livdead

сторінка №34

... чем везти генерала, пошел вниз, в подвал, звонить
в полк и в дивизию. Как ни привыкли к потерям, но несчастье было из ряда
вон выходящее и вдобавок поражало своей совершенной неожиданностью. Надо
было предупредить о нем. Генерал лежал на санях. Лошадь топталась на
снегу, тихонько подергивая сани.
А Малинин, Рябченко, Караулов и Синцов стояли рядом с санями, смотрели
на мертвого, и каждый думал свое.
Малинин думал о том, что генерал почти ровесник ему и дети у него тоже,
наверное, уже взрослые и, может быть, тоже были или будут на фронте...
У Рябченко, хотя и потрясенного так же, как все другие, это потрясение
путалось с мыслями о собственной ране. Он думал о том, что если кость не
перебита, то можно будет остаться в строю, и все прикладывал и прикладывал
снег, чтобы унять боль, и пошевеливал пальцами раненой руки: нет, кажется,
кость не перебита.
Караулов вспоминал о том, как перед самым ударом мины генерал толкнул
его в спину и он проскочил на три шага вперед, а надо было не послушаться,
устоять, тогда бы ничего не было. Под "ничего не было" он понимал, что
тогда бы не генералу, а ему, Караулову, достался этот осколок, и в
простоте этой мысли, и в силе его досады на себя выражалась вся
самоотверженность его солдатской души.
А Синцов думал о том, что когда они шли все четверо по ходу сообщения,
в его сердце вдруг заговорил страх и он пожалел, что вызвался идти за
"языком". А сейчас, после этой неожиданной смерти, все на войне казалось
ему одинаково страшным и одинаково нестрашным, и уже не было жаль, что он
вызвался.
И только один генерал ни о чем не думал.
Каким он был веселым весь этот день! Таким веселым, каким давно себя не
помнил. Его так и распирало от счастья предстоящего наступления. Обычно
вовсе не такой уж улыбчивый, он сегодня - нужно и не нужно - улыбался
целый день. "Наступление! Наступление!.."
Нет, значит, не судьба была ему наступать. А как он ждал, как ждал
этого, сколько мучился тем, что отступаем! Сколько дней и ночей мечтал об
этом наступлении - и упал на самом пороге! Если бы мертвые могли думать
после смерти, наверное, он бы думал именно об этом, а если бы мертвые
могли плакать, наверное, на его глазах выступили бы слезы нестерпимой
досады!
Генерал неподвижно лежал на санях и смотрел на четверых живых людей, с
которыми он еще полчаса назад говорил и шутил, смотрел открытыми,
мертвыми, начинавшими стекленеть глазами.
Баглюк вернулся. Тело генерала закрыли, чтобы не всякий встречный
раньше времени знал, что убили командира дивизии, и сани с Баглюком и
телом генерала поехали в обратный путь.
- Да, тяжело для дивизии, - глядя вслед уже скрывшимся за поворотом
саням, сказал Малинин.
Запыхавшись от ходьбы по снегу, военврач, пришедший сразу вместе с
сестрой и санитаром, благо в батальоне сегодня не было ни одного раненого,
увел Рябченко на перевязку вниз, в подвал.
- У меня тело хорошее, быстро заживет! - уходя, сказал Рябченко,
успокаивая больше себя, чем Малинина.
Он был храбрым человеком, но уже по первому ранению знал за собой такой
грех, что плохо переносит боль, и сейчас робел перед перевязкой.
- Как думаешь насчет "языка", Караулов? - спросил Малинин, когда
Рябченко ушел.
- Как? Возьмем, товарищ старший политрук!
Караулов даже с некоторым удивлением поднял на Малинина свои вспухшие
от слез глаза. Теперь, после смерти генерала, последнее его приказание
было для Караулова тем более святее святого.
- Я думаю так, - сказал Малинин, - пусть на первый случай Синцов сам
напарника себе выберет и пойдет.
- А я? - осипшим от волнения голосом спросил Караулов. - Я генералу
слово дал! Вы от меня его не отымайте!
- Вот именно, что дал, - сказал Малинин. - И, значит, должен провести
операцию при всех случаях, обеспечить их проход через позиции, - кивнул он
на Синцова, - а уж если у них не сладится, тогда разрешу тебе самому пойти
повторить...
"Ишь ты, "не сладится"! Какое выражение осторожное подобрал: "не
сладится"!" - подумал Синцов, и холодок прошел у него по спине.
- Вот так, товарищ Караулов, - сказал Малинин, заметив, что Караулов
собирается возразить. - Идите действуйте!
У него не было профессиональных военных повадок, и, приказывая, он
порой говорил не те слова, что положено, но характера у него хватало не
повторять своих приказании по два раза.
Караулов и Синцов пошли, а Малинин остался, все еще не заходя в подвал.
"Кто его знает! - подумал он. - Перевязка - дело невеселое, а Рябченко
человек молодой и самолюбивый, еще застонет при мне, а потом стыдиться
будет".

Малинин, когда считал, что без этого не обойдешься, не боялся портить
отношения и доставлять неприятности, но без нужды задевать людей за
больное место не любил. Так было и с Карауловым. Он отставил его от
задания под разумным предлогом, не нанося обиды. На самом же деле он
просто не хотел, чтобы Караулов шел к немцам, потому что как раз сегодня
тот мог сорваться и погибнуть. Так, по крайней мере, казалось Малинину,
после того как он своими глазами увидел всю меру испытанного Карауловым
потрясения. Правда, Караулов был из тех, про кого любят говорить, что с
ними ничего не станется, у них шкура дубленая! Но Малинин не верил в
защитную силу дубленой шкуры, когда речь шла о человеке. О нем самом,
случалось, тоже говорили этими же словами, а он просто-напросто умел
держать себя в руках. Только и всего.
На огибавшей развалины тропке появился адъютант генерала. Он шел от
минометчиков, спешил и, издали заметив только Малинина, решил, что
опоздал.
- А где комдив, уехал? - спросил он на ходу.
Малинин посмотрел в глаза адъютанту и, вздохнув, сказал вместо прямого
ответа:
- Спуститесь прямо по косогору. Сани по дороге поехали, еще догоните
их, пока холм обогнут...
Адъютант побежал вниз по стежке, придерживая плясавшую на боку полевую
сумку, а Малинин еще раз подумал о том же, о чем думал, провожая сани с
Баглюком и телом генерала: "Плохо, очень плохо для дивизии!.."
Караулов, прежде чем зайти в землянку автоматчиков, скинул полушубок,
долго оттирал его снегом, но кровь никак не оттиралась.
- Вы хотя лицо... - сказал ему стоявший рядом Синцов.
Караулов набрал горсть снега и несколько раз провел им по лицу.
- Ну как?
- Дайте-ка! - сказал Синцов и соскоблил у Караулова возле уха
запекшееся пятно крови.
Караулов накинул полушубок на плечи, и они вошли в землянку.
До землянки уже дошел слух о смерти генерала, и когда Караулов начал
объяснять задачу и сказал, что обещание достать "языка" было дано самому
командиру дивизии, все почувствовали особую крепость этого обещания,
данного мертвому.
Караулов объяснил задачу. Провожать и встречать разведку будет он сам.
Кто вызовется идти напарником вместе с младшим сержантом Синцовым?
- Я пойду! - поспешно сказал Леонидов.
Синцов надеялся, что идти с ним вызовется Комаров: его спокойствие и
ровность были Синцову по душе и внушали особое доверие.
Но вызвался Леонидов, вызвался и огляделся так зло, словно кто-то хотел
вырвать у него кусок изо рта, и под его злым взглядом так больше никто и
не вызвался.
То, что с ним вызвался идти не Комаров, а Леонидов, портило Синцову
настроение, но спорить не приходилось. Леонидов сам выслушал от него
сегодня обидные слова и, однако, шел: может, даже как раз и шел доказать,
что его зря, напрасно обидели.
"Немного нервный он, а так - что ж, ничего..." - постарался успокоить
себя Синцов и, в последний раз про себя пожалев, что с ним идет не
Комаров, сказал вслух:
- Раз так, давай собираться!
Они пошли налегке, без полушубков, в одних подпоясанных ремнями
ватниках, взяв с собой автоматы, ножи, по две гранаты на худой конец, если
засыплются, клок ваты для кляпа и моток телефонного шнура, чтобы связать
"языка".
Когда Караулов уже отдал все приказания и им оставалось лишь вылезти из
окопа и сползти по занесенному снегом мелкому кустарнику вниз, к ручью на
ничейной земле, Леонидов вдруг шепотом сказал на ухо Синцову слова,
которых тот совсем не ждал:
- Кабы вчера не мой грех, сидели бы сегодня да твой орденок обмывали...
И Синцов понял: нет, не со злости вызвался в разведку Леонидов, а не
хотел, чтобы из-за вчерашнего убитого им "языка" другие, а не он,
рисковали своей жизнью.
- Погоди, еще обмоем, - сказал Синцов и, ощутив щекой колючее
прикосновение снега, перевалился через бруствер...
Когда через три часа случилось несчастье, когда они, волоча за собой
"языка", уже в лощинке, откуда до наших позиций осталось с полкилометра,
попали на мины и Леонидову оторвало ступню, Синцов, поясным ремнем
перетягивая ему под коленом ногу, с горечью подумал: "Вот тебе и обмыли!"
Рядом с ними на снегу лежал связанный по рукам и ногам немец, которого
они сперва вели, связав ему руки, а последние полкилометра по очереди, как
мешок, тащили за собою по снегу. Немец лежал и сопел: во рту у него был
кляп.
Мина, скорее всего, была наша. Если бы мины были немецкие и немцы знали
о них, они сразу после этого взрыва подняли бы стрельбу. Но на немецких
позициях все было тихо, исчезновения заснувшего в окопе солдата еще не
обнаружили, а взрыв, наверное, сочли залетевшей от русских миной.

- Что делать будем? - тихо спросил Леонидов.
Кто его знает, может быть, в момент разрыва, когда ему оторвало ступню,
он и крикнул, но потом не разжал губ - ни когда Синцов резанул ножом
лохмотья кожи, на которых висела ступня, ни когда бинтовал индивидуальным
пакетом культю, ни когда поясным ремнем перетягивал ногу под коленом.
Ничего не скажешь, характер у Леонидова был твердый!
- Переждем еще немного и поползем, - сказал Синцов. - Будешь силы
терять - буду тебя подтягивать.
- А фриц? - спросил Леонидов.
Синцов с содроганием подумал о том, что стрелять нельзя, придется,
прежде чем тащить к своим Леонидова, зарезать немца ножом. Оставить его с
расчетом потом прийти было рискованно: он мог развязаться или вытащить
кляп.
- Что же делать! - сказал Синцов, и по его жесту Леонидов понял, что
именно он собирается делать.
- Давай бери его и тащи! - сказал Леонидов. - Приказ надо выполнить.
Один дотащишь?
- Дотащу, но...
Синцов не договорил, потому что Леонидов снова прервал его горячим,
лихорадочным шепотом. От потери крови он заметно с каждой минутой терял
силы.
- Тащи его, а я сзади поползу.
- Ладно. - Синцов вдруг согласился с Леонидовым. - Но только никуда не
ползи! Тут будь. Я его дотащу и приду за тобой. Ребят возьму и приду.
Только ты на этом месте будь. Никуда!
Он боялся, что Леонидов, ослабев, может отползти куда-нибудь, где его
не найдешь.
- А ты придешь? - Несмотря на собственное самоотверженное решение,
Леонидову хотелось жить, а то он не задал бы такого вопроса.
- Сам приду! Слово даю!
Синцов, чтобы легче было ползти, скинул с себя даже ватник, оставил
рядом с Леонидовым свой автомат и только с ножом и одной гранатой в
кармане пополз вперед, волоча за собой немца.
Немец, как потом оказалось, был и не здоровый и не тяжелый, даже вовсе
маленького роста, но попробуй-ка волочить такой мешок по снегу, не подымая
головы!
Когда Синцов, самому себе не веря, что добрался, за пятьдесят метров до
окопов встретил выползших ему навстречу и лежавших за бугром в снегу
Караулова и командира занимавшей здесь оборону роты, он уже изнемогал и,
хотя полз по снегу, был потный с головы до ног.
- А где Леонидов? - спросил Караулов.
- Там, раненый... Сейчас схожу за ним... - задыхаясь после каждого
слова, сказал Синцов.
И Караулов не стал больше ничего спрашивать, пока они теперь уже все
втроем не втащили немца в окоп.
- Ну чего там с Леонидовым? - уже в окопе снова спросил Караулов,
накинув на Синцова свой полушубок.
- Сейчас... скажу... Немцу... кляп... выньте, а то как бы... - Синцов
не договорил: не хватило дыхания.
У немца вытащили кляп изо рта, и он стал надрывно кашлять, как
туберкулезный. Потом его стошнило: то ли от страха, то ли оттого, что у
него был заткнут рот.
- Леонидову ступню оторвало, - сказал Синцов. - Сейчас пойду за ним.
- Куда ты такой пойдешь? - сказал Караулов. - Сейчас я сам пойду!
Только объясни где.
- Нет, - сказал Синцов. - Я с тобой пойду, дай только передохну.
Обычно он разговаривал с Карауловым на "вы", но сейчас назвал на "ты".
Командир роты протянул ему фляжку.
- Не надо, - сказал Синцов. - Боюсь, ослабну. И так жарко. Воды вот...
Но воды поблизости не было, и он, взяв пригоршню, стал есть снег.
- Оставайся, - снова, на этот раз по-начальнически, сказал Караулов. -
Я найду. Вот Комарова с собой возьму.
Комаров тоже был здесь. Оказывается, его взял себе в напарники Караулов
- "на случай, если бы не сладилось", - вспомнил Синцов слова Малинина.
Синцов выплюнул комок снега.
- Как вы - не знаю, а только я сам с вами пойду. Без меня все равно его
не найдете... Там и ватник мой, и автомат...
Он вдруг вспомнил весь ужас, испытанный им самим тогда, в лесу, когда
он очнулся, раненный, и пополз, а потом поднялся и увидел идущего на него
немца с автоматом.
"Нет, с Леонидовым этого не будет!"
- Пойдемте, - повторил он и, не дожидаясь окончательного решения
Караулова, стал первым вылезать из окопа.

17

Серпилин получил назначение на фронт только после второй врачебной
комиссии, да и то не сразу. Комиссия была 25 ноября, а назначение он
получил через неделю. Утром его вызвали в Генштаб, а вечером уже
предстояло принимать дивизию, дравшуюся с немцами под Москвой.
- Мы тут докладывали о тебе товарищу Сталину, - сказал Иван Алексеевич.
- И о твоем письме, чтоб непременно на фронт, и так далее... (Серпилин
послал это письмо после второй комиссии.) Не скрою, мы были против, хотели
оставить тебя здесь, у себя... но, - Иван Алексеевич пожал плечами, - он
решил по-своему, и, стало быть, теперь прав ты, а не мы. Сказал: раз хочет
на фронт, дать дивизию. Между нами говоря, чуть было уже не законопатили
тебя на Карельский. Он ведь два раза повторять не любит; спросит: "Уехал?"
Что ответишь? Но позавчера тут у нас, под Москвой, целая драма вышла. Ни
за что ни про что, по-дурацки, случайной миной прекрасного командира
дивизии убило. Орлов, генерал-майор. Не знал?
- Слыхал, - сказал Серпилин. - В Сибирском округе был до войны.
- В Сибирском, алтайская дивизия, - кивнул Иван Алексеевич. - Сначала
думали начальником штаба заменить, а потом командующий позвонил, попросил
посильнее подобрать. Остановились на тебе.
- Спасибо, - сказал Серпилин.
- Не кажи "гоп"! - сказал Иван Алексеевич. - Дивизия, правда, хорошая,
кадровая, но потрепана порядочно, точней сказать - беспощадно. Орлов был
командир сильный, надо отдать ему должное, и привыкли к нему за шесть лет.
Так что это не после какого-нибудь недоросля прийти на дивизию: тут будут
и вершки и корешки... Словом, что ж? Раз не захотел с нами здесь работать,
добрый путь! - заключил Иван Алексеевич.
В его тоне была обида. Старые товарищи хотели сделать Серпилину как
лучше, а он уперся и через их головы написал Сталину. Но Серпилин не
чувствовал себя виноватым перед ними. Он хотел быть на фронте и в таком
вопросе не мог считаться даже с самолюбием людей, которым был многим
обязан.
- А ты принимай армию, - отшутился он, не вдаваясь в спор. - Вот и буду
опять у тебя служить!
- Принимай, принимай!.. - сказал Иван Алексеевич. - Думаешь, тут сахар
сидеть? Между молотом и наковальней, наверное, и то легче! Я бы принял, да
не у всех так гладко с письмами получается, как у тебя: сюда хочу, туда не
желаю... Можно в по шее получить!
Серпилин подумал про себя, что у него тоже не всегда так гладко
получалось с письмами: слал он когда-то и безответные письма на этот же
адрес. Ну, да ладно, бог с ними, с теми письмами, а за резолюцию на этом
письме спасибо по гроб жизни!
- Начальство свое будущее знаешь? - И Иван Алексеевич, уже вставая,
назвал фамилию командующего той армией, куда предстояло ехать Серпилину.
Серпилин сказал, что человек, о котором шла речь, помнится, учился с
ним одновременно в академии, но на два курса моложе.
- Был на два курса моложе, а теперь на одну звезду старше! - усмехнулся
Иван Алексеевич. - Но я бы сказал, что выдвинулся закономерно. Доля в
начале войны ему досталась горькая: принял мехкорпус в процессе, как
говорится, формирования: старые танки накануне списания, а новые -
накануне получения. Но выглядел с этим мехкорпусом неплохо, особенно на
фоне некоторых других. С боями вышел из окружения. Да и здесь, под
Москвой, тоже проявил себя... А впрочем, сам увидишь; снизу, как
говорится, виднее.
- А сверху что, плохо видно?
- Как тебе сказать? Разно бывает. Бывает и так: и чин большой и даден
давно, а на своем военном инструменте до сих пор все одним пальцем играет;
щиплет его по старой памяти, как балалайку, и нам, среднему звену,
операторам, по ходу дела уже слыхать, что это за музыка, а сверху, - Иван
Алексеевич мельком глянул в потолок, - все еще уха не приложат! Да,
кстати, - протягивая руку Серпилину, сказал Иван Алексеевич. - Тут вчера
ко мне вдова Баранова приходила. Я вспомнил наш разговор и посоветовал,
чтобы она тебя нашла. Ты ей уж сам рассказывай, я этого на себя не взял.
Серпилин нахмурился.
- Когда поедешь принимать дивизию?
- Сейчас прямо в штаб фронта поеду, если машину дашь. Оттуда на часок
домой; соберусь - и к ночи на место. Думаю так.
Ему не хотелось разговаривать с вдовой Баранова, и он с удовольствием
подумал, что едет на фронт сегодня и, наверное, его минует чаша сия.
Однако вышло по-другому. Он обернулся с поездкой в штаб фронта в
Перхушково скорей, чем думал, а когда заехал домой пообедать и взять вещи,
жена, которой он позвонил о своем назначении еще из Генерального штаба,
недовольно сказала, стоя над открытым чемоданом:
- Тебе тут два раза очень настойчиво какая-то Баранова звонила. Я ей
ответила, что ты уезжаешь сегодня на фронт, но она заявила, что все равно
будет еще звонить. Это какая Баранова?
- Ну, какая! Жена Баранова.

Они посмотрели друг на друга. Валентина Егоровна знала, муж имеет
основания считать Баранова одним из виновников того, что случилось с ним в
тридцать седьмом году, знала, что судьба, как назло, снова свела его с
Барановым в окружении, а теперь - только этого и не хватало - ему перед
отъездом на фронт еще предстоит разговор с женой Баранова. По лицу мужа
она уже поняла: предстоит. Если только Баранова позвонит, он непременно
скажет ей, чтобы приехала; оставалось надеяться, что Баранова не позвонит.
На это они оба и надеялись сейчас перед разлукой.
Серпилин был за обедом разговорчив, а Валентина Егоровна молчалива. Она
давно знала, что он хочет пойти на дивизию, знала, что он писал об этом
Сталину, и верила, что желание его исполнится.
Они уже давно вполне и до конца понимали друг друга. Конечно, понимание
друг друга еще не вся любовь, но такая важная часть ее, с годами
делающаяся все важней и важней, что чувство, в котором не присутствует это
понимание, вообще вернее было бы называть не любовью, а как-нибудь иначе.
Глубокое и полное понимание всего, чем тяготится и чему радуется Серпилин,
уже давно было главной часть любви Валентины Егоровны к своему мужу, и она
была рада за него, что он едет принимать дивизию, хотя в ее собственной
душе все бунтовало против этого: опять разлука, опять фронт, опять
напряженная, бессонная жизнь с его еще и наполовину не восстановленным
здоровьем.
Но говорить об этом она себе не разрешала, не желая портить ему
настроение перед дорогой, а говорить о чем-нибудь другом была не в
состоянии. Она весь обед сидела и молчала, и это ее трудное молчание было
не следствием размолвки, как, наверное, подумал бы, зайдя сюда, кто-нибудь
посторонний, а следствием любви и самоограничения.
Было и еще одно чувство - тревога. Сидя за этим прощальным обедом
напротив мужа, Валентина Егоровна помнила, что он едет сменить убитого.
Новое назначение могло сулить смерть и ему, но говорить об этом уж и вовсе
не было заведено в их семье.
- Слушай, Валя. - Серпилин принялся было за чай, но отодвинул от себя
стакан. - Знаешь, что я хотел тебе сказать?..
Он хотел ей сказать, чтобы она после его отъезда сразу же возвращалась
на ту работу медсестры, которую временно оставила, когда он выписался из
госпиталя домой. Он знал: она и так завтра же вернется на эту работу, но
хотел дать ей почувствовать, что это важно не только для нее, но и для
него.
Однако сказать это удалось только потом, в последнюю минуту прощания:
зазвонил телефон, несчастный и требовательный женский голос сказал, что
это звонит Баранова, она знает, что Федор Федорович уезжает на фронт; но
она звонит в третий раз, теперь с угла, из автомата, и он не вправе
отказаться поговорить с ней десять минут!
Серпилин не любил, когда ему напоминали о том, что он вправе и чего не
вправе, но раз Баранова позвонила, он не позволил себе отказать ей:
- Приходите, жду вас.
И, повесив трубку, спросил жену, не помнит ли она, как зовут Баранову.
- А я ее вообще не помню, - не скрывая неприязни, сказала Валентина
Егоровна.
Смерть Баранова не примирила с ним Валентину Егоровну. В ней все кипело
от мысли, что последние полчаса перед разлукой с мужем у нее отнимет жена
человека, приложившего руку к тому, чтобы отнять у нее мужа на целых
четыре года, самых долгих и страшных в ее жизни.
- Нахалка все-таки! - непримиримо и, скорее всего, несправедливо
сказала она и, не стыдясь своей несправедливости, захватив чемодан, ушла
собирать вещи мужа на кухню, не желая видеть эту женщину.
Серпилин допил чай в одиночестве, силясь вспомнить не только имя и
отчество Барановой, но и какая она из себя: кажется, молодая, моложе
Баранова. Он видел ее, помнится, в тридцать шестом году на вокзале, когда
они ехали на осенние маневры в Белоруссию; тогда-то, кажется, Баранов их и
познакомил.
Женщина, которой он через несколько минут открыл дверь, была
действительно еще не стара, одета в форму военного врача, и если бы
Серпилин в ту минуту думал об этом, то, наверное, мысленно бы добавил: "И
хороша собой".
Он помог ей раздеться, посадил за стол и предложил чаю. Но она поспешно
отказалась, посмотрела на большие мужские ручные часы и сказала, что
отнимет у него ровно десять минут, как и предупредила по телефону.
Что ее муж погиб, она знает уже месяц, и уже месяц, как ее старший сын,
которому восемнадцать лет, узнав о гибели отца, ушел добровольцем на
фронт, и она одобрила это. Ей сообщили число, когда погиб муж, - 4
сентября, и сказали, что она может ставить вопрос о пенсии. Но она еще не
оформляла этого...
- И вообще все это с пенсией пока не так важно, - поспешно добавила
она. - Как видите, я на военной службе, работаю ведущим хирургом
госпиталя, старший сын на фронте, младший у родителей мужа и вполне
устроен, так что наша семья ни в чем не нуждается. - Она говорила так,
словно заранее хотела оградить себя от подозрений, которых не было у
Серпилина.

- Но я только вчера, после долгих звонков, пошла к... - она назвала
фамилию Ивана Алексеевича, - в надежде, что такой человек, как он, может
знать больше других. И он действительно сразу же сказал, что муж выходил
из окружения с вами, и рекомендовал обратиться к вам.
"И черт бы его подрал за это! Навязал крест и мне и ей на шею", -
подумал Серпилин с долей сочувствия к этой независимо державшей себя
женщине.
Серпилина было нелегко пронять, он верил сдержанным чувствам и сейчас в
напряженно звеневшем голосе женщины и в ее глазах читал больше горя, чем
если бы она разливалась тут перед ним слезами.
- Да, - сказал он вслух, - мы действительно вместе выходили.
Он говорил медленно, обдумывая тем временем сразу два вопроса: что ей
сказать и что ей уже сказали? Сведения о гибели Баранова могли исходить
только из уст Шмакова и из тех строевых списков, которые он сдал по выходе
из окружения. Но включал ли Шмаков туда какие-нибудь пояснения или не
включал и что ей сказали, этой женщине: то, что она говорит, или больше?
Пожалели ее, и в самом деле она не знает? Или знает больше того, что
говорит, а у него, Серпилина, хочет проверить? Все это было одинаково
возможно и не противоречило искренности горя, которое он слышал в голосе
женщины.
- Действительно, выходили вместе, и погиб он действительно четвертого
сентября. - Серпилин все еще до конца не решил, как говорить с ней, но она
услышала еле заметное колебание в его голосе.
- Расскажите мне, пожалуйста, правду, все, как было! Мне это важно, а
главное, это хотят знать сыновья, прежде всего старший. Я обещала написать
ему на фронт.
Но именно теперь, когда он сказала "скажите всю правду" и снова
упомянула о сыне, Серпилин решил не говорить ей правды - ни всей, ни
половины, ни четверти.
Он сказал, что встретил ее мужа в конце июля, когда выходил со своей
частью лесами из Могилева на Чаусы, что муж ее в условиях окружения, как и
некоторые другие командиры, - эту фразу Серпилин выговорил с трудом, хотя
она была только частичной ложью, - воевал рядовым бойцом и погиб
четвертого сентября, в самом начале боя, разыгравшегося в ту ночь при
переходе шоссе. Сам он, Серпилин, не видел, как это п...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• ...
• 139
• 140
• 141

Поділитися у соцмережах