Жанр: Электронное издание
katorga
...то требует повседневное приличие.
- Я только вежлив с нею, как мужчина с женщиной.
- Но женщины иначе судят о вежливости мужчин...
Полынов завел Аниту в гущу леса, обнял ее:
- Бедная, ты устала, да?
- Очень. А ты?
- Скоро все кончится, - утешил он ее.
Анита оказалась тоже достаточно проницательной:
- Ты никак не ожидал встретить Жохова?
- Это, - ответил Полынов, - такая же роковая случайность, как и выигрыш
на цифре "тридцать шесть", на которой рулетка кончается. Наверное, так
понадобилось судьбе, чтобы Жохов знал обо мне все до последней точки. Если
он будет писать роман, он не забудет и меня!
Оккупируя Сахалин, японцы скрывали от его жителей все, что касалось
мирных переговоров в Портсмуте, а потому жестокость своих репрессий они как
бы оправдывали "военным положением", тогда как война между Россией и
Японией, по сути дела, уже закончилась; жители русского Сахалина, казнимые и
ограбленные, продолжали не знать о переговорах, не ведали и того, что за
круглым столом дипломатии уже возник самый острейший вопрос - "сахалинский
вопрос"!
12. САХАЛИНСКИЙ ВОПРОС
Американская пресса изображала Россию страной дикой и мрачной, русские
рисовались почти людоедами, а Япония - страной процветающей культуры и
демократии; пока там, в России, палачи в красных рубахах отрубали головы
несчастным "нигилистам", Япония, благоухая магнолиями и хризантемами, несла
свободу народам Китая, прививала первые навыки цивилизации угнетенным
корейцам и маньчжурам... Переломить эти прояпонские настроения в США было
нелегко!
Главою русской делегации на конференции в Портсмуте был назначен Сергей
Юльевич Витте, который позже получил титул графа, а шутники прозвали его
"граф Витте-Полусахалинский"; задетый этою остротою за живое, Витте
оправдывался;
- Я никогда не отдавал японцам Сахалин в Портсмуте - это была личная
уступка японцам самого императора!
Помощником Витте был барон Роман Романович Розен, русский посол в
Вашингтоне. С японской стороны главным на переговорах являлся барон Комура,
министр иностранных дел, ему помогал Такихара, японский посол в США.
Чопорные и замкнутые японцы не могли понравиться не в меру удалым
американцам, которые в любом деле хотели бы видеть развлекательное шоу.
Витте же поставил себе целью быть в Америке "демократичнее" самого
президента Рузвельта. Японцы, воспитанные на патологической скрытности, жили
при запертых дверях, никому на глаза не показываясь, а Витте широко
распахнул свои двери, впуская к себе любителей автографов, нищих
прожектеров, еврейских миллионеров, психопаток дам, желавших с ним
фотографироваться; репортеры американских газет, жаждущие сенсаций, ходили
за Витте по пятам:
- Скажите, любите ли вы свою жену?.. Как вам нравятся американские
города?.. Сколько у вас денег?.. Впечатляют ли вас американские женщины?..
Сколько вы способны выпить водки сразу?.. Какие комары злее - наши или
русские?..
Витте отвечал, что без ума от своей жены, города США показались ему
лучше Самары или Сызрани, денег у него - кот наплакал, американки
превосходны, водки он совсем не пьет, а комары Америки злее и кровожаднее
русских. Наконец, Витте, сойдя с поезда, "демократически" пожал руку
машинисту, а репортеры писали, что Витте бросился целовать машиниста взасос,
говоря о том, что свою карьеру начинал тоже с паровозной площадки. Секретарь
русской миссии И. Я. Коростовец отметил в дневнике, что "эта легенда о
поцелуях с машинистом сделала для популярности Витте больше, нежели все наши
дипломатические любезности". Японцы просто изнывали от зависти к успехам
Витте, не в силах огорошить американцев постановкою своего шоу, и в один из
дней, надев черные смокинги, при черных цилиндрах, держа черные зонтики,
отмаршировали в христианскую церковь, чтобы прослушать обедню и проповедь о
любви к ближнему. Но никакого шоу из этого не получилось, зато Такихара
растревожил публику США признанием, что каждый день война с Россией стоила
Японии двух миллионов иен:
- Всего же мы истратили на войну больше миллиарда иен и теперь
потребуем с России миллиарды контрибуций...
Рузвельт принял Витте и Розена на своей даче; он сказал, что России уже
не отстоять своих прав на Сахалин:
- Тем более японцы уже на Сахалине, а у вас после Цусимы нет флота,
чтобы вернуть остров обратно. Если мы, американцы, прочно сидим в Панаме, не
собираясь вылезать оттуда, так и японцы никогда не уберутся с Сахалина.
- Пример неподходящий, - возразил Розен, - ибо Япония - это не Америка,
а Россия - это вам не захудалая Панама.
Рузвельт настаивал, чтобы Россия оплатила военные расходы Японии по
японскому же счету, но Витте довольно-таки грубо ответил президенту США, что
русский народ не собирается "кормить будущие войны" Японии:
- Мы можем вести переговоры, учитывая лишь те военные результаты
Японии, каких она в этой войне достигла, но мы не будем уступать Японии в ее
иллюзорных планах...
Этот разговор состоялся 22 июля, а на следующий же день обе миссии,
русская и японская, отплыли в Портсмут по реке Ист-Ривер. Витте и его свита
плыли на крейсере "Чатунага" под флагом русского посла Розена, но стюарды
этого крейсера почему-то были набраны из японцев. Рузвельт ожидал дипломатов
на роскошной собственной яхте, где и представил японскую делегацию.
- Господин Витте, - спросил Рузвельт, - не желаете ли дружески
позавтракать с господином Комурой?
Все эти дни стояла невыносимая жарища, и Комура вежливо побеседовал с
Витте о погоде. Подали шампанское. Рузвельт произнес спич в защиту мира на
земле, но при этом он слишком выразительно смотрел на русских, словно именно
они явились злостными "поджигателями" этой войны...
Портсмут - курортный городишко с лесным пейзажем напоминающим финское
побережье. Разместились в отеле "Вентворт", где было мало комфорта, а окна
затянуты проволочными сетками от обилия комаров. В соседнем пруду купались
на диво тощие американки в черных чулках и при черных перчатках. С
неприязнью поглядывая на этих пуританок, Витте сказал Розену:
- Если наши противники не согласятся на примирение, Россия способна
вести войну до самой последней крайности, и мы еще посмотрим, кто дольше
продержится...
Двадцать седьмое июля - первый день конференции, посвященный
процедурным вопросам. Дипломаты расселись за столом, над ними, освежая
воздух, с визгом вращались электрические пропеллеры. Комура уже взял
напрокат несгораемый шкаф, чтобы хранить от шпионов любую бумажку: японцы
изо всех сил стремились засекретить от мира переговоры, чтобы сделать тайну
из своих грабительских требований. Витте понял это!
- А почему я не вижу здесь журналистов? - вдруг спросил он японцев. -
Мы же собрались тут не как разбойники в пещере, чтобы делить добычу, и
потому делегация России желает вести переговоры в условиях самой обширной
гласности...
Призыв к гласности не пропал даром: пресса США стала поддерживать
русских, а не японцев. На следующий день состоялось первое деловое
заседание. Чувствовалось, что японцы готовят России такой крепкий удар, от
которого она согнется в дугу и уже не выпрямится. В наступившей тишине
Комура протянул Витте список японских требований из двенадцати пунктов.
- Японское правительство, - изрек он при этом, - готово сделать все,
чтобы достигнуть мирного соглашения.
Витте едва глянул на пункты требовании, крайне унизительных для
русского народа, и почти равнодушно отложил список в сторону, обещая японцам
изучить все их претензии. Пункт No 5 гласил: "Сахалин и все прилегающие (к
нему) острова, все общественные сооружения и все имущества (на Сахалине)
уступаются Японии..." Тошно!
На этом заседание 28 июля и закрылось.
Именно в этот день японцам удалось убить штабс-капитана
Гротто-Слепиковского, когда он со своим отрядом из ста двадцати трех человек
с боями шел на соединение с Быковым, после чего отряд Слепиковского
распался. Японцы не остались равнодушны к его мужеству, они устроили офицеру
торжественные похороны с отданием воинских почестей, над раскрытой могилой
грянул салют из японских винтовок. О подвиге Гротто-Слепиковского вскоре
забыли, и лишь в наше время его именем был наречен скалистый мыс Сахалина,
нависающий над вечно шумящим океаном...
Двадцать девятого июля генерал Харагучи, невзирая на то, что в тайге
еще гремели выстрелы партизан, объявил об окончании оккупации всего
Сахалина. Конечно это известие, явно преднамеренное, явно согласованное с
политиками Токио, резко усилило позиции Японии в "сахалинском вопросе",
который становился одним из главных вопросов на переговорах в Портсмуте.
Я думаю: как безумно далеко от ослепительной Варшавы до мрачного мыса
Слепиковского! Теперь для него одного шумит вечный океан - вечный, как сама
Россия, вечный, как Польша...
Отбиться от японских претензий по всем двенадцати пунктам было трудно,
в чем-то заранее решили уступить, чтобы отстоять самое главное. Япония
запрашивала очень много. Особенно болезненным для престижа России было
требование самураев о выплате неслыханных контрибуций. Но для нас, читатель,
самым важным в этой главе останется, конечно, "сахалинский вопрос". Понятно,
что японцы видели в Сахалине не только "туковую" кормушку для своих рисовых
плантаций, но и важный стратегический плацдарм, с которого всегда можно
влиять на дальневосточную политику русского кабинета...
Тридцатого июля японцы снова встретились с русскими, и Комура был
удивлен, что делегация России сразу же отвергла четыре японские претензии, в
том числе пункт No 5 - об уступке Сахалина и пункт No 9 - о выплате
контрибуций. При этом Витте держал себя столь надменно, что барон Комура не
выдержал:
- Ведите себя здесь не как победитель!
- В чем дело? - отвечал Витте. - В этой войне, меж нами не было
победителей, а значит, не было и побежденных... Да, мы согласны, чтобы
Япония, как и раньше, ловила рыбку у берегов Сахалина, но уступать Сахалин
Россия не намерена.
Состоялся острый обмен мнений о контрибуциях.
- Контрибуции, - веско заметил Розен, - платят лишь побежденные народы,
желающие, чтобы неприятель поскорее убрался от них восвояси. Даже на
Парижском конгрессе, после падения Севастополя, никто из
держав-победительниц не осмелился требовать с России возмещения военных
убытков.
Витте добавил, что Россия согласна возместить японские расходы, но
только в тех пределах, какие были сопряжены с содержанием в Японии русских
военнопленных.
- Тут мы не станем спорить! Россия оплатит все издержки, связанные с Витте велел расплатиться за гостиницу. Комура, испуганный срывом
переговоров, уже соглашался на возвращение России Северного Сахалина, но...
- Но мы Северный Сахалин можем вам продать! На этом он и попался. Витте
использовал промах Комуры и разгласил в печати, что для Японии важнее не
мир, а деньги, из-за которых она и начала эту войну. Американские газеты
поместили карикатуры: японский император дубасил бамбуковой палкой русского
царя, спрашивая: "Сколько ты мне заплатишь, чтобы я тебя отпустил?.."
Симпатии американцев окончательно перешли на русскую сторону. Никто уже не
смел говорить, что Япония начала войну, дабы нести культуру в страны Азии.
"Барон Комура, стоя лицом к лицу с мрачной реальностью войны, продолжение
которой было бы, несомненно, гибельным для Японии, был вынужден уступить", -
писал японский историк Акаги.
Шестнадцатого августа Витте удалился с бароном Комурой для беседы
наедине, после чего появился с улыбкой:
- Господа! Поздравляю - японцы уступили... Витте зачитал японский отказ
о выкупе Северного Сахалина, а Комура признал, что Япония отказывается от
денежного вознаграждения. Из Токио пришло сообщение, что там недовольны
Портсмутским миром и, если Комура вернется, его сразу прикончат... Теперь
американские газеты писали о грядущей "желтой опасности", которая от
пасмурных берегов Японии накатывается, как вал цунами, на всю Азию, на весь
Тихий океан.
Над крышами Портсмута гремели орудийные салюты, звонили колокола
храмов, а на заводах и фабриках США разом застонали гудки. Витте удалился к
себе и сказал секретарю:
- Больше никаких журналистов, никаких фотографов ко мне не допускать! Я
устал ото всей этой болтовни...
"Сахалинский вопрос", не разрешенный в Портсмуте, будет окончательно
разрешен лишь в августе 1945 года!
13. ДО СЕДЫХ ВОЛОС
Неся большие потери, отряд пополнялся за счет местных жителей, искавших
в лесах спасения от японских репрессий. Партизаны продолжали свой рейд - к
мысу Погиби! В глухом урочище на берегу безлюдной Тыми сделали привал ради
отдыха. Здесь Полынов счел нужным напомнить Жохову, чтобы он вел себя
сдержаннее с Челищевой, на что получил ответ:
- Глупо подозревать меня в излишней лирике. Вообще-то я терпеть не могу
идеалисток. Сама великая мать-природа рассудила за верное, чтобы женщинам
быть практичнее нас, идеалистов-мужчин, а не предаваться пустым фантазиям...
Вскоре они нашли время уединиться в лесу, давно желая поговорить по
душам. Присев на поваленное дерево, Полынов и Жохов наблюдали, как на
полянке играют веселые сахалинские зайцы. Жохов сказал, что не забыл
законоведения, которое постиг в Демидовском лицее, и его всегда привлекали
судьбы людей в ненормальных, подневольных условиях:
- Мне интересно узнать и твою историю.
- Я высоко взлетал и низко падал.
Мне пригодится все. Рассказывай...
Полынов вскинул "франкотку", машинально прицелившись в самого веселого
зайца, но стрелять не стал.
- Вспомни, какова была моя юность, какова семья! Наверное, от нужды
пани Гедвига Целиковская, сосланная за участие в виленском восстании, вышла
за ярославского мещанина Придуркина, торговца гробами. Она рыдала от
загубленной жизни, нещадно колотила меня, как будто я виноват в ее женских
несчастиях. Напиваясь, она плакала и пела: "Плыне Висла, плыне по польской
крайне..." Нет, я не хочу вспоминать о ней!
- Не надо. Но отец-то тебя любил.
- Да. Прекрасный столяр. Все мое детство и юность прошли среди гробов,
заготовленных им на продажу. В образцовом гробу я и спал. Мне, - сказал
Полынов, - и доныне иногда снится, как я вылезаю из этого гроба, чтобы не
проспать своего звездного часа. Отцу мечталось вывести меня в люди.
Наверное, ему стоило немалых унижений и взяток, чтобы меня, мещанского
отпрыска, приняли в Демидовский лицей, откуда выходили просвещенные знатоки
права на общем фоне бесправия.
- Понимаю тебя, - согласился Жохов.
- Понять меня может не каждый... Я был в лицее лучшим учеником, а
думаешь, мне было легко? Легко ли было мне, когда вы, дворяне, являлись на
лекции из чиновных и барских квартир, вас подкатывали к лицею холеные
рысаки, а я выкарабкивался по утрам из гроба и, вкусив хлеба с теплым чаем,
бежал по лужам за четыре версты, дрожащий от холода, всего лишь презренный
сын мастера гробовых дел.
- Да, тебе было трудно. Тебя, лучшего лицеиста, обходили наградами,
даже на мраморной доске выпускников лицея не хотели помещать, твою фамилию -
Придуркин, и мне было жаль тебя. Я ведь всегда дарил тебя самой искренней
дружбой.
Полынов положил руку на плечо друга:
- Потому ты и допущен в мой ад... Я покинул лицей, уже оскорбленный,
чувствуя свое превосходство над людьми, оскорблявшими меня. С дипломом
молодого юриста я оказался в селе Павлове на Оке, где и сделался мелким
судебным исполнителем. Я накладывал печати на двери амбаров проворовавшихся
лавочников, описывал имущество бедняков за недоимки, а по ночам глотал книгу
за книгой... читал, читал, читал, читал, читал!
Затем Полынов сказал, что павловские мастера по выделке замков с их
"секретами" создавали такие шедевры, что получали призы даже на
международных промышленных выставках.
- Эти мастера-самородки, порой безграмотные люди, возбудили во мне
случайный интерес к точной механике, и, забыв о своем дипломе юриста, я
пошел к ним на выучку. Наверное, я был способным учеником! Но однажды,
смастерив сложнейший замок, я задумался. Ведь если я способен изготовить
такой замок, значит, я способен его и открыть! Чтобы увериться в себе, я
поехал на выставку в Вену, где на "призовой" площадке, ничем не рискуя, за
полторы минуты вскрыл несгораемый шкаф фирмы "Эвенса", за что и получил
тысячу марок вознаграждения.
Так живи и радуйся! - невольно воскликнул Жохов.
Полынов удивленно посмотрел на него:
- А чему тут радоваться? Я ведь еще со скамьи лицея понял, что при той
системе, какая существует в нашей империи, мне всю жизнь оставаться
презренным мещанином, и тогда я решил перехитрить эту систему, чтобы жить
иначе... Я решил возвысить себя над этим поганым миром, и своего я добился!
- Но честным ли путем? - тихо спросил Жохов.
- Сначала - да. Я поехал в Льеж, где поступил в политехническую школу,
старательно прослушал полный курс точной механики. Я получил не просто
диплом, а - почетный диплом.
- Так живи в свое удовольствие... инженер!
- Именно так и стали называть меня друзья, когда я, подделав себе
документы, из сословия мещан легко перебрался в дворянство. Под новой
фамилией Боднарского завел в Петербурге частную техническую контору, не
брезгуя брать любые заказы, стал жить на широкую ногу. Знание |закона
империи, хорошее владение языками, долгая жизнь да границей - все это
помогало мне проникать в самое высшее общество, и никто ведь из аристократов
не думал, что я выбрался из папенькина гроба, в котором стружки заменяли
перину. Можно сказать, я был уже почти доволен судьбой, но...
Попынов долго молчал, и Жохов напомнил:
- Что же случилось тогда с тобою? Влюбился?
- Нет. Во мне зрело недовольство системой, которая из меня, честного
человека, сделала жулика и прохвоста, живущего на птичьих правах под чужим
именем. К тому времени мое воображение было слишком воспалено чтением
Бакунина и Штирнера, Кропоткина и Махайского, а контрасты жизни убеждали
меня в том, что сильная личность - превыше всего, и такой личности, как я, в
этом мире почти все будет дозволено.
- Но так можно дойти черт знает до чего!
- Верно. Вот я и пришел к тому, что научился презирать сначала законы,
потом людей. Но прежде я был арестован.
- За что?
- Однажды меня навестил неизвестный, который от имени других
неизвестных просил вскрыть одну кассу. Я, конечно, догадался, что эти
"неизвестные" уже известны полиции, но им не хватает знания точной механики.
Мне с самого начала было ясно, что, кроме хлопот, я не получу и рубля, а все
деньги, добытые с кассы, провалятся в подполье какой-то партии...
- И ты?
- Я согласился.
- И попался?
- Сразу. Впрочем, мне удалось бежать, а наши инквизиторы так и не
дознались, что за птица попалась в их клетку. Я сам ушел в подполье, снова
сменив имя, перебрался в Польшу, стал членом активной "боевки", пан Юзеф
Пилсудский не раз прибегал к моим услугам, когда ему нужны были деньги...
Может, он и виноват в том, что я разуверился в идеалах революции, которых не
заметил в человеке, больше других кричавшем о свободе. Скажу честно, что
состоять в "боевке" было трудновато: чуть что не так - и ты мог пропасть на
окраине города...
- Как же ты очутился в разряде уголовных?
- Это случайность. Однажды я долго возился с сейфом, в котором были
замки конструкции Манлихера, и не мог открыть его. Пилсудский взбесился,
обвинив меня чуть ли не в пособничестве жандармам. Тогда я решил: стоит ли
рисковать жизнью ради этого демагога? Не лучше ли найти своим талантам иное
применение? Так вот случилось...
Громко хрустнул валежник. Мужчины обернулись.
Я тебя ищу, - строго произнесла Анита.
Полынов передал "франкотку" капитану Жохову.
- Анита, прости, нам предстоит расстаться.
- Нам? - поразилась Анита.
- Я побываю в Рыковском... без оружия, без тебя.
- Не лезь в это осиное гнездо, - предупредил его Жохов. - Каждый
человек обходит Рыковское стороной, чтобы не остаться без головы. А ты,
кажется, уже потерял ее... Разве ты не знаешь, что в Рыковском штаб самого
Харагучи? Или ты не слыхал, что там творится? Побереги себя и Аниту...
Полынов пояснил: для него пришло время покинуть Сахалин навсегда; как -
он сам еще не знает, но его пути приведут куда угодно, только не к мысу
Погиби.
- Не выдумывай! - возмутился Жохов. - Наверное, ты и в самом деле
желаешь оправдать свою истинную фамилию... Зачем тебе соваться в Рыковское,
если тебе, как дружиннику, будет даровано законное право на свободу по
амнистии царя?
- Я знаю силу закона, но в справедливость закона не верю. Появись я
снова в России, и меня упрячут за решетку. А я уже не могу оставить Аниту...
одну.
- Но ведь оставляешь! - выкрикнула Анита.
- Ты побудешь на попечении капитана Жохова, и вы можете ждать меня три
дня. Только три дня, после чего можете убираться куда вам угодно... хоть под
венец!
Анита, припав к березе, разрыдалась. Жохов решил, что сейчас лучше не
мешать им, и - ушел. Вслед ему, уходящему, Полынов велел вернуть "франкотку"
Быкову.
- Не валяй дурака, - отозвался Жохов.
Полынов сказал Аните, чтобы повторила номер, который он просил ее
помнить. Острым концом сучка Анита, еще плача, выцарапала на стволе березы
загадочный для нее шифр: XVC-23847/A-835.
- У тебя хорошая память, - похвалил ее Полынов. - Если со мною что-либо
случится, ты с этим номером можешь явиться в банк Гонконга, даже не называя
своего имени.
- Зачем?
- Тебе выложат деньги. Большие деньги.
- Мне без тебя и копейки не надо! - ответила Анита. - Не уходи один!
Ведь без меня ты погибнешь...
Полынов зорко огляделся по сторонам:
Не плачь. Я снова ставлю на тридцать шесть, а иначе вообще не стоит
играть... Теперь - прощай!
Из гущи леса Анита услышала его голос: "Ты лейся, песня удалая, лети,
кручина злая, прочь..."
Без меня ты погибнешь!.. - прокричала Анита.
Мутными глазами Глогер наблюдал с веранды, как через площадь Рыковского
шагает человек, который заочно приговорен к смерти, и приговор ведь никто
еще не отменял.
- Входи... Инженер! - сказал он на стук в двери. Полынов никак не
ожидал видеть Глогера в канцелярии японского правления, а Глогер сразу
уловил его замешательство. Очень довольный, он приветливо улыбнулся:
- Как приятно встретить старого приятеля... Так рассказывай: что тебе
надобно от японцев? А что тебе от меня?
Эта приветливая улыбка ввела Полынова в заблуждение. Он сказал, что
самураи уже начали массовую депортацию населения, и ему хотелось бы попасть
на пароход шанхайской линии, чтобы смотаться с острова поскорее.
- Я понимаю свое положение, но ты, Глогер, должен понять и мое.
Обращаюсь к тебе как к товарищу по лодзинской "боевке", мы немало пошумели
тогда, и ты доверял мне. Надеюсь, хоть сейчас-то не станешь казнить меня?
Глогер закрыл на ключ двери, ведущие на площадь.
- А ведь ты меня боишься, - сказал он. - Ты способен только мяукать,
словно котенок, а рычать-то, как тигр, умею один я! - В руке Глогера блеснул
револьвер. - Я не стану убивать тебя. Приговор теперь исполнят другие...
Разом вбежали японские солдаты, заломили Полынову руки. Плоские тесаки
уперлись в спину ему, и он шагнул к смерти:
Сволочь! Ты все-таки победил меня... Теперь я не могу рычать, но и
мяукать на радость тебе не стану...
Глогер самодовольно ответил Полынову:
- Так не всегда же побеждать тебе! Иди и прими смерть, как положено
члену нашей исполнительной "боевки"...
Чувствуя под лопатками колючие острия винтовочных тесаков, Полынов с
трудом сохранял самообладание, но при этом в его голове кружились, подобные
вихрю, всякие варианты освобождения. Кажется, на этот раз ему не
выкрутиться. Самураи - это не бельгийский комиссар дю Шатле, не берлинский
полицай-президиум на Александерплац, наконец, это даже не жандармский
следователь Щелкалов. Покорно он шел, куда велят штыки, и болью отзывались в
сердце пропетые когда-то слова:
Какие речи детские
Она шептала мне
О странах неизведанных,
О дальней стороне...
"Ах, Анита! Почему я тебя не послушался?.." Солдаты во главе с молодым
офицером отвели его на двор Рыковского правления, где свершались ежедневные
казни. Возле забора на коленях уже стояли двое - полицмейстер Маслов,
пойманный в одежде каторжника, и тюремный инспектор Еремеев, который
клонился к земле, близкий к обмороку. Маслов долгим взором вглядывался в
Полынова - узнал его:
- Вам-то, кажется, я не сделал зла.
- Лично мне - никогда, - ответил Полынов.
- Так помолитесь за меня...
- И за меня! За меня тоже, - выкрикнул Еремеев. Это были последние их
слова, и через минуту на земле лежали два обезглавленных тела. Японский
офицер сказал:
- Хзлло! Теперь ваша очередь.
Это неожиданное для японца "хэлло" оказалось спасительной зацепкой.
Полынов шевельнул пальцами связанных рук.
- Господин офицер изволит говорить по-английски?
- О да! Но у вас произношение намного лучше, чем у меня... Вам
приходилось жить в Англии?
- Нет, только в африканском Кейптауне.
- О! Может, вам завязать глаза?
- Не стою ваших забот, - ответил Полынов, лихорадочно отыскивая лазейку
для спасения. Он глянул, как затихло в агонии тело полицмейстера. - Все это
странн
...Закладка в соц.сетях
