Жанр: Электронное издание
katorga
...енко свою шпаргалку:
- Ты грамотный? Так куда делся отряд полковника?
- Говорил, что есть две деревни, мол, одна Ближняя, а другая Дальняя,
где они, я не знаю. У вас-то что нарисовано?
- Да у меня точка стоит - деревня Луговая.
- Так я нездешний, - отвечал Макаренко. - Что вы прицепились ко мне по
географии Сахалина? Со школы я слышал, что есть такой, но никогда не мечтал
о Сахалине.
В чащобе густого леса Полуботко скомандовал:
- Стой! Составить все оружие в козлы...
Солдаты, матросы и дружинники исполнили его приказ, и тогда капитан
Полуботко, после короткого совещания с офицерами, объявил, что отряд
окружен, а спасенья нет:
- Конечно, в воле каждого поступать как он хочет, но мой совет - лучше
сдаться на милость победителя...
Макаренко выдернул свою винтовку из козел.
- Вот ты сам и сдавайся! - крикнул он.
Вслед за матросами похватали винтовки и другие. Полуботко сел на землю
и стал воюще, противно плакать.
- Да не предатель же я, - всхлипывал он. - Я ведь только добра вам
хочу... Куда нам идти? Где спасаться?
- Веди прямо в бой! - отвечали ему солдаты. "Но капитан Полуботко,
ссылаясь на боль в ногах, отказал подчиненным" (выписка из официальных
бумаг). Пока они там препирались, японцы стали окружать отряд. Полуботко
кричал:
- Куда вы все разбежались? Стойте, мать вашу так... Не хотите меня
слушать - вам же хуже будет!
Тяжко дыша от усилий, матросы подымались на вершину сопки, задержавшись
на ее лесистом склоне. Издали они видели, что японцы не спеша подошли к
капитану Полуботко, который показывал им свою "шпаргалку". Японские офицеры
стали сравнивать ее со своими картами, затем они смеялись. Вся эта сцена
произвела на матросов ужасное впечатление. Архип Макаренко прицелился в
Полуботко, потом опустил винтовку:
- Патрона жаль! Пошли, братва.
- А куда?
- Пошли в лес. Там спросим.
- У кого спросим? У медведя, что ли?
- Да уж куда-нибудь выберемся...
На пятый день пути, оборванные и голодные, они случайно встретили отряд
капитана Таирова, тащившегося в сторону бухты Маука от самого села
Петропавловского... Таиров не обрадовался матросам, только спросил - где
мичман Максаков?
- Ушел в Корсаковск и не вернулся.
- Знаем мы эти фокусы. Он сейчас с японцами шампанское распивает, а вы,
как дураки, по лесам шляетесь...
Эти подозрения вывели Макаренко из себя.
- Не только мы шляемся, - ответил он Таирову. - Вы шляетесь,
Арцишевский шляется, а Полуботко дошлялся до того, что в штаны наклал,
теперь его самураи от дерьма отмывают.
- Ты не хами мне! - возмутился Таиров.
- А что вы мне сделаете?
- Шлепну наповал, и дело с концом.
- Да шлепай! Не ты, так японцы шлепнут...
Обстановка в отряде Таирова была неважная, и Макаренко сразу заметил,
что солдаты не доверяют дружинникам, а дружинники сторонятся солдат. Однако
именно каторжане и поселенцы пригласили матросов к своим кострам, предложили
им каши с мясом. Матросы присыпали кашу своей солью:
- Соль наша, а каша ваша...
Крупные чистые звезды всходили над Сахалином. Еще ничего не было решено
в судьбе этих людей, но каждый, засыпая, думал, что смерть ходит на цыпочках
где-то рядом.
- Корсаковск на проводе, - доложили Ляпишеву.
- Слава богу! - обрадовался губернатор, беря трубку телефона. - Это вы,
барон Зальца?
Телефон донес до него едкий смешок Кабаяси:
— Добрый день, дорогой Михаил Николаевич! Теперь в Корсаковске
окружным начальником буду я, и к вам в Александровск скоро приедет управлять
делами Такаси Кумэда, ныне майор славной армии великого японского императора
Муцухито...
Только теперь Ляпишев понял, что Южный Сахалин во власти японцев, и
генерал-лейтенант юстиции кричал в трубку:
- Мы не признаем власти вашего императора на русской земле! Я, как
юрист, заявляю, что Япония не имела никаких прав для нападения. Ваши
операции против русского Сахалина - это неправомочное действие, его нельзя
оправдать никакими положениями военного трава, где сильный побеждает
слабейшего. Вы, японцы, навязали жителям Сахалина войну именно в тот момент,
когда Токио само выразило желание к миру, а Россия уже дала согласие на
ведение мирных переговоров в американском Портсмуте... Русский народ этого
преступления не забудет! Он не забудет и никогда не простит.
- Провод оборван, - доложили Лялишеву.
В трубке телефона давно царила противная тишина: губернатор приводил
свои доводы в пустоту. Сахалин перелистывал страницы своей новой истории -
страницы гордости и позора.
6. УЧИТЕСЬ УМИРАТЬ
"Сейчас я живу в Найбучи на самом берегу Охотского моря, в заливе
Терпения, и здесь пока тихо, а слухи о всяких японских мерзостях кажутся
выдумкой злого волшебника. Дорогая мамочка, не буду скрывать, что рядом со
мною хороший и заботливый человек, некто В. П. Быков, он уже в чине
штабс-капитана, но давно стремится в Акад. Ген. шт., чтобы ускорилось его
продвижение по службе. Он уже сделал мне предложение, но я..." - Клавочка
Челищева писала письмо матери, совсем не уверенная, что оно дойдет от
мерзкого Найбучи до ослепительного Петербурга; она писала его в местной
лавке, сидя на мешке с затхлой мукой, среди неряшливых кульков с конфетами и
ящиков с негодными консервами, когда с улицы вдруг громко всхрапнули усталые
кони, скрипнули расхлябанные рессоры коляски, и знакомый мужской голос,
когда-то вкрадчивый, проникающий до глубин сердца, а теперь властный,
произнес:
- Вот и все! Кажется, мы достигли сахалинского Монрепо, где наша жизнь
пока в безопасности... Клавдия Петровна вышла на крыльцо лавки.
- Добрый день, - сказал ей Полынов.
- Добра не жду, - ответила Клавочка, исподтишка оглядывая Аниту,
вылезавшую из пролетки, и при этом Челищева с чисто женской неприязнью
заметила, как та похорошела, как она выросла, а девичья грудь резко
обозначилась под ее запыленным платьем. - Я всегда забываю, как вас зовут.
- Меня? - удивилась Анита, весело смеясь.
- Нет, не вас, а вашего властелина...
Полынов пояснил с предельной ясностью:
- Сейчас мне очень нравится изображать корсаковского судебного
следователя Ивана Никитича Зяблова...
Анита поднялась по ступеням крыльца прямо в магазин, откуда послышалось
шуршание раскрываемых ею кульков с конфетами.
- А вам, сударь, еще не надоело менять фамилии?
Полынов разнуздывал лошадей, выпрягая их. Он делал это умело, будто всю
жизнь служил в ямщиках.
- Напротив! - отвечал он. - Каждый раз, влезая в чужую шкуру, я
испытываю некоторое облегчение, какое, наверное, испытывает и гадюка,
выползающая из одряхлевшей кожи...
Челищева вспомнила о недописанном письме к матери, где на середине
оборвана фраза: "Он уже сделал мне предложение, но я..." "Какой ужас! -
вдруг подумала Клавочка. - Почему я завидую этой девке Аните, которая,
словно худая крыса на помойке, копается в кульках с чужими конфетами...
воровка!"
- Скажите своей мадам Монтеспан, чтобы она не ковырялась в чужих
товарах, в этих краях карамель стоит денег.
Полынов, держа в руке кнут, ответил, что Анита проголодалась в дороге,
а за раскрытые кульки с карамелью он рассчитается с хозяином лавки. После
чего деловито сказал:
- Мне повезло! Я проскочил через Владимировку, занятую японцами, только
потому, что лошади в упряжке барона Зальца оказались очень выносливы.
Наверное, останемся с вами. Но прежде хотелось бы повидать штабс-капитана
Быкова.
- Для вас он - господин штабс-капитан!
- А для вас?.. - вопросом ответил Полынов.
Быков встретил его первым и самым насущным:
- Но где же отряд Слепиковского?
- Затрудняюсь ответить. Я видел его накануне высадки японцев, ваш
приятель был спокоен. Если его отряд отходит от Чеписан, то он может
следовать только на Хомутовку.
- Где уже сидят японцы, - уточнил Быков.
-Да.
- А куда же пропал сильный отряд Арцишевского?
- Не могу сказать, ибо я проскочил по дороге до Найбучи, наверное,
раньше всех отступающих отрядов.
Быков сцепил пальцы в замок с такой нервной силищей, что даже посинели
ногти на пальцах его рук.
- Я уже не спрашиваю об отряде Таирова, который может отступить только
к рыбным промыслам Маука. Но чувствую, что в наших позорных делах не
обошлось без предательства.
- Вы догадливы, штабс-капитан, и я даже предвидел это предательство...
после знакомства с бароном Зальца! Всей душою прильнув к груди германского
кайзера, он продался японцам.
- Смиримся и с этим, - раздумчиво произнес Быков. - Мой отряд будет
сражаться до конца. Люди хорошие! Правда, - сказал он, - партизанские
действия успешны только там, где партизан находит поддержку в населении.
Трудно партизанить в тех местах, где только лес да дикие звери... Мы охотно
примем вас в наш отряд, и я даже не буду слишком придирчив к вашему сугубо
криминальному прошлому.
- У меня его попросту нету, - засмеялся Полынов. - Я весь целеустремлен
в светлое кристальное будущее.
- Прекратите! - раздраженно ответил Быков. - Я перестаю понимать, где
вы говорите серьезно, а где превращаетесь в шута. Лучше скажите по правде:
чем я могу быть полезен?
- У вас, - ответил Полынов, - имеется замечательная "франкотка", с
которой вы один на один ходили против уссурийского тигра. Я могу сдать в
отряд винтовку конвойного образца, а вы позволите мне пользоваться вашей
"франкоткой".
Быкову было жаль расставаться с оружием точного боя, но он все-таки
выложил снайперскую "франкотку" на стол, предупредив, что после войны
заберет ее обратно.
- Обязательно! - Полынов почти любовно подкинул в руке оружие. - За это
я обещаю раздобыть для вашего отряда пять японских винтовок "арисака" и... и
даже пулемет!
- Где вы их достанете?
- Это же моя профессия: вскрывать сейфы банков и добывать оружие для
нелегалов. Впрочем, я прибыл в Найбучи, кажется, по служебным делам - как
судебный следователь Зяблов.
Быков не слишком-то обрадовался этому превращению:
- Тогда я спрошу: куда же исчез сам Зяблов? - Он... убит. - Кем убит?
- Конечно, японцами, - равнодушно пояснил Полынов. - Вы же знаете
привычку Зяблова ходить в мундире судебного ведомства. Наверное, японцы и
приняли его за русского офицера...
Корней Земляков даже прослезился при виде Полынова:
- Вот повезло... вот радость-то! Ежели и вы с нами, знать, не пропадем.
Вы приносите человекам счастье...
Полынов дружески попросил парня проследить за лошадьми, чтобы они
отдохнули после бешеной скачки от Корсаковска до Найбучи, с помощью Корнея
отыскал жилье для совместного проживания с Анитой. Но однажды, когда Полынов
чересчур долго засиделся в магазине, беседуя с лавочником и Челищевой о
метаморфозах жизни, Анита встретила его разъяренной и сразу от порога
надавала ему хлестких пощечин.
- За что? - обомлел Полынов.
- Не смей разговаривать с чужими! - яростно выпалила Анита. - Я не
знаю, что сделаю с тобой, если только на моем пути станет другая женщина...
Ты думаешь, я не поняла твоих слов Слепиковскому, когда вы закармливали меня
мандаринами, растущими на кустах, а не на деревьях?!
Полынов вяло опустился на лавку и, потрясенный внезапным гневом своей
Галатеи, долго не мог припомнить, сколько он заплатил за это сокровище.
- Ты не помнишь, сколько я дал тогда за тебя?
- Мало! Я ведь стою гораздо больше...
Двадцать седьмого июня в отряд Быкова влились потрепанные остатки
отряда Полуботко, сдавшегося японцам, и Валерий Павлович Быков решил
выбраться из Найбучи, чтобы проучить самураев:
- Пора дать бой этой зарвавшейся сволочи...
Контр-адмирал Катаока был еще молод. Европейская прическа и пышные усы
делали его мало похожим на японца. Катаока смело сражался у стен
Порт-Артура, он прошел через огненное горнило Цусимы; воротник его мундира
был осыпан звездами, как и его грудь орденами... 27 июня ему доложили, что с
четырех миноносцев сброшены десанты на мыс Крильон и теперь маяк, светивший
кораблям в проливе Лаперуза, стал японским.
- Банзай, - сказал Катаока, глянув на карту.- Отныне "Крильон" будет
мигать только по нашему расписанию.
Катаока принял адъютанта Харагучи - майора Такаси Кумэду, который
выразил беспокойство своего начальника. Сначала адмирал понял его так, что
пришло время бомбардировать с моря Найбучи, но Кумэда просил его совсем о
другом:
- Армии доставил много хлопот отряд Слепиковского.
- Сколько у него человек?
- По нашим сведениям, сто семьдесят при одном пулемете. Но, к
сожалению, в отряд Слепиковского стали сбегаться каторжане и поселенцы, у
него там уже работает кузница, где снимают с арестантов кандалы, и они тут
же берутся за оружие. Харагучи просил известить вас, что именно Слепиковский
тормозит наше продвижение к северу Сахалина.
- Как может шайка сорвать планы доблестной японской армии? Покажите на
карте место отряда Слепиковского...
Гротто-Слепиковский отступил в тайгу к озеру Тунайчи, где и окопался. У
него почти не осталось солдат, зато он принял в отряд множество арестантов,
взломавших тюрьму, и, вооруженные, они не расставались с тюремными
кандалами:
- Ежели их на руку намотать да самурая по чердаку трахнуть, так тут
столько пыли просыпется...
Харагучи бросал в атаки по четыреста-пятьсот штыков сразу, но берега
Тунайчи сделались неприступным бастионом, и командующий прославленной
Сендайской дивизией боялся двигаться к Найбучи, пока в тылу оставался
Слепиковский. Палец генерала неопределенно блуждал по оперативной карте,
пока не уперся в Хомутовку:
- Конечно, этот ретивый поляк, чтобы соединиться с другими отрядами,
может оказаться вот здесь, и тогда наши коммуникации будут им перерезаны...
Что сказал Катаока?
- Адмирал, - ответил Кумэда, - высылает в море крейсера с десантами и
батареями. Но при этом Катаока много смеялся, что мы застряли еще на выходе
из Корсаковска. - Он больше ничего не сказал? - Катаока сказал, что похороны
Слепиковского берет на свой счет и даже согласен оказать ему воинские
почести!
Японские корабли обрушили на позиции Слепиковского огонь такой
плотности, что от берегов озера отваливались пласты почвы, плюхаясь в воду.
Все птицы разом поднялись в небо, тревожно галдя с высоты о том, что
неизвестная сила нарушила извечный покой их гнездовий. Японские десантники
охватывали отряд с трех сторон, и Слепиковский с трудом оторвал от земли
тяжеленную, гудящую голову.
- Отходить, - скомандовал он, - убитых не брать! Нам некогда отрывать
могилы...
Он углубился в тайгу, заняв позицию в непроходимых дебрях - между
Хомутовкой и берегом Охотского моря. Кумэда снова появился перед адмиралом,
докладывая, что дивизия Харагучи не может двигаться дальше, пока ей угрожают
с флангов Быков и Слепиковский. Но теперь на западе Сахалина блуждает отряд
капитана Таирова, выбирающийся к поселку Маука, откуда прямая дорога вдоль
берега выводит к Александровску.
- Что вы от меня хотите? - спросил Катаока.
В отряде Таирова насчитывалось всего лишь сто шестьдесят восемь
человек, но у страха глаза велики, и Кумэда сказал:
- У Таирова больше полутысячи бандитов, мой генерал просит вас послать
для обстрела "Ясима" и "Акицусима". Катаоке льстила эта зависимость армии от
флота.
- Прошу передать генералу Харагучи мое уважение к его опыту и отваге.
Но скоро моим крейсерам понадобится ремонт машин от частых посылок для
помощи армии, а между тем, - сказал Катаока, - моя эскадра должна бы уже
стоять на якорях возле Александровска... Неожиданная задержка Сендайской
дивизии срывает оперативные замыслы императорского флота!
Упрек вежливый, но больно ранящий Харагучи...
В изложине гор блеснули воды Татарского пролива; матросы, поснимав
бескозырки, обрадованно крестились:
- Ну, выбрались на кудыкало, у моря оживем.
Возле пристани Маука качались четыре японские шхуны. Матросы одним
бравым наскоком захватили их, потом выгребали из трюмов свертки солдатских
одеял, бочонки с противным саке, мешки с рисом,
Пленным японцам дали кунгас с веслами и парусом, разрешили вернуться
домой - в Японию:
- И скажите там своим, что мы еще не озверели, как вы, и голов никому
не рубим... Убирайтесь вон, мясники!
Изможденный после блуждания по горам и тайге, отряд Таирова отсыпался в
Маука, но пища была невкусная - без соли. Многие совсем отказывались от
пресной еды, вызывавшей у них отвращение, и потому люди сильно ослабели.
Мирная жизнь была нарушена появлением японских крейсеров, в одном из них
Макаренко выделил знакомый силуэт "Ясима":
- Во, гад! Уж сколько мы его с "Новика" лупцевали, а теперь и сюда
приполз - салазки нам загибать...
Дымно разгорелись бараки рыбных промыслов, с веселым треском пламя
охватило японские шхуны. Таиров велел отойти от берега, скрыться в густой
траве, а крейсера нарочно били шрапнелью; потом высадили десант "японцев,
которые, - вспоминал позже Архип Макаренко, - залпами осыпали траву, надеясь
открыть наше убежище. Но мы молчали, так как, если бы и вступили в бой,
крейсер тотчас же расстрелял бы всех нас из орудий". Дождавшись ночи, отряд
покинул Маука, снова исчезая для врагов в дебрях Сахалина, и после шести
суток невыносимых трудностей они вышли к истокам реки Наибы, которая где-то
в тайге заворачивала к востоку прямо к Найбучи.
- Вот и ладно, - сказал Таиров, - отсюда по речке выберемся на Быкова,
а там уж сообща решим, что дальше...
Высланная вперед разведка назад не вернулась, а вскоре солдаты и
дружинники обнаружили поле недавней битвы. С непривычки многих даже
замутило. В самых безобразных позах валялись разбухшие на солнцепеке трупы
самураев, возле каждого было рассыпано множество расстрелянных гильз.
- Идите сюда! - слышалось. - Тут наши лежат...
Смерть изуродовала русских, павших в смертельном бою и было лишь
непонятно - кто они, из какого отряда, куда шли? Над мертвецами знойно
гудели тысячи жирных мух вокруг трупов весело резвились полевые кузнечики и
порхали бабочки. По Наибе, отталкиваясь от берега шестом, плыл в лодке
местный житель, он подтвердил, что здесь был сильный бой.
- А кто же дрался тут с японцами?
- Отряд капитана Быкова.
- Так куда он делся потом?
- Кажется, ушел к селу Отрадна.
- Тогда и нам идти на Отрадна, - решил Таиров.
Матросы, привычные воевать на небольшом "пятачке" корабельной палубы,
едва тащили ноги, уже не в силах преодолевать такие расстояния в бездорожье.
Скоро из разведки вернулся прапорщик Хныкин, который крикнул:
- Назад! Впереди уже японцы.
- А много ль их там?
- Чего спрашиваете? На всех нас хватит...
Таиров повернул отряд обратно по реке Наибе, но уже не вниз, а вверх по
ее течению, удаляясь от села Отрадна. На третий день люди услышали лай
айновских собак - это двигался большой японский отряд. Таиров велел
раскинуться цепью вдоль реки, а сам остался в обозе. Японцы с собаками стали
отступать, заманивая русских в засаду, но тут прапорщик Хныкин - безвестный
герой войны! - выкликнул добровольцев, они пошли за ним на "ура" и не
оставили в живых ни одного самурая.
"После этого, - рассказывал Архип Макаренко, - затихла стрельба, и мы
уже радовались, что порядочно перекокошили японцев, а затем было решено
перейти на другую сторону Наибы". Однако на переправе случилась беда: японцы
отсекли от Таирова один взвод, прижали его к отвесной скале, возле которой
всех и перестреляли.
Но другой взвод спасался на скале, под которой перепрелым туманом
смердила глубокая пропасть. Самураи теснили русских к самому краю обрыва, но
люди в плен не сдавались.
- Только не срам! - кричали они. - Лучше уж смерть... Расстреляв все
патроны, люди выходили на край обрыва и, прощальным взором глянув на чистое
небо, кидались вниз. Так погиб весь взвод. С первого и до последнего
человека. Ни один не сдался... Русское мужество ошеломило врагов. Они долго
стояли оцепенев. Молчали! Потом японский офицер, пряча в кобуру револьвер,
подошел к обрыву над пропастью и посмотрел вниз, где распластались тела
русских воинов, а меж ними, уже мертвыми, поблескивали стволы ружей и звенья
кандалов.
- Учитесь умирать, - сказал он своим солдатам.
7. УЧИТЕСЬ ВОЕВАТЬ
В русской печати едва мелькнуло лаконичное сообщение о страшном бое,
который дал штабс-капитан Быков японским захватчикам между Еланью и
Владимировкой. При этом газеты ссылались на телеграмму Ляпишева от 29 июня,
в которой губернатор Сахалина извещал Линевича, что отряд Быкова "имел бой,
доведенный до штыков, с противником в более значительных силах". Сами же
японцы об этой схватке хранили молчание, скрывая свои большие потери. Но
генералу Харагучи становилось ясно, что по тылам его армии совершает
отважный рейд партизанская сила, и она день ото дня делается все опаснее для
них, для японцев... Быков оказался неуловим! Он наладил разведку, умел
обходить опасности, поддерживая связь с жителями редких поселений, узнавал
от них о каждом передвижении самураев. Его отряд громил вражеские гарнизоны,
выметал их с позиций; японцы стали бояться дорог и прятались в лесу. В штабе
Харагучи появилась растерянность, не свойственная победителям, и целых
десять дней подряд японцы не смели даже показываться там, где появлялся
Быков. Со своим отрядом, с беженцами, бродягами и ссыльными, которые
уверовали в себя и в своего командира, они стали хозяевами положения.
- Остановка Сендайской дивизии на Южном Сахалине крайне неприятна, -
рассуждал Харагучи перед Кумэдой. - Против нас действуют отряды
Слепиковского, Таирова и Арцишевского, их надо уничтожить, пока они не
соединились с Быковым.
Кумэда, опытный разведчик генштаба, сказал:
- Следует поторопиться с этим решением! Вчера мне стало известно, что
губернатор отправил на помощь Быкову отряд гарнизонных войск во главе с
капитаном Владимиром Сомовым.
- Вы его знали? - спросил Харагучи.
- Да, симпатичный молодой человек.
- Его надо перехватить еще в Оноре, - рассудил генерал. - Вы знакомы с
этими краями, вот и ступайте до Онора.
Кумэда хотел взять с собой собак и... Оболмасова:
- Он уже проделал этот маршрут, а теперь ему, как американскому
гражданину, ничто не грозит от русских.
- Хорошо, - согласился Харагучи, - можете брать айнов в качестве
проводников, забирайте и этого американца Оболмасова... лишь бы опередить
Сомова!
До отряда Быкова вскоре дошло, что полковник Арцишевский принял
капитуляцию. Перед тем как сложить оружие, он целых три дня, как маклак на
барахолке, торговался с самураями, выговаривая для себя условия плена. Но
часть его отряда, похватав оружие, растворилась среди гор и лесов, почему
Быкову следовало ожидать новое пополнение.
- Он же полковник... завтра генерал, - переживал Валерий Павлович, сидя
в лесной халупе. - Какое он имел право бесчестить свои погоны и погоны
других? Я не знаю, где Таиров и о чем он думает, но Слепиковского надо
выручать...
Быков вызвал к себе Корнея Землякова и сказал, что верит в его
смекалку, верит в его выживаемость среди кошмарных условий сахалинских
дебрей.
- Конечно, Слепиковский не сидит на месте, он желал бы выйти к нам. Я
даже не приказываю, а только прошу: бери любую лошадь из коляски барона
Зальца и сыщи Слепиковского, чтобы он знал, куда ему пробиваться, где нас
искать... Пусть он сам назначит время и место встречи!
Все десять дней передышки японцы забрасывали Быкова своими посланиями.
Иные письма начинались вежливо: "Мы, япона, уважай Вас, доблесна руске
офицерик..." Другие письма были переполнены угрозами, проклятьями от имени
японской армии, самураи писали Быкову, что, если его банда не сложит оружие,
они поджарят его на костре... живьем, как кусок мяса! Полынов застал Быкова
не в самую хорошую минуту его жизни.
- Вы, кажется, загрустили, штабс-капитан?
- Задумался.
- О чем же?
- Неужели после войны, учитывая мои сахалинские заслуги. Академия
Генерального штаба не примет меня в число своих слушателей без экзаменов по
иностранным языкам?
- Не примет, - ответил Полынов. - Там слишком большой конкурс желающих
обменять гарнизонную жизнь на блистательное представительство русской
военной мысли. Я бы на вашем месте срочно обвенчался с Клавдией Петровной,
чтобы она разговаривала с вами только на французском или немецком.
Темнело. Быков затеплил огарок свечи:
- К сожалению, нам не до венца. А я, наверное, не умею открывать для
любви сердца женщин.
- Чепуха! - возмущенно ответил Полынов. - Каждый мужчина должен сам
открывать для любви сердце любой женщины.
Горько усмехнулся в ответ штабс-капитан, оберегая среди ладоней, как
цветок, колебания слабого огонька.
- Научите, как это делается? - спросил он.
- Очень просто! Любая женщина - как несгораемый шкаф еще неизвестной
системы. Я подбираю к нему отмычки, а потом ковыряюсь в его потаенных
пружинах. Раздается приятное: щелк! - и дверь сейфа открывается, как и
сердце женщины.
- Опять шуточки! Вы можете быть откровенны?
- Конечно.
- Однажды вы засиделись в лавке Найбучи, допоздна беседуя с Клавдией
Петровной.
- Не ревнуйте, - ответил Полынов. - За эту беседу ваш несчастный
Пигмалион уже получил оплеуху от своей Галатеи.
- Но о чем вы беседовали с Клавочкой?
Последовал честный ответ Полынова:
- Госпожа Челищева спрашивала меня: стоит ли ей довериться вашим
чувствам и принять ли ваше предложение?
- Что вы ответили ей тогда?
-
...Закладка в соц.сетях
