, дитя не оставляя, княгиня взяла меч, что был кормилом ладьи,
и рассекла бы наложницу, как змею в степи, но сильная десница ослабела! Иль меч
сей - священный дар волхва Валдая - был откован для князя светоносного, для
крепкой десницы мужа и был неподъемен для руки жены?
Иль не поднять булата, имея младенца у груди?..
- Прочь с моего двора! - в отчаянии закричала княгиня. - Чтобы духу твоего
в тереме не слыхала!
Креслава же и бровью не повела. Только виноватые очи опустила.
- Ушла бы я... Только ты, княгиня, мне не госпожа. А господин мне - Великий
князь. Если он пожелает и молвит слово - в сей же час покину и терем, и двор. И
мир покину сей. Не обессудь, соперница, мне след князя дождаться... Уйми гнев
свой, послушай меня. Негоже нам сейчас ратиться из-за лады. Не по своей воле мы
поделили с тобой и кров, и мужа. Тебя избрал Вещий Олег и в жены отдал князю -
меня сам князь избрал... Мы с тобой рок поделили. Так не противься року и теперь
поделись со мной радостью. Ты мать светлейшему князю-младенцу; дозволь же мне
всего лишь нянькой ему быть. И мне довольно.
Поняла княгиня, что ни гневом, ни мечом не прогнать Креславу, не
избавиться от неё до приезда Игоря с войны.
- Ступай, - сказала она. - Пусть рассудит наш муж и господин. Как пожелает
он, так и будет.
Креслава удалилась. Тут же набежали стольники, кравчие, поварихи,
захлопотали возле княгини с младенцем, яства понесли. А у княгини в сердце
тревога затаилась, будто сверчок. Ни пить, ни есть, ни быть, ни жить! То
чудится, наложница в окно смотрит, теша мысль выкрасть .младенца, то кажется,
открыла потайную дверь, что ведет в мужскую половину терема, и глядит из проема,
и мечет завистливые взгляды.
И тогда призвала она Свенальда. Старый наемник изрядно уже послужил
русским князьям. Много чего видывал, многих властителей пережил, и потому на зов
княгини стремглав не помчался. Как захотел, так и явился, и в покоях перед
княгиней даже треуха не снял.
- Зачем звала, княгиня? - голос воеводы был медлительным и тягучим, как
старая усыхающая смола,
- Слыхал ли, что я родила наследника престола? - спросила она.
- Была весть, - безразлично вымолвил Свенальд.
- Ты слыл всегда верным воеводой. Так сослужи мне службу, как всем князьям
служил. Надобно защитить моего младенца, ибо он в будущем - Великий князь.
Старый наемник и оком не повел - то ли слушал, то ли спал, не опуская век.
На длинном, иссеченном шрамами и временем лице его не было никаких чувств.
- Есть в тереме наложница Великого князя, Креслава, - зашептала княгиня. -
Она замыслила похитить моего младенца! Отыщи её и тайно умертви. А тело спрячь,
чтобы никто его не отыскал. В тереме же повсюду поставь свой караул.
Свенальд молчал, лишь взор его холодный на миг вроде бы ожил, но тут же и
угас.
- За службы я воздам, - пообещала княгиня. - Как пожелаешь, имением или
златом...
- Я старый ратник, княгиня, - полилась тягуче его речь-смола, - Мне след
довлеть мечом и Русь оберегать, покуда Великий князь в походе. А умерщвлять его
наложниц я не горазд. Найди кого еще...
Не кланяясь и не прощаясь, он повернулся и стучащей походкой вышел из
покоев.
Княгиня крикнула во след:
- Ужо вот поведаю князю, как ты наследнику служил! Поставь хоть стражу!
- Сына пришлю, - буркнул воевода.
И скоро в терем вторгся Лют Свенальдович со своей братией: рать его была
набрана из иноземцев с северных морей да скандинавских гор. Наемники сей же час
осадили терем, крикливая речь и брань наполнила палаты; тут пили мед, играли в
кости и похвалялись силой. Боясь разгневать стражу, все домочадцы присмирели. И
сама княгиня, позрев на караул, примолкла, заперлась в своих покоях и вместе с
няньками всю ночь глаз не сомкнула - скорее бы вернулся князь!
После восхода солнца, в полудреме, пригрезился ей Вещий князь Олег.
Склонился он над колыбелью и стал играть на рожке. Да так славно, что сама
княгиня заслушалась. Но тут младенец толкнул её в грудь и сказал :
- Матушка, скорее спроси у Вещего Гоя, как мое имя!
- Дедушка Даждьбог тебе уже дал имя - Святослав, - промолвил Вещий князь.
- Прославляй Свет, от коего рожден. И нет на земле у тебя иных дел.
Младенец - а уж будто не младенец, дитя трех лет, рожок к устам своим
приставил, да не напев сыграл, а будто витязь протрубил победу на бранном поле.
Сей трубный глас вмиг согнал мимолетный сон княгини. Она встряхнулась, бросилась
к колыбели: в ней спокойно почивал светлейший князь Святослав, а в изголовье его
лежал рожок.
Сон был в руку!
За окном же и в самом деле протрубил боевой рог, послышался стук копыт и
ржанье множества коней. Киев всколыхнулся от этих звуков! Не печенеги ли?!.
Княгиня, защищая младенца, схватила меч - дар Валдая, и показался он легоньким,
словно перышко, заиграл в руке. Распахнула она дверь - вся стража спит там и
сям, Лют Свенальдович с нею...
- Да время ли спать?! - трубою протрубила княгиня. - Эй, стража! Слышу
стук копыт и скрип колес! Кто к Киеву идет?!
Покуда сломленная сном стража продирала очи, прибежал верный боярин
Претич, на лике его - радость и веселье.
- Ликуй, княгиня! Великий князь вступает в стольный град!
В тот же миг забыла она и о сне своем, и о рожке в колыбели - откуда
взялся? Кто принес? С младенцем на руках, обступленная стражей, дворней, княгиня
изготовилась встречать. Ворота уж распахнуты настежь, от красного крыльца и до
коновязи парчовая дорога выстлана - пожалуй, господин!
Великий князь в окружении бояр и воевод подъехал к терему, спешился и тут
потерял властный вид и холодный разум. Устремился было ко княгине, да оцепенел,
рукой заслонился.
- Молва донесла - ты родила наследника... Но отчего мне очи режет свет на
твоих руках? Будто не сын, а солнце!
- Се сын твой - светоносный князь! - сказала княгиня и подняла младенца. -
Прими его! Твои длани сейчас - престол ему!
Великий князь принял сына, приподняв пелену, и лицезрел. Ослепленный и
радостный, умылся он слезами.
- Мой сын! - показал дружине наследника. - Позри же, братия! И поклонись
ему!
Дружина поклонилась. А князь меж тем вдруг рассмотрел лик княгини и,
очарованный, воскликнул:
- Что я вижу? Где прежний облик твой? Ты вновь такая же, как сорок лет
назад! Где твои лета?
- А ветром унесло! - рассмеялась прекрасная княгиня. - Вноси же сына в
гридницу! Сажай с собою на престол!
Великий князь с княгиней и сыном вошли в престольные палаты и вдруг
увидели - черный ворон сидит на престоле! Заорал он мерзким криком, забил
крыльями, и тут же младенец проснулся и не заплакал, а издал звучный глас,
напоминающий соколиный. Опрокинулся ворон с престола, забился на полу, однако
оправился и заревел зверем, защелкал клювом. Князь-младенец шевельнулся,
разорвал пеленку и обнажил десницу! Скверная птица забилась в страхе по
гриднице, ударилась в окно и умчалась прочь, только слюда осыпалась.
Князь Игорь не изведал, что это знак, и давай бранить холопьев: мол, пока
я был в походе, престол мой вороны обсидели и обмарали пометом. Вот вы как князя
ждали! Вот как блюли престол! Вот я вам!
- Напрасна твоя ярость, - остановила его княгиня. - Не виноваты холопы.
Это не ворон в гридню прилетал - Тьма грозит твоему престолу и беснуется.
Знамение было и знак - не оставлять престола. Послушай мой совет: не ищи теперь
ратной славы и чести не ищи в битвах с царями. Стереги Русь - этого довольно
будет.
Князь послушал и ещё раз подивился:
- Не только обликом, но и разумом ты преобразилась! Была глупа, сварлива и
несносна. Я все считал, что Вещий князь надо мною посмеялся, когда тебя привел...
А ныне что творится?!.. Послушаю тебя и последую совету. И так скажу: отныне
честь моя и слава - это ты, прекрасная жена! И сын, рожденный тобой! Что мне
теперь биться с царями и власти искать в чужих землях, когда ничего нет лучше,
чем очи твои? Да это сами цари придут и поклонятся мне, прознав о чудесной
красоте твоей и о сыне светоносном! Не Русь мне следует стеречь, а тебя, моя
царица, да сына - наследника престола!
Послушав речи княжьи, слова, сердце балующие, просияла княгиня: сбылось,
свершилось чудо! Не позреть теперь Креславе ладу!.. Однако воистину была мудра и
о своем желании смерти наложницы не сказала.
Затем был пир - трещали столы, рекой меды текли и заморские вина, гусляры
играли, сменяя друг друга, пели славу Великому князю да преображенной княгине. И
сыну их светоносному! На утро вдохновленный князь учинил медвежью потеху - сам
вышел с рогатиной супротив зверя и одолел косматого! Когда шкуру сняли, бросил
её князь к ногам княгини.
- Не славы ради, а во имя тебя! И словно сам помолодел - развернулись
плечи, выгладилось лицо и тоска бесчадия истаяла в глазах.
- Князь мой, князюшка, - ласкалась княгиня к младенцу, проявляя
сдержанность на людях. - Вернул ты мне молодость и славу! Любовь лады вернул.
Каждое утро на заре весь Киев - даждьбожьи внуки, вставали в круг и
колобродили, и карагоды воспевали, потом росою умывались и возносили хвалу
Владыке Роду - радели, вспомнив старого бога, к Ра мольники-словене! Княгиня же
редко была среди народа, более оставалась в своих покоях и, запершись, качала
колыбель. Да не песни пела - творила наговор:
- Ветреница-хворь, лихорадка болотная, червь брюшной! Возьмите Креславу!
Язвите лик и тело, дух вселите душной, а в очи - бельма! Чтобы князя ей не
зреть, слова бы его не слышать. Чтоб ей не быть не жить!
От слов материнских младенец Святослав вдруг истошно закричал, закатился и
мертвенная синь уста подернула. Всполошилась княгиня, кликнула нянек, сама же
трясла дитя, в лицо дышала, дула. Знающие няньки отняли младенца от матери,
водой окропили, полотенцем утерли - задышал княжич, унялся неистовый крик.
- Изрок это, матушка! - страшась, заговорили няньки. - Кто-то в покоях
был. Слово черное над чадом произнес!
- Одна я была в покоях, - заверила княгиня. - И никуда не отходила.
- Знать, ты и изрочила дитя! - засторожились няньки. - Не след возле
колыбели земную скверну держать ни в уме, ни в сердце. И худого слова не смей
произнести, когда грудь младенцу даешь или на руки его берешь. Верно, о
сопернице думала, о Креславе?
- Не смейте поучать меня! - урезонила их княгиня. - И рассуждать о моих
думах. Вас приставили к младенцу, а не ко мне!
- Так-то оно так, - не согласились няньки. - Да мы ведь боярами
приставлены, асами жены боярские. Перед мужьями ответ держим за дитя. Ты нам не
указ, а всего лишь мать-кормилица.
- Ах, хрычевки вы старые! - возмутилась княгиня. - Младенец княжий - не
боярский! Кто родил его? Вы, тучезадые, или я?
- Ты, матушка ему плоть дала! - воспротивились боярыни. - А Даждьбог дал
светлейшего князя Руси. Пред ним же мы все равны, все внуки.
Княгиня затопала ногами, прогнала строптивых нянек, а сама прильнула к
Святославу и молить его стала:
- Прости меня, княже! Не мыслила я беду накликать и рок твой изрочить. Не
разумна я в материнстве, но воспитаю тебя сама! Никому не дам! А несмысленность
свою одолею! Вскормлю тебя, наставлю на Путь. Всю жизнь тебя ждала, мой свет
лазоревый! Ждала, когда бояре отчаялись, когда отец твой изверился и взял себе
наложницу Креславу... Я одна ждала, и потому ты - суть моя награда. Ты возвратил
мне честь, ты путь мой осветил! Ты плоть и кровь моя, ты мой! Ты - мой!
И, как зверица дикая, обвила младенца руками и вместе с ним заснула. На
заре же сквозь потайную дверь вошел к ней лада-князь. Встал перед колыбелью и
умилился:
- Во сне мне грезилось - ты с младенцем, с наследником моим! Теперь вижу
наяву!..
Опустился князь на колени и стал ласкать княгиню. И ей захотелось
приласкаться к нему - к устам притронуться, волосы расчесать перстами, как в
далекой юности, прилечь к нему на грудь, да привиделась Креслава! Стоит между
ними, будто стена! А тут ещё вспомнила княгиня горькие минуты, когда поворовски,
сквозь щелку, смотрела она любовные утехи Игоря с Креславой! И
отвернулась душа от лады, обида и месть заслонили радость.
- К наложнице ступай! - холодно проронила она. - У меня младенец на руках.
Ах, если бы князь сам изгнал Креславу! ан нет, и не подумал, пальцем не
шевельнул, хотя уже столько дней прошло после возвращения из похода.
- Отдай младенца нянькам, - зашептал Игорь. - Где они? Почему не видно?
Они зловредны и строптивы, - сказала княгиня. - Я прогнала их. И ты
ступай. Мне дитя след стеречь. Креслава же свободна. Медвежьей потехой утешился
- поди и плоть утешь.
- Мне не мила Креслава! - признался князь. - Позрел на тебя - затрепетало
сердце! На сына позрел - засияла душа. Ничего не желаю более! И наложницу я
исторг из ума и сердца!
Княгиня только усмехнулась:
А из терема исторг ли?.. Речи говоришь прелестные, но помысли сам: честь
ли мне, что держишь возле себя наложницу? Когда я прекрасна и чародейна? Или
Креслава зачала?
Нет, свет моих очей! Она пуста! И что же не прогонишь?
Князь было вдохновился, метнулся к двери, да погрузнел и опечалился. Он
волен был исторгнуть Креславу из ума и серда. Но прогнать со двора сейчас
запрещал обычай. Если бы наложница оставалась бездетной девять лет, тогда и
прогнать можно. Княгиня сорок прожила, будучи бесплодной, а Креслава всего пятый
год, к тому же будь она простого рода, посудили бы бояре, порядили и забыли
скоро. Наложница была дочерью князя северян, и, отдавая в Киев, отец её надежды
тешил - сродниться с Рюриковичами, приблизиться к престолу. Вернется Креслава
под отчий кров изгнанной и опозоренной - начнется междоусобица, и недолгий мир
между князьями прахом развеется. Пойдут на Киев северяне - поляне старые обиды
вспомнят, древлян науськают. А там хазары, пользуясь распрей, натравят печенегов
иль вятичей, своих данников. Заставят пойти войной...
Поход на ромеев замышлялся князем, чтобы не добычу взять да данью обложить
побежденных, а на ратном поле слить всю Русь в одну дружину, сковать в лютой
сече все земли и всех удельных князей в один булатный меч.
- Ах, жена моя, - вздохнул князь. - Ты же не слепая ныне и мудрости тебе
не занимать... Нельзя прогнать Креславу! Русь собрана, как жемчуг на худую нитку.
Тронешь, и рассыплется слезами.
- Коль не прогнать - ступай к ней, - раздразнивая князя, княгиня
потянулась сладко. - А свои ласки я младенцу отдам. Ты слаб и ласк моих
недостоин.
Мрачнее грозовой тучи вернулся князь от жены. И не было ему покоя: куда ни
ступит, куда ни бросит взор - перед очами княгиня - преображенная, манящая,
прелестная... И разум помутился! Словно отрок несмышленый, объятый похотью и
страстью, но с погасшими очами.
И ярость не сдержал, пошел к Креславе:
- Прочь с моего двора! И более не являйся пред мои очи!
- Добро, - смиренно молвила она. - Я стала не мила тебе и ты решился...
Добро, я повинуюсь.
Молча собралась, позвала свою наперсницу и, встав у порога, поклонилась в
пояс:
- Прости, мой господин. Прощай, мой князь.
Опомнился Игорь, унял ярость, да уж поздно - слово сказано! Не миновать
беды, не избегнуть распри с северянами...
- И ты прости, Креслава, - задавливая слабость, вымолвил он. - Не пожалел
тебя... Но передай отцу, пусть пожалеет Русь!
В молчании скорбном Креслава удалилась, а князь выбежал на гульбище, чтобы
вслед ей посмотреть.
Наложница спусти
...Закладка в соц.сетях
