Жанр: Электронное издание
katorga
...на и гигрометром Соссюра. Сидорацкий заранее предупредил его, что
классификация облаков требует знания латыни.
- Не волнуйтесь, - ответил Полынов. - Я не перепутаю цирростратус,
перисто-слоистые облака, с альтокумулюс, облаками высококучевыми... В латыни
я разбираюсь как аптекарь.
Метеостанцию однажды посетил Ляпишев, который, как бы подтверждая свою
репутацию либерала, не погнушался протянуть свою руку "политическому"
Сидорацкому:
- Порадуете ли нас хорошей погодой?
- Плохая для нас, она всегда будет хорошей для природы. Мне давно, уже
все безразлично на этом свете, я знаю, что на Земле бывал ледниковый период,
а посему стоит ли ломать голову над улучшением человечества, если ледниковый
период все равно повторится, а тогда выживут одни лишь микробы.
Михаил Николаевич ответил, что будущее планеты его мало волнует, зато,
как юрист, он вынужден улучшать человеческую породу - посредством кандалов,
тачек, карцеров и прочих воспитательных инструментов, изобретенных ради
гуманных целей.
- Не я же это придумал! - обидчиво сказал губернатор. - Еще ваш любимый
герой Робеспьер высказал блистательный афоризм: "Щадить людей - значит
вредить народу..." А у вас, я вижу, новый сотрудник? - заметил он Полынова.
Полынов ответил четким кивком головы, резко вскинув подбородок в конце
поклона, что очень понравилось губернатору.
- Вы, случайно, не были офицером?
- Нет. - После краткого раздумья Полынов добавил, что ему пришлось
воевать: - На стороне буров в Африке, там сражалось немало русских, помогая
бурам вколачивать первый громадный гвоздь в пышный гроб викторианского
величия.
- О! Вы, наверное, отлично стреляете?
- Буры... да, - скромно отозвался Полынов. Ляпишев справился о его
образовании. В чужой скорлупе семинариста Сперанского было слишком неуютно,
потому Полынов, кажется, решил вылезать из нее, придумывая себе новую
биографию, в которой правда перемежалась с выдумкой:
- Я получил политехническое образование.
- Где, в Петербурге?
- Нет, в Брюсселе.
- А за что угодили в мои владения?
- Да так, нелепая история, - вроде бы смутился Полынов. - Конечно, не
обошлось без рокового вмешательства женщины.
- Сочувствую вам, - сказал Ляпишев. - Весьма сочувствую...
Сидорацкий извинился, что коснется политики:
- Как бы я ни презирал это занятие для престарелых швейцаров, любящих
от скуки читать газеты, все-таки мне любопытно знать: не грозит ли России
война с японцами?
- Многое зависит от позиции англичан. Лондон - вот главный рычаг,
толкающий самураев к войне. Впрочем, ваш научный коллега, наверное, не
испытывает особых симпатий к англичанам.
- Да, ваше превосходительство, - отвечал Полынов. - Я до сих пор
сожалею, что Наполеону не удалось высадить свою армию на берегах Альбиона!
Этот парень с челкой, как у хулигана с питерской Лиговки, вправил бы мозги
милордам, после чего, смею надеяться, они не смотрели бы на людей другой
национальности, как чистоплюи глядят на поганую сороконожку.
Михаил Николаевич искренно расхохотался.
- Вы мне нравитесь, - сказал он. И снова, как в первом случае,
последовал четкий кивок головой, и человек, по суду лишенный чести, выпалил:
- Честь имею, ваше превосходительство!
Полынов вернулся домой. Анита ожидала его перед зеркалом, и голова у
девчонки кружилась от красоты ее новых нарядов. Но однажды, когда Полынов
менял на себе рубашку, она вдруг заметила на его теле два звездообразных
шрама.
- Что это? - испуганно спросила девушка.
- Это было в Монтре... пришлось отстреливаться.
- Бедный ты мой, - пожалела его Анита.
- Почему вдруг я стал бедным? - расхохотался Полынов. - Ведь никто еще
не знает, какой я богатый... и какая богатая ты!
Преступный мир жесток, даже слишком жесток, а смерть на Сахалине -
явление чересчур частое. Но каторга боится смерти, ибо каждый хочет остаться
живым, чтобы выбраться на материк - домой... Прекрасные конспираторы в
условиях заключения, уголовные преступники, покинув тюрьму, сразу теряют
чувство контроля над собой и потому недолго держатся на свободе, скоро
возвращаясь на свои нары, снова садясь на "Прасковью Федоровну", извергающую
зловоние в углу тюремной камеры.
Иное дело - люди, страдающие за политические убеждения, смысл жизни
которых очень далек от карт, выпивок и женщин. Старые политкаторжане,
дожившие до революции 1917 года, пришли к выводу, что их выживаемость в
условиях надзора как в тюрьме, так и на воле была намного выше, чем в
уголовном мире, благодаря особой бдительности и жесткой самодисциплине.
Полынов смолоду обладал умом, склонным к анализу, умел заранее
предугадывать события, ему, уже прошедшему суровую школу подполья,
оставалось теперь четко суммировать накопленные факты. Обостренная
наблюдательность, усиленная практическим опытом бурной жизни, заставила его
разобраться в случайностях, на которые никто даже не обратил внимания.
Русская контрразведка пребывала тогда в первобытнейшем состоянии, почти
беспомощная, и Полынов не собирался выполнять работу за других. Но, уже
подозревая недоброе, он сначала провел осторожное наблюдение за Оболмасовым,
выявив его связи с японской колонией Александровска. Новенькие ассигнации
достоинством в двадцать пять рублей, явно фальшивые, могли попасть в кошелек
горного инженера только одним путем - через Кабаяси! В научность экспедиций
Оболмасова не верилось: скорее всего самураям просто понадобились хорошие
карты Сахалина.
Оболмасов с японцами ушел в долину реки Поронай и надолго выпал из
наблюдения. Но тут - вот небывалая неожиданность! - в сферу тайного
наблюдения угодил сам писарь губернской канцелярии Сперанский, носивший
теперь его фамилию... Для Полынова это был удар! Ошеломляющий удар. Если
Оболмасова можно вывести на чистую воду, придумав что-либо для удаления его
с Сахалина на материк, то... "Что можно сделать с этой гнидой? А гнида
опасная, - рассуждал сам с собой Полынов. - Но, разоблачая этого писаришку,
я невольно разоблачу сам себя, и тогда... Тогда - прощай воля, прощай и ты,
моя Анита!"
Задача была не из легких. Полынов вспомнил, как разделался с Иваном
Кутерьмой, даже его предсмертные слова о "карамельке". И пришел к выводу,
что от Сперанского можно избавиться, как от гниды, самым простонародным
способом - раздавить его!
...Они встретились в трактире Недомясова, и Полынов был подчеркнуто
вежлив, называя писаря на "вы":
- Я очень рад за вас! Видите, как удачно сложились ваши "крестины", -
начал беседу Полынов, нынешний Сперанский, обращаясь к Полынову, бывшему
Сперанскому. - Наверное, мой дружок, когда вы с попадьей совместно душили
несчастного священника, чтобы потом услаждаться любовным "интимесом", вы,
наверное, тогда и не рассчитывали, что вас так высоко вознесет каторжная
судьба. Я не завистлив, - сказал Полынов, - и я не заставлю вас отрыгивать
все, что было съедено вами с кухни губернатора. Писарь ощутил угрозу именно
в вежливости своего "крестного"; невольно заерзав на стуле, он уже
поглядывал на дверь. Но тут же перехватил упорный взгляд собеседника и
присмирел, как воробей перед ястребом. Полынов - отличный психолог! - сразу
распознал этот момент ослабления воли своего противника.
- Честно говоря, - продолжал Полынов, - мне перестало нравиться в вас
только одно... Только одно! Вы, кажется, решили продолжать мою биографию, но
обогатили ее такими фактами, к которым я не хотел бы иметь никакого
отношения.
При этом он оглядел писаря своими медовыми, почти пленительными
глазами, окончательно парализуя его слабую волю.
- Что-то я не понимаю вас, - пробормотал писарь.
- Сейчас поймете... Прошу не забывать, что я дал вам свою чудесную
фамилию, пусть даже взятую мною с потолка, но все-таки мою, совсем не для
того, чтобы вы таскали ее, как швабру, по грязным лужам и помойным ямам...
Почему японцы платят вам так мало? - в упор поставил вопрос Полынов.
- Разве мало? - вырвалось у писаря.
Полынов тяжко вздохнул. Потом запустил руку во внутренний карман
пиджака писаря, извлекая оттуда бумажник, в котором, как и следовало
ожидать, нежным сном покоилась фальшивая ассигнация. Полынов громко
захлопнул бумажник, как прочитанную книгу, которая не доставила ему никакого
удовольствия.
- Вы не только предатель родины, - резко объявил он. - Я сейчас могу
навесить на вас еще одну уголовную статью, жестоко карающую
распространение... вот таких "блинов"!
- Христос с вами, - побледнел Сперанский, - да я побожиться готов, что
ни ухом ни рылом... Что вы? Какие "блины"?
Полынов щелкнул пальцами, и Пахом Недомясов, покорно семеня ногами в
шлепанцах, поставил перед ним стакан с молоком. Величавым жестом Полынов
велел ему удалиться.
- Это еще не все, - рассуждал Полынов. - Когда вы забираете из
типографии свежие оттиски секретных бумаг касательно обороны Сахалина, вы
почему-то не сразу идете с ними в канцелярию. Прежде вы навещаете японское
фотоателье. Не думаю, чтобы вы были таким любителем сниматься на память об
этих счастливых днях. По моим наблюдениям, - развивал суть обвинений
Полынов, - вы задерживаетесь в ателье минут десять-двадцать. У меня вопрос:
что вы там делаете это время?
- Ничего не делаю.
- Правильно! - кивнул Полынов. - Вы ничего не делаете. Вы просто сидите
и ждете, пока японцы снимают фотоаппаратом копии с тех материалов, что взяты
вами из типографии...
Глаза писаря блуждали где-то понизу:
- Чего вы от меня хотите? Чтобы я делился с вами выручкой? Так я
поделюсь... хоть сейчас! Чего вам еще от меня надо?
Этими подлыми словами изменник подписал себе приговор.
- Мне от вас требуется сущая ерунда, - сказал Полынов. - Вам предстоит
повеситься, и чем скорее вы это сделаете, тем это будет лучше для вас. В
противном же случае, если вы станете цепляться за свою поганую жизнь, я
сделаю так, что любая смерть, самая страшная, покажется вам... карамелькой!
Полынов разложил лист бумаги, перешел на "ты":
- Слушай, мерзопакостная гнида! Прежде чем ты станешь давиться, я
заставлю тебя сочинить предсмертную записку. И в ней ты напишешь не то, что
тебе хотелось бы написать своей попадье, а лишь то, что я тебе продиктую...
Что-то холодное и тупое вдруг уперлось в живот писаря, и он увидел
браунинг, целивший в него из кулака Полынова:
- Хватит лирики! Давай, пиши... красивым почерком.
Генерал-майор Кушелев, губернский прокурор Сахалина, даже не разрешил
сесть судебному следователю Подороге.
- Скажите, вы умеете хоть немного мыслить логично? Надо же совсем не
обладать разумом, чтобы напортачить в таком деле! - сердито выговаривал
генерал-майор. - Взяли невинного человека, изувечили его и прямым ходом
тащите на виселицу.
Речь шла о Корнее Землякове.
- Простите, но его преступление доказано. Обвиняемый сам подписал
протокол, признав убийство, и...
Прокурор Сахалина был человеком честным:
- Так бейте меня с утра до ночи, я вам за черта лысого распишусь с
удовольствием, - обозлился он.
- Убийство-то из ревности, - оправдывался Полорога.
- Да бросьте! Не станет жалкий "аграрник" убивать грязную потаскуху с
ее хахалями, чтобы получить в приговоре петлю на шею. Такие безответные
мужики тянут лямку каторги, как волы, и всего на свете боятся. Они могут от
голода стащить кусок хлеба, но чтобы марать себя чужой кровью... нет!
Подорога переложил портфель из одной руки в другую:
- Самогон-то в цене! Вот и польстился.
- Чушь собачья, - отвечал ему Кушелев. - Корней Земляков в пьянстве
сельчанами никогда не был замечен, а на шкалик ему всегда хватило бы...
Опять же вопрос к вам! Откуда, черт побери, возникла в деле винтовка боевого
калибра?
- Достал.
- Где мог достать ее Корней Земляков?
- Ясно. Совершил нападение на конвоира.
- А вы сами видели этого конвоира?
- Нет, - сознался Подорога.
- Так полюбуйтесь. У него морда - как этот стол, а ручищи вроде бревен.
Он бы этого Корнея в землю втоптал... Не-ет, - решил Кушелев, - во всем этом
деле чувствуется рука опытного злодея. Бесстрашного и сильного! Он уложил
трех бандитов возле костра, а Евдокия Брыкина найдена за сотню шагов от
ручья. Вывод: преступник владел оружием с таким мастерством, каким не
обладают даже наши конвойные офицеры.
Портфель еще раз из одной руки переместился в другую.
- Так что теперь? Выпускать из "сушилки"?
Кушелев, не ответив, снял трубку телефона:
- Соедините с проводом губернатора... Михаил Николаевич? Добрый день,
это я, генерал Кушелев... С этим убийством в Мокрушем распадке ничего не
выяснилось. Ни-че-го! Лучше свалить дело в архив и больше не мучиться...
Подорога? Так вот он тут, стоит передо мною... перестарался. А теперь сам не
знает, как поумнее объяснить свою глупость. Ага, и все передние зубы
"аграрнику" высвистнул. А винтовка, похищенная у конвоира, наверное, еще
где-то выстрелит... Хорошо, Михаил Николаевич! Я понял. Ладно, ладно.
Вечерком увидимся... - Кушелев повесил трубку на рычаг аппарата: - Ну что вы
стоите как пень?
- Да вот... жду ваших распоряжений.
- Выпускайте! Пусть едет к себе в деревню. Земляков очень старательный
крестьянин. Побольше бы нам таких, как он...
Подорога сам же открыл двери одиночки-карцера:
- Вылезай, мать твою так...
Корней Земляков поначалу даже ослеп от яркого света.
- Уже и вешать меня, да? - затрясло Корнея.
- Иди, иди. Ошибочка с твоей стороны вышла. Незачем было тебе, дураку,
протоколы подписывать. Тоже мне, герой нашелся! Конечно, других бы, а не
тебя вешать надо, да ведь их, сволочей, разве поймаешь? Так изловчились, что
даже следов не оставят. Давай, топай до деревни своей... будь здоров.
Утром Фенечка Икатова вошла в канцелярию и не сразу поняла, что
случилось. Прямо над столом, нависая над ним и почти касаясь ногами
чернильницы, висел в петле писарь губернского правления. А под ним, посреди
стола, лежала предсмертная записка, обращенная лично к губернатору Ляпишеву:
ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!
В смерти моей прошу никого не винить, а кончаю с собой из-за несчастной
любви к ВАШЕЙ ПРЕКРАСНОЙ ФЕНЕЧКЕ.
- Кара-а-у-ул! - завопила Фенечка, быстро убегая.
6. ТУК, ТУК, ТУК, ТОЛЬКО ТУК...
- Мы вот у себя дома, на Сахалине, не научились рыбу ловить и
засаливать, а самураи всю нашу рыбку побрали у нас и даже не едят ее, а
переводят на удобрение полей. Теперь, вы слышали, японский рыбопромышленник
Инокава покатил в Астрахань, чтобы поучиться у наших, какие чудеса можно
делать из рыбы... Между тем переводить драгоценную лососину на удобрение
полей - это все равно что в порошок растолочь бриллиант, дабы получить
жалкую щепотку алмазной пудды!
Так уже не раз говорил прокурор Кушелев, но разговорами все и
кончалось. Рыба самых ценных пород валом валила у берегов Сахалина,
запруживая низовья рек, отчего даже поднимался уровень воды в речных
верховьях. Рыба шла нереститься столь плотными косяками, что сама задыхалась
в немыслимой теснотище и погибала миллионами тонн. Но сахалинцы, пребывая в
слепоте казенного равнодушия, предпочитали не ловить, а покупать рыбу,
закрывая глаза на то, как быстро обогащается на русской же лососине
императорская Япония...
Однако летом 1903 года военные власти Сахалина были явно встревожены.
Невзирая на упорные слухи о близости войны, самураи двинули на Сахалин целую
армаду рыболовецких шхун. Сезон нереста был в самом разгаре, когда в заливах
Анива и Терпения японцы высадили громадный десант своих рыбаков -
дисциплинированных и здоровых, как солдаты регулярной армии.
- Это напоминает тихую оккупацию, - говорил Ляпишев. - Если все
население Сахалина составит сорок шесть тысяч человек, то японцев на
Сахалине уже сорок тысяч. Не хватает им только оружия! Но самураи могут
перебить нас палками, а нам с нашими кандалами и розгами от этих гостей не
отмахаться.
- Так сделайте что-нибудь, - подсказал Бунге.
- А что я могу сделать? У меня в гарнизоне нет таких сил, чтобы
спихнуть грабителей в море...
Ляпишев все-таки позвонил по телефону Кабаяси:
- Господин консул, я крайне недоволен тем, что ваши рыбаки перегородили
неводами устья наших рек, черпая рыбу ковшами, а нашей бедной рыбке уже не
пройти в верховья для нереста. Не забывайте, что внутри Сахалина немало
туземцев, айнов и гиляков, которые именно в верховьях рек ловят рыбу, делая
запасы юколы на зиму. Если рыба по вашей вине не пройдет вверх по рекам,
ответственность за голод среди туземцев я возлагаю лично на вас, лично на
японское правительство...
"Вот и все, на что я способен как военный губернатор",- подумал
Ляпишев, прекращая разговор с японским консулом.
Японцы - это известно всем - очень любят природу, а рыба на их столе -
главный продукт питания. Они свято оберегали рыбные богатства возле своих
берегов, японское законодательство строго карало рыбаков и промышленников за
любые нарушения лова. Каждая японская семья считала нужным содержать в
домашнем прудке зеркального карпа, к которому взрослые и детишки относились
с таким же вниманием, как в русских семьях относятся к любимой кошке или
собачке. Но это похвальное усердие распространялось лишь на воды японской
метрополии. Попав в чужие воды, самураи превращались в ненасытных хищников,
калеча и убивая все живущее в воде. Им не нужна была даже сахалинская рыба,
чтобы ею питаться. Они превращали ее в тук, который вывозился в Японию для
удобрения рисовых полей, как у нас в России весною вывозят на поля навоз!
Японцы, попавшие на Сахалин, не трогали даже крабов, они оставляли в
покое креветок и осьминогов. Им нужен был тук, тук, тук, только тук... Еще
издалека слышался странный шелест, напоминавший шум дождя в лиственном саду.
Это шла к Сахалину рыба, и кета, раздувшаяся от икры, была толще полена.
После штормов берега обрастали баррикадами выброшенной на берег
краснорыбицы, которая лежала навалом в рост человека и погибала здесь же,
отравляя окрестности миазмами гниения...
Самая деликатесная рыба, самая питательная сельдь, заодно с икрой,
попадала в гигантские котлы, под которыми японцы разводили жаркие костры и
варили добычу до тех пор, пока она не превращалась в противное вонючее
месиво. Потом эту рыбную кашу отжимали от сока, спрессованную, ее
просушивали на рогожах, упаковывали в мешки, ставили клейма фирм - и в
Японию поступал тук! Многие миллионы особей краснорыбицы губились самым
беспощадным, самым варварским способом, чтобы удобрить рисовые поля... Вот
точные данные статистики того времени: русские получали лишь одну сотую
часть рыбного улова, а девять десятых рыбного урожая японцы перемалывали в
тук...
Вечером Ляпишев играл в карты с Кушелевым.
- Пока мы тут почесываемся, - сказал прокурор, - в Японии уже завели
институт "Суисон Кошучио", один из факультетов которого готовит мастеров по
отлову рыбы в океанских глубинах. Пока они снимают с нашего моря пенки, а
что будет, когда их лапа станет выгребать сокровища из темной бездны?
- У меня пики, - ответил Ляпишев. - Я знаю, что будет. Всю нашу кету и
семгу японцы переварят в тук, а через полсотни лет в морях Дальнего Востока
не останется даже икринки.
- Я пас! - сказал прокурор. - Страшно вас слушать, Михаил Николаевич:
чем же наши внуки станут тогда закусывать?..
Штабс-капитан Быков, вернувшись со службы домой, расстегнул воротник
мундира, теснивший шею, велел денщику ставить самовар, и тут с улицы
постучали в дверь его мазанки.
- Пусти, Антон, - велел Быков денщику. Явился поселенец, заранее
снявший шапку, и Быков узнал в нем человека, которому однажды учинил на
улице выговор.
- А теперь что привело вас ко мне?
Поселенец сказал, что у него возникли некоторые сомнения, которые,
пожалуй, лучше всего разрешить в общении с человеком военного звания:
- С вами! Вы запомнились мне своим добрым отношением, когда я не успел
за двадцать шагов до вас скинуть шапку.
- Садитесь. Я вас слушаю... Антон, тащи самовар. За чашкой чаю Полынов
спросил штабс-капитана:
- Вы знакомы с горным инженером Оболмасовым?
- Отчасти. Не раз встречались в клубе. Но он более близок к компании
наших пьяниц и, кажется, на глазах у всех быстро спивается... А почему вы
меня о нем спрашиваете?
- Если бы геолог был связан только с пьяницами, я бы не имел повода
навещать вас. Мне желательно высказать перед вами свои подозрения об этом
молодом человеке, который намусорил тут "блинами"...простите, деньгами! Вряд
ли Оболмасов агент японской разведки, для этого дела у самураев есть свои
люди. Но в том, что геолог закуплен ими, как подставное лицо для сокрытия
японских замыслов, в этом я не сомневаюсь.
- Возможно. Но... где же факты?
Полынов изложил перед Быковым свои подозрения:
- Ясно, что японцы под видом поисков нефти ведут геодезические промеры
Сахалина, а этот олух Оболмасов, пьющий больше чем надо, служит для них
надежным прикрытием. Вот у вас, офицера сахалинского гарнизона, есть ли
карта с измерениями сахалинской местности? - спросил Полынов.
Быков показал карту острова, висевшую над постелью, где Сахалин
изгибался в форме большой стерляди:
- Вот висит, а другой нету. А что внутри острова, как там пройти, как
проехать, в гарнизоне мало кто знает.
- Зато знают японцы, которые в прошлом году бродили в лесах Тымовского
округа, а сейчас они взяли Оболмасова и решили спуститься на лодках вдоль
реки Поронай...
Валерий Павлович долго думал. Потом сказал:
- Давайте честно: кто вы такой? Вы мало похожи на уголовника, но я не
встречал вас и в обществе политических.
_ Это на Рельсовой? - криво усмехнулся Полынов.
- Да, на Рельсовой, в доме Волоховых.
- Так я бывал там. Но к политическим себя не причисляю. Считайте, что я
разочаровался в революции.
- А я все больше убеждаюсь в необходимости революции, - ответил Быков.
- Как же вы объясните свое разочарование?
- Мне приходилось подолгу жить за границей. Там я наблюдал за работой
всяческих партий. Их лидеры - карьеристы и торгаши, которые, чтобы пролезть
в парламент или рейхстаг, выкручиваются, словно змеи, щедро суля избирателям
златые горы и реки, полные вина... За пышной фразой о свободе и демократии
они скрывают свой личный эгоизм и, добившись власти, забывают обо всем, что
они раньше наболтали! В этом случае мне гораздо понятнее наши Плеве и
Победоносцевы, которые хороши уже тем, что не притворяются друзьями народа.
Слишком велик разброд и среди русских революционеров. Если же каждая из
религий считает самой правильной только себя, значит, все они ошибаются!
Быков решил не спорить с этим отщепенцем:
- За что же вы попали на Сахалин?
Но Полынов не дал ему точного ответа:
- Стоит ли объяснять причины, по которым люди НЕ могут НЕ попасть в
тюрьму, и все-таки они туда попадают...
Разговор закончился. Быков обещал:
- Я вышлю на Поронай команду добровольцев. Пусть возьмут лодки у
гиляков и хотя бы испугают эту японскую экспедицию, возглавляемую
Оболмасовым. С моей стороны это будет актом своевольства, которое может
покарать полковник Тулупьев, а у меня с начальством и без того скверные
отношения...
Еще Чехов заметил, что на Сахалине большинство селений названы в честь
генералов, навещавших остров. Чего там ждать, пока соберутся назвать твоим
именем улицу в Москве или площадь в Петербурге, если сахалинское начальство
вмиг это устроит. Высокий гость, заехавший на Сахалин в служебную
командировку, только намекнет, что желал бы увековечиться, как его скромное
желание тут же претворялось в жизнь, - оттого-то на Сахалине дважды, а
иногда и трижды поминалось на географических картах имя какого-либо заезжего
"гастролера"...
Оболмасов смотрел, как скрылась за поворотом Пороная гиляцкая лодка, в
которой сидела вся семья и было свалено все имущество семьи, а по берегу
бежали собаки, впряженные в ременные гужи, и тянули лодку против течения,
как В России бурлаки тянут баржу с товаром. Меж дерев прыгали белки, на
путников посматривали сахалинские соболи, шкурки которых охотно покупали
китайцы.
Внутри острова - иная жизнь, еще дикая, почти первозданная. Долина
Пороная раскрывала свои красоты, а достижения цивилизации были наглядно
представлены самогонными аппаратами в каждом туземном доме, и в аппаратах
булькало варево из японского риса. Именно из японского, отчего казалось, что
самураи заинтересованы в спаивании аборигенов не меньше сахалинских
чиновников. Оболмасов наблюдал, как гиляцкие дети, пососав грудь матерей,
раскуривали трубки с табаком. Не раз он видел в стойбищах айнов женщин,
выкармливавших медвежат своим молоком, как в старой России крепостные бабы
выкармливали породистых щенят для барской псарни. Если гиляков и орочонов
самураи даже за людей не считали, то айнов они всячески закабаляли
экономически, издавна прививая им вкус к японскому рису, и айны, завидев
японцев, еще издали низко им кланялись, зато на Оболмасова они даже не
обращали внимания.
- Кто эти волосатые люди? Откуда они взялись? Кумэда, сидя в носу
лодки, охотно пояснил:
- Айны - загадка ученых всего мира. Но у нас, в Японии, сохранилось
древнее поверье, будто все айны произошли от связи собаки с японской
принцессой, которую в этих самых краях море выбросило
...Закладка в соц.сетях
