Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Мистраль
Перевод А. Кистяковского
--------------------------------------------------------------------------
Источник: Уильям Фолкнер. Собрание сочинений в девяти томах, том 3,
М: Терра, 2001, стр. 199-132.
Электронная версия: В. Есаулов, май 2004 г.
--------------------------------------------------------------------------
Миланского бренди у нас осталось на донышке. Фляга была стеклянная, в
кожаном чехле, - я выпил и протянул флягу Дону, и он поднял ее и наклонял
до тех пор, пока в узкой прорези чехла не показалась - вкось - полоска
желтой жидкости, и в это время на тропинке появился солдат в расстегнутом у
ворота мундире и с велосипедом. Проходя мимо нас, солдат - молодой, с
худощавым и энергичным лицом - буркнул "добрый день" и покосился на флягу.
Мы смотрели, как он поднялся к перевалу, сел на велосипед, поехал вниз и
скрылся из глаз.
Дон сделал большой глоток и вылил остатки бренди. Пересохшая земля на
миг потемнела и сразу же снова стала бурой. Дон вытряс последние капли.
- Салют, - сказал он, отдавая мне флягу. - Господи, если б я только
знал, что перед сном мне опять придется накачиваться этим пойлом!
- То-то и видно, что ты уже через силу пьешь, - сказал я. - Ты, может,
и рад бы не пить, да приходится, через силу. - Я убрал флягу, и мы
поднялись к перевалу. Дальше тропа змеилась вниз, все еще в тени. Ясный и
сухой воздух был сплошь пронизан солнцем: оно не только прогревало его и
освещало, - оно растворялось в нем, яркое, яростное: воздух даже в тени
казался солнечным, и в этой солнечной тени чуть дрожал перезвон -
негромкий, но звучный - козьего колокольчика, скрытого за поворотом
извилистой тропинки.
- Не могу я смотреть, как ты таскаешь эту тяжесть, - сказал Дон. -
Поэтому и пью. Ты-то пить не можешь, а выбросить ни за что ведь не
выбросишь.
- Выбросить? - сказал я. - Это пойло обошлось мне в десять лир. Зачем,
по-твоему, я их тратил?
- А кто тебя знает, - сказал Дон. Синевато-солнечную даль долины
перечеркивал темный частокол леса, рассеченный надвое лентой тропы. И
где-то внизу позванивал колокольчик. Тропка поуже, круто уходящая вниз,
ответвлялась от главной под прямым углом. - Он свернул сюда, - сказал Дон.
- Кто? - спросил я. Дон показал на чуть заметные следы шин, уходящие
вниз по чуть заметной тропке.
- Понял? - сказал он.
- Видно, главная показалась ему слишком пологой, захотелось покруче, -
сказал я.
- Наверно, он здорово торопится.
- Наверняка - раз он свернул на эту тропку.
- А может, там, внизу, стог сена.
- Да нет, он с разгону хочет въехать на следующий перевал, а потом
вниз и опять сюда, и опять вниз и на тот, - пока у него инерция не
кончится.
- Ну да, или пока он с голоду не помрет.
- Это точно, - сказал я. - А ты слышал, чтоб кто-нибудь помер с голоду
на велосипеде?
- Вроде нет, - сказал Дон. - А ты?
- Тоже нет, - сказал я. Мы шли вниз по главной тропе. За поворотом мы
увидели козий колокольчик. Но он висел на шее у мула, и мул, навьюченный
двумя мешками, спокойно щипал траву, чуть вздергивая голову немного вбок и
вверх, и колокольчик позванивал, и возле тропы стояла каменная часовня, а
рядом с ней сидел мужчина в вельветовых брюках и женщина в на брошенной на
шею яркой шали, и у ее ног стояла закрытая тряпицей корзина. Мы продолжали
спускаться, и женщина с мужчиной смотрели на нас.
- Добрый день, синьор, - сказал Дон. - Далеко нам еще?
- Добрый день, синьоры, - сказала женщина. Мужчина молча смотрел на
нас. У него были вылинявшие блекло-голубые глаза - как будто их долго
вымачивали в воде. Женщина прикоснулась к его руке, потом чуть подняла
свою, и ее пальцы вспорхнули на миг в стремительном танце. Тогда он
проговорил - высоким, резким, напоминающим стрекот цикады голосом:
- Добрый день, синьоры.
- Он глухой, - сказала женщина. - Нет, тут недалеко: вон оттуда вы уже
крыши увидите.
- Спасибо, - сказал Дон. - А то мы здорово устали. Вы не разрешите нам
здесь немного передохнуть?
- Отдыхайте, синьоры, - сказала женщина. Мы сняли вещевые мешки и
сели. Косые солнечные лучи резко высвечивали часовню и спокойную, чуть
стертую, чуть выветрившуюся статую в нише да два букетика увядших астр у ее
подножия. Пальцы женщины снова вспорхнули в проворном танце. Другая ее рука
- узловатая, задубевшая - покоилась на тряпице, прикрывающей корзину.
Неподвижная, застывшая в непривычном для нее покое, она казалась упокоенной
навеки, мертвой. Она выглядела как протез, прикрепленный к шали, -
привычный и надеваемый только по привычке. А рука со вспархивающими
пальцами казалась слишком проворной и чересчур, неестественно ловкой, - как
у фокусника.
Мужчина все смотрел на нас.
- Вы, я вижу, пешком идете, синьоры, - сказал он ломким, но однотонным
голосом.
- Si, - сказали мы. Дон вынул сигареты. Мужчина, отказываясь, слегка
покачал выставленной чуть вперед рукой. Но Дон не убирал пачку. Тогда
мужчина вежливо, с достоинством кивнул и попытался вытащить сигарету, но
никак не мог ее ухватить. Женщина протянула руку и, вынув сигарету, отдала
ее мужчине.
Он еще раз вежливо кивнул, когда прикуривал. - Из Милана, - сказал
Дон. - Это далеко отсюда.
- Далеко, - сказала женщина. Ее пальцы вспорхнули на миг и тут же
успокоились. - Он был там, - сказала она.
- Si, я был там, синьоры, - сказал мужчина. Он, не сдавливая, держал
сигарету между большим и указательным пальцем. - Надо все время быть
начеку, чтоб не угодить под повозку.
- Особенно под безлошадную, - сказал Дон.
- Под безлошадную, - сказала женщина. - Теперь их много. Мы о них даже
здесь, в горах, знаем.
- Много, - сказал Дон. - Шастают, только увертывайся. Шшшасть!
Шшшшасть!
- Si, - сказала женщина. - Я даже здесь их видела. - Ее пальцы
замелькали в косых лучах солнца. Мужчина, покуривая, спокойно смотрел на
нас. - В его-то время ничего такого не было, - сказала она.
- Я уже давно там не бывал, - сказал мужчина. - Это далеко. - Он
говорил все так же: степенно и обходительно объясняя.
- Далеко, - сказал Дон. Мы все трое курили. Мул, чуть вздергивая
голову, чуть позванивая колокольчиком, щипал траву. - Но ведь там мы сможем
отдохнуть, - сказал Дон, показывая рукой туда, где за поворотом тропы, за
отвесным обрывом, в синеватой солнечной дымке тонула долина. - Миска супа,
да немного вина, да кровать там найдется?
Женщина смотрела на нас через бездонную пропасть, отделяющую людей от
глухого, - его сигарета догорела почти до пальцев. Пальцы женщины заплясали
перед его лицом.
- Si, - сказал он. - Si. У священника. Священник их пустит. - Он
сказал что-то еще, но очень быстро, и я не понял, о чем речь. Женщина сняла
с корзины клетчатую тряпицу и вынула мех с вином. Мы с Доном вежливо
кивнули - мужчина в ответ тоже кивнул - и по очереди выпили.
- А он далеко отсюда живет? - спросил Дон.
Пальцы женщины замелькали с головокружительной быстротой. Другая ее
рука, лежащая на корзине, казалось, не имела к ней никакого отношения.
- Пускай они там его и подождут, - сказал мужчина. - Он глянул на нас.
- Сегодня в деревне похороны, - сказал он. - Поэтому священник в церкви.
Пейте, синьоры.
Мы чинно, по очереди выпили, мужчина тоже. Вино было кислое, терпкое и
забористое. Мул, позвякивая колокольчиком, щипал траву; его тень, огромная
в косых лучах солнца, лежала на тропе.
- Похороны, - проговорил Дон. - А кто у вас умер?
- Он должен был жениться на воспитаннице священника, - сказала
женщина. - Когда соберут урожай. У них и помолвка уже была. Богатый
человек, и не старый. Ну вот, а два дня назад он умер.
Мужчина смотрел на ее губы.
- Ну, ну - дом да немного земли; это и у меня есть. Это так, ничего.
- Он был богатый, - сказала женщина. - Потому что он был молодой и
везучий. А мой - он просто ему завидовал.
- Позавидовал, да и перестал, - сказал мужчина. - Верно, синьоры?
- Жизнь - это хорошо, - сказал Дон. Он сказал е bello {Это хорошо -
ит.}.
- Это хорошо, - сказал мужчина. Он тоже сказал е bello.
- Так он, значит, был помолвлен с племянницей священника, - сказал
Дон.
- Она ему не племянница, - сказала женщина. - Она ему никто, просто
приемыш. Без родни, без никого, и он ее взял, когда ей было шесть лет. А ес
мать, она только что в работном доме не жила, а так почти нищая. Нет,
лачужка-то у нее была - вон там, на горе. И люди даже не знали, кто у
девочки отец, хотя священник все пытался уговорить одного из них жениться
на ней, ради де...
- Подождите, - сказал Дон. - Из кого из них?
- Одного из тех парней, кто мог быть отцом, синьор. Но мы его не знали
- до самого тысяча девятьсот шестнадцатого. И оказалось, что он молодой
парень, батрак; а на другой день и ее мать за ним уехала, тоже на войну -
потому что здесь она с тех пор не появлялась, а потом, после Капоретто {1},
где убили девочкиного отца, один из наших деревенских парней вернулся и
сказал, что видел ее мать. В Милане, в таком доме... ну... в нехорошем
доме. И тогда священник взял девочку к себе. Ей было шесть лет - худенькая,
юркая, как ящерка. И когда священник за ней пришел, она спряталась где-то в
скалах, на горе, и дом стоял пустой. И священник гонялся там за ней среди
скал, и поймал, а она была зверек зверьком: чуть ли что не голая и без
башмаков, босая, а ведь была зима.
- И священник, значит, приютил ее, - сказал Дон. - Добрый, видно,
человек.
- У ней нет ни родных, ни своего жилья, ничего, а только то, что ей
дал священник. Ну, правда, поглядишь на нее - не догадаешься. Что ни день в
разных платьях: то красное, то зеленое, - как в праздник или в воскресенье,
и этак-то с четырнадцати, с пятнадцати лет, когда девушке надо учиться
скромности и трудолюбию, чтобы стать потом примерной женой своему мужу.
Священник говорил, что воспитывает ее для церкви, и вот мы все ждали, чтобы
он отослал ее в монастырь - к вящей славе Господа. Но в четырнадцать и в
пятнадцать она уже была красавица, а уж непоседа и плясунья - первая в
деревне, и молодые парни стали на нее поглядывать, - даже после помолвки.
Ну и вот, а два дня назад ее нареченный помер.
- Священник, значит, обручил ее не с Господом, а с человеком, - сказал
Дон.
- Он нашел ей самого лучшего жениха в нашем приходе, синьор. Молодой,
богатый и каждый год в новом костюме, да не откуда-нибудь, а из Милана, от
портного. И что вы думаете, синьоры? - урожай созрел, а свадьбы-то не было.
- Я думал, вы сказали, что она будет, когда урожай соберут, - сказал
Дон. - Так вы... Значит, свадьбу хотели сыграть в прошлом году?
- Ее три раза откладывали. Ее хотели сыграть три года назад, осенью,
после сбора урожая. А оглашение было в ту самую неделю, когда Джулио
Фариндзале забрали в армию. И, я помню, тогда вся деревня удивлялась, что
его очередь подошла так быстро; правда, он был, холостяк и без родных, -
только тетка да дядя.
- Что же тут особенно удивляться, - сказал Дон. - Власти - они на то и
власти, чтобы все по-своему делать. И как он отвертелся?
- А он не отвертелся.
- Вот что. Поэтому и свадьбу отложили?
Женщина внимательно посмотрела на Дона.
- Жениха звали не Джулио, - сказала она.
- Понятно, - сказал Дон. - Ну, а Джулио, он-то кто был?
Женщина ответила не сразу. Она сидела, чуть пригнув голову. Во время
разговора мужчина напряженно смотрел на наши губы.
- Давай, давай, - сказал он. - Выкладывай. Они мужчины, им женская
болтовня что курье кудахтанье. Дайте только женщине волю, синьоры, она вам
с три короба накудахчет. Пейте, синьоры.
- К нему она вечерами на свидания бегала - они встречались у реки;
он-то даже еще моложе, чем она, был, поэтому в деревне и удивились, когда
его забрали в армию. Мы еще и не знали, что она выучилась бегать на
свидания, а они уже встречались. И она уже научилась так обманывать
священника, как и взрослая, может, не сумела бы. - Мужчина мимолетно глянул
на нас, и в его водянистых глазах проблеснула усмешка.
- Понятно, - сказал Дон. - А она, значит, и потом, после помолвки, все
бегала на свидания?
- Нет. Помолвка была позже. Тогда мы еще думали, что она просто
девчонка. И потом у нас в деревне говорили, что, мол, чужой ребенок - он
вроде письма в конверте: с виду как все, а что внутри - неизвестно. А ведь
от служителей Господа утаить грех ничего не стоит, их еще легче обмануть,
чем меня или вас, синьоры, потому что они безгрешные.
- Верно, - сказал Дон. - И потом он, значит, узнал об этом?
- Конечно. Вскорости и узнал. Она удирала из дому вечером, в сумерки,
и люди видела ее и видели священника: он караулил ее в саду, прятался и
караулил, - служителю Господа всемогущего приходилось таиться, как
сторожевому псу, и люди это видели. Грех, да и только, синьоры.
- А потом парня неожиданно забрали в армию, - сказал Дон. - Так?
- Так, синьор. Совсем неожиданно, и все очень быстро тогда сделалось -
ему и собраться толком не дали; мы здорово удивлялись. А потом поняли, что
это был промысел Божий, и думали, что священник отошлет ее в монастырь. И в
ту же неделю у них была помолвка - ее нареченного сейчас там внизу хоронят,
- а свадьбу назначили на осень, и мы решили, что вот он, истинный промысел
Божий: Господь послал ей жениха, о каком ей и мечтать-то не приходилось, -
чтоб защитить своего слугу. Потому что служители Господа тоже подвластны
искушению, так же, как я или вы, синьоры; без Божьей-то помощи и они
беззащитны перед дьяволом.
- Ну-ну, - сказал мужчина. - Все это так, ничего. Потому что священник
тоже на нее поглядывал. Мужчина, он мужчина и есть, хоть и в сутане. Верно,
синьоры?
- Толкуй, толкуй, безбожник, - сказала женщина.
- И священник, значит, тоже на нее поглядывал, - сказал Дон.
- Это ему было наказание, Божье возмездие - за то, что он ее баловал.
И Господь его в тот год не простил: урожай созрел, и мы узнали, что свадьба
отложена, - как вы на это смотрите, синьоры? - девчонка без роду без
племени отбрыкивалась от такого дара, а ведь священник хотел спасти ее,
уберечь от нее же самой... Мы слышали, как они спорили - священник и
девчонка, - и знали, что она его не слушается, что она удирает из дому и
бегает на танцы, и жених мог в любую минуту увидеть ее или узнать от людей,
какие фокусы она выкидывает.
- Ну, а священник, - сказал Дон, - священник-то на нее все поглядывал?
- Это ему была кара, Божье возмездие. И прошел год, и свадьбу опять
отложили, и в тот раз не было даже церковного оглашения. Да-да, она совсем
его не слушалась, синьоры, это она-то, нищенка, и мы, помнится, говорили:
"Когда же жених-то все это наконец узнает, когда же он поймет, кто она
такая, - ведь в деревне есть настоящие невесты, дочери всеми уважаемых
родителей, скромницы, рукодельницы - не ей чета".
- Понятно, - сказал Дон. - А у вас есть незамужние дочери?
- Si. Одна. Двух мы уже выдали, а одна еще с нами живет. И хоть не мне
это говорить, а все же девушка каких поискать.
- Ну-ну, женщина, - сказал глухой.
- Тут и сомнений никаких нет, - сказал Дон. - И парень, значит, ушел в
армию, а свадьбу отложили на год?
- И еще на один, синьоры. А потом еще на один. И назначили на нынешнюю
осень; и хотели сыграть ее как раз в этом месяце, когда соберут урожай. И
молодых огласили - третий раз уже - в прошлое воскресенье, и священник сам
читал оглашение, и жених был в новом миланском костюме, а она стояла рядом
с ним, и на плечах у нее была шаль, та, которую жених ей подарил, и она
обошлась ему лир в сто, а на шее у нее была золотая цепь, тоже его подарок,
потому что он дарил ей такие вещи, какие и королеве не стыдно подарить, а
он дарил их ей, девчонке без роду без племени, но мы надеялись, что хоть со
священника-то теперь Господь снимет проклятие и отведет от его дома
сатанинское наваждение, - ведь нынешней осенью еще и солдат должен был
возвратиться.
- Ну, а жених-то, - спросил Дон, - он давно болел?
- Тут тоже все очень быстро сделалось. Крепкий был парень и здоровый;
ему бы жить да жить. И вот заболел да в три дня и помер. Может быть, вы
услышите колокол, если прислушаетесь, ведь у вас, у молодых, хороший слух.
- Гора, замыкающая долину с противоположной стороны, была в тени, и
синеватая завеса косых солнечных лучей казалась монолитной стеной. А здесь,
в солнечной тишине, изредка позванивал колокольчик. - Все в руках Божьих, -
проговорила женщина. - Кто может сказать, что он хозяин своей жизни?
- Никто, - ответил Дон. Он не смотрел на меня. Он
сказал по-английски: - Дай-ка сигарету.
- Они у тебя.
- Нету их у меня.
- Нет есть, в брючном кармане. Он вытащил сигареты. Он продолжал
говорить по-английски:
- И умер он очень быстро. И обручили его очень быстро. И Джулио очень
быстро загребли в армию. Тут есть чему подивиться. Все делалось очень
быстро - только со свадьбой никто не спешил. Со свадьбой они, похоже,
совсем не торопились, верно?
- Я ничего не знаю. Моя не понимать итальянский.
- У них все пошло не быстро да не спешно, как только Джулио загребли в
армию. А к его приходу опять все завертелось очень быстро. Надо бы узнать,
как у них в Италии, - входят священники в рекрутские комиссии? - Старик
напряженно смотрел на его губы выцветшими, но внимательными и цепкими
глазами. - И эта главная тропа ведет, значит, вниз, в деревню, а
велосипедист свернул на узенькую, боковую... Как вино вам нравится,
синьоры?
- Нравится, только, по-моему, оно было слишком кислое. Ну, да в
деревне мы чем-нибудь перебьем оскомину.
Мужчина молча смотрел на наши губы. Женщина снова принагнула голову;
ее загрубевшая рука разглаживала клетчатую тряпицу.
- Он в церкви, синьоры, - сказал мужчина.
- Понятно, - сказал Дон.
Мы снова выпили. Мужчина взял вторую сигарету - все с той же
церемонной учтивостью, но у него она не выглядела нелепой. Женщина положила
мех в корзину и прикрыла его тряпицей. Мы встали и взяли вещевые мешки.
- Ваши пальцы проворно разговаривают, синьора, - сказал Дон.
- Он и по губам понимает. А на пальцах я толкую с ним в кровати, когда
темно. Старики мало спят. Старики лежат в кровати и разговаривают. Вы-то,
молодые, не станете разговаривать в кровати.
- Ваша правда, - сказал Дон. - А вы много детей родили синьору?
- Si. Семерых. Но теперь мы старики. Мы только разговариваем в
кровати.
Мы еще не дошли до деревни, когда зазвонил колокол. Размеренные удары
тяжко скатывались с мрачной каменной колокольни, как льдистые капли с
обнаженных, обдутых ветром и промерзших ветвей. Ветер начался на закате.
Солнце коснулось горных вершин, бездонная голубизна неба потемнела,
подернулась бутылочной зеленью, и только что едва видимые, размытые контуры
горы, на которой стояла часовня с распятием и поблекшими, увядшими цветами,
проступили резко очерченной чернью. И одновременно с этим потянул ветер:
плотная и тугая стена воздуха с вкрапленными в нее льдистыми пылинками.
Ветки деревьев упруго, без дрожи согнулись, словно придавленные тяжкой
ладонью, а наша кровь стала стынуть, хотя мы все еще шли, - мы остановились
чуть позже, когда тропа превратилась в деревенскую, мощенную плитами улицу.
Колокол все звонил.
- Странное время для похорон, - сказал я. - Он наверняка долго бы
сохранился на этой ледяной высотище. Нет смысла так поспешно зарывать его в
землю.
- Эти команды всегда торопятся, - сказал Дон. Мы не видели церковь: ее
заслонял каменный забор. Мы стояли перед воротами, заглядывая во двор,
огороженный с трех сторон стенами и перекрытый поверху деревянными
стропилами, вокруг которых вились виноградные лозы. Во дворе стоял
деревянный стол и две скамьи без спинок. Мы молча разглядывали двор, а
потом Дон сказал: - Так, значит, это дядин дом.
- Дядин?
- У него не было родных, только тетка да дядя, - сказал Дон. - Вон,
смотри, у двери. - В глубине двора виднелась дверь. В доме мерцал огонь
очага, а рядом с дверью стоял прислоненный к стене велосипед. - Да
велосипед же, дурень, - сказал Дон.
- Это велосипед?
- Конечно. Что же еще? - Велосипед был старомодный, с загнутыми назад
и вверх, словно рога у газели, ручками руля. Мы стояли в воротах и
рассматривали велосипед.
- Значит, та, другая тропка подходит к их черному ходу, - сказал я. -
Которым пользуется семья. - Мы стояли в воротах и слушали удары колокола.
- Там, во дворе, наверняка нет ветра, - сказал Дон. - И нам ведь
некуда спешить. Все равно мы сможем поговорить с ним только после похорон.
- Правильно, здесь тоже можно приткнуться. - Мы вошли во двор и,
приближаясь к столу, увидели солдата. Он стоял в дверях дома, освещенный
огнем очага, и смотрел на нас. Теперь на нем была белая рубаха. Но мы
узнали его по ботинкам. Вскоре он скрылся в доме.
- Мальбрук, значит, вернулся, - сказал Дон.
- А может, он приехал на похороны. - Мы прислушались к звону колокола.
Во дворе вечерние сумерки уже сгустились, стало совсем темно. Жесткие
виноградные листья, почти черные на фоне чуть подсвеченного
синевато-багрового неба, упруго гудели, обдуваемые ветром. Удары колокола
тяжко скатывались с колокольни, сливаясь в однотонный гул, напоминающий
гудение жестких, словно жестяных, листьев.
- Может быть, - сказал Дон. - Только как он о них узнал?
- А может, ему священник написал письмо.
- Возможно, - сказал Дон. Огонь очага уютно мерцал в глубине дома.
Потом в дверях показалась женщина: она внимательно смотрела на нас. -
Добрый день,
падрона, - сказал Дон. - У вас не найдется глотка вина? - Она молча,
не двигаясь, смотрела на нас, освещаемая огнем очага. Она была высокой. Она
стояла в дверях - высокая, неподвижная, освещаемая огнем очага. - Видно,
служила в армии, - сказал Дон. - В чине сержанта.
- А может, это она приказала Мальбруку ехать домой?
- Вряд ли. Он слишком медленно поворачивался.
Женщина заговорила:
- Конечно, синьоры. Присядьте.
Мы сняли вещевые мешки и сели за стол. Теперь мы хорошо видели
велосипед.
- Солдат от велосипедной кавалерии, - сказал Дон. - Хотел бы я знать,
почему он свернул с главной тропинки.
- Ладно, - сказал я.
- Что ладно?
- Ладно. Знай.
- Это что - шутка?
- А как же. Шуточка. Это потому, что мы старые. Мы разговариваем в
призывной комиссии. Я ведь часто шучу.
- Тогда скажи мне что-нибудь серьезное.
- Ладно, - сказал я.
- Мы вроде одно и то же слышали - там, у часовни.
- Моя не понимать. Я любить Италия. Я любить Муссолини.
Женщина принесла вино. Она поставила его на стол и повернулась, чтобы
уйти.
- Попробуй, - сказал я. - Спроси ее.
- А что? И спрошу, - сказал Дон. - У вас в доме остановился военный,
синьора?
Женщина посмотрела на него.
- Это так, ничего, синьор. Просто вернулся из армии мой племянник.
- Вчистую, синьора?
- Вчистую, синьор.
Примите наши поздравления, синьора. У него наверняка много друзей,
то-то они будут рады. - Женщина, худощавая и вовсе не старая, настороженно
и выжидающе смотрела на Дона. - У вас в деревне похороны. - Женщина
молчала. Она стояла, ожидая, когда Дон кончит говорить. - У него тоже,
наверное, было много друзей. То-то они горюют сейчас, - сказал Дон.
- Будем надеяться, синьор, - сказала женщина.
Она двинулась к дому, и тогда Дон спросил ее насчет ночлега. Она резко
и сразу же ответила, что ничего не выйдет, и мы поняли, что уговаривать ее
бесполезно. И тут мы вдруг заметили, что колокол умолк. Снова стал слышен
шуршащий шорох листьев, обдуваемых ветром.
- Нам говорили, что священник... - начал Дон.
- Да? Так что священник?
- Что у священника можно переночевать.
- Вот вы с ним и поговорите, синьор. - Она ушла в дом. У нее была
размашистая мужская походка; на миг она появилась около очага и скрылась.
Когда я глянул на Дона, он отвернулся. Он взял со стола бутылку.
- Ну, - сказал я, - почему же ты не стал ее расспрашивать? Что ж ты
вдруг замолчал?
- Ей не до нас. Она же сказала, что вернулся из армии ее племянник.
Только что, сегодня. Она хочет побыть с ним - ведь у него нету других
родственников.
- А может, она боится, что его снова загребут в армию?
- Это что - тоже шутка?
- Мне бы на его месте было не до шуток. - Дон налил в стаканы вина. -
Позови-ка ее и скажи: мы, дескать, слышали, что ваш племянник женится на
воспитаннице священника. Скажи ей, что мы хотим вручить ему подарок. Насос
для промывки желудка. Он ему всерьез может понадобиться.
- Я знаю. - Он аккуратно налил вина в свой стакан. - Так одно из двух,
без шуток - мы
...Закладка в соц.сетях
