Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Авессалом, Авессалом!
...есла невозможнейшую дичь, повторяя пестрый набор бессмысленных фраз из
сочиненной ею самой для себя роли странствующей герцогини, наделяющей
бутафорскими бульонами и снадобьями необузданных безземельных поселян, — эта
женщина, будь она достаточно стойкой, чтобы выдержать лишения и горе, и в
самом деле могла бы стать звездою первой величины в роли прародительницы и,
расположившись возле очага, горделиво вершить судьбами своего семейства,
вместо того чтоб в свой последний час обратиться к младшей его
представительнице с просьбою защитить остальных.
Обычно два, а порою и три раза в неделю обе они приезжали в город и в
дом мистера Колдфилда — глупая, болтливая, моложавая женщина-кукла, уже
шесть лет живущая в мире, созданном ее воображением, женщина, что, уносимая
потоком слез, покинула отчий дом и семью и в призрачных, дышащих миазмами
краях наподобие скорбных берегов Стикса произвела на свет двоих детей, а
затем, словно взращенная на болоте бабочка, не обремененная ни желудком, ни
какими-либо иными тяжелыми органами жизненного опыта и страданья, взмыла в
сверкающую пустоту, где навек остановилось солнце, — и Джудит, молодая
девушка, что не жила, а грезила и чья полная отрешенность и отстраненность
от действительности граничила с чисто физическою глухотой. Для них мисс Роза
теперь, наверное, вообще ничего не значила ни как девочка — предмет и жертва
неусыпной мстительной заботы и внимания сбежавшей тетки, ни даже как
женщина, выполняющая обязанности домоправительницы, и уж, во всяком случае,
как настоящая родная тетка. И было бы трудно сказать, которая из двух --
сестра или племянница — в свою очередь казалась мисс Розе более нереальной --
взрослая, бежавшая от действительности в теплый, населенный куклами рай, или
молодая девушка, спавшая наяву в состоянии какого-то смутного ожиданья,
напоминавшем физическое состояние плода перед рождением на свет, и столь же
далекая от реальной жизни, сколь и сама Эллен; два или три раза в неделю они
подъезжали к дому мисс Розы, а однажды, тем летом, когда Джудит исполнилось
семнадцать, остановились там по дороге в Мемфис, куда ехали покупать Джудит
наряды; да не что-нибудь, а приданое.
Это было лето за первым учебным годом Генри в университете, после того,
как он привез Чарльза Бона домой на рождество, а потом еще на неделю во
время летних каникул, перед тем как Бон отправился верхом к Реке, чтобы
ехать пароходом к себе в Новый Орлеан; то лето, когда Сатпен тоже уехал из
дому, по делам, как сказала Эллен, очевидно не сознавая — именно так она в
то время жила, — что понятия не имеет, куда уехал ее муж, и даже не отдавая
себе отчета, что это нисколько ее не интересует. Никто кроме твоего деда и,
быть может, еще Клити так никогда и не узнал, что Сатпен тоже отправился в
Новый Орлеан. Они входили в дом мисс Розы, в этот полутемный мрачный тесный
домик, где даже через четыре года после своего побега за каждой дверью,
казалось, стоит тетка, готовая вот-вот ее открыть, и который Эллен минут
десять или пятнадцать оглашала своею шумной болтовней, после чего удалялась,
забрав с собой свою погруженную в грезы, безразличную ко всему на свете, не
произнесшую ни слова дочь, а мисс Роза, которая приходилась этой девушке
теткой, тогда как по годам должна была бы приходиться ей сестрой, не обращая
внимания на мать, следовала по пятам за уходящей и недоступной дочерью с
немою тоской в близоруких глазах, без тени зависти перенося на Джудит все
несбыточные мечты и надежды своей собственной загубленной молодости и
предлагая ей в дар (о чем не раз с хохотом рассказывала Эллен) свое
единственное достояние — она предложила научить Джудит вести домашнее
хозяйство, составлять меню и считать белье, однако вместо ответа увидела
непонимающий бездонный взгляд, услышала недоуменный вопрос: "Что? Что ты
сказала?" — и изумленные и одобрительные выкрики Эллен. И вот уже нет ничего
— ни коляски, ни узлов, ни Эллен с ее глупым смехом, ни живущей в мире
смутных мечтаний племянницы. Когда они в следующий раз приехали в город и
коляска остановилась перед домом мистера Колдфилда, на крыльцо вышла одна из
негритянок и объявила, что мисс Розы нету дома.
Тем летом она еще раз увидела Генри. Она не встречала его с предыдущего
лета, хотя на рождество он приезжал домой с Чарльзом Боном, своим товарищем
по университету, и до нее доносились слухи о праздничных вечеринках и балах
в Сатпеновой Сотне, но они с отцом туда не ездили. А когда Генри после
Нового года, возвращаясь вместе с Боном в университет, заехал навестить свою
тетушку, ее и в самом деле не оказалось дома. Поэтому она не видела его
целый год, до следующего лета. Однажды, когда она отправилась за покупками в
город и остановилась на улице побеседовать с твоею бабушкой, он проехал
мимо. Он ее не заметил; он ехал на новой кобыле, подаренной ему отцом,
теперь уже взрослый мужчина, в сюртуке и в шляпе; твоя бабушка рассказывала,
что он был такого же высокого роста, как его отец, и сидел верхом на кобыле
так же спесиво, хотя и был не так крепко сложен, как Сатпен, словно его
кости, уже способные выдержать эту спесь, были еще слишком легки и слабы для
отцовского чванства. Ибо и Сатпен тоже играл свою роль. Он развратил Эллен
более чем в одном отношении. Он был теперь самым крупным плантатором и
производителем хлопка в округе, чего он добился тою же тактикой, что и при
постройке дома, — тем же бьющим в одну точку неослабным упорством и
полнейшим пренебрежением к тому, как выглядят в глазах горожан его поступки,
которые они видели и какими представляются им те, которых они видеть не
могли. Многие из его сограждан все еще считали, что тут дело нечисто: одни
думали, что плантация — всего лишь прикрытие для его настоящих, темных
махинаций; другие думали, что он измыслил какой-то способ воздействовать на
рынок и потому выручал за кипу своего хлопка больше, чем честные люди;
третьи, очевидно, думали, что дикие негры, которых он сюда привез, с помощью
колдовства ухитрялись собрать с акра больше хлопка, чем их прирученные
собратья. Его не любили (чего он, впрочем, и не домогался), но боялись, что,
казалось, его забавляет, если не радует. Но его приняли; теперь у него было
так много денег, что его нельзя было и дальше не признавать или даже
сколько-нибудь серьезно ему докучать. Он добился своего — уже через десять
лет после свадьбы дела у него на плантации пошли гладко (теперь у него был
надсмотрщик — сын того самого шерифа, который арестовал его у ворот дома его
будущей жены в день помолвки), и теперь он тоже играл свою роль — роль
человека надменного, живущего в довольстве и праздности, и по мере того, как
он благодаря праздности и довольству обрастал мясом, надменность его
приобретала оттенок чванства. Да, он развратил Эллен не только тем, что
заставил ее перейти на свою сторону, хотя, подобно ей, понятия не имел, что
его расцвет тоже был вынужденным искусственным цветеньем и что, пока он все
еще разыгрывал перед публикой свою роль, за его спиной Рок, судьба,
возмездие, ирония — словом, режиссер, как его ни называй, уже менял
декорации и тащил на сцену фальшивый реквизит для следующей картины. "Вот
едет..." — сказала твоя бабушка. Но мисс Роза уже увидела Генри. Она стояла
рядом с твоей бабушкой, едва доставая головою ей до плеча, щупленькая, в
одном из брошенных теткою платьев, которые мисс Роза укоротила себе по
росту, хотя никто никогда не учил ее шить — равно как она взяла на себя
ведение домашнего хозяйства и предложила обучить этому Джудит, хотя никто
никогда не учил ее ни стряпать, ни вообще делать что-либо, кроме как
подслушивать у закрытых дверей; стояла, повязав голову платком, словно ей
было не пятнадцать лет, а все пятьдесят, смотрела на племянника и говорила:
"Ой... да ведь он уже бреется".
Потом она перестала встречаться даже и с Эллен. Вернее, Эллен перестала
их навещать; она нарушила свой ритуал, согласно которому еженедельно
объезжала одну за другою все лавки и, не выходя из коляски, заставляла
лавочников и приказчиков показывать ей сукно, жалкие украшения и безделушки
— они выносили ей товары, отлично зная, что она ничего не купит, а только
подержит в руках, помнет, пощупает, разбросает и в конце концов отвергнет,
сопровождая все это потоком пустой беспечной болтовни. Не с презрением и
даже не свысока, а добродушно и даже по-детски злоупотребив учтивостью и
полной беспомощностью этих мужчин — приказчиков и лавочников, она отправится
в отцовский дом, где тоже поднимет бессмысленный шум и суету и примется
самоуверенно давать нелепые, несуразные советы касательно мисс Розы, отца,
домашнего хозяйства, мисс Розиных туалетов, расстановки мебели,
приготовления пищи и даже часов, когда следует завтракать, обедать и
ужинать. Между тем уже близилось время (шел 1860 год, и даже мистер
Колдфилд, наверное, признал, что война неизбежна), когда семья Сатпена, чья
судьба последние двадцать лет напоминала Озеро, — питаясь тихими ключами,
оно колышется в тихой долине, еле заметно разливаясь и поднимаясь, а на
поверхности вод в теплых лучах солнца безмятежно качаются четверо членов
семьи, — уже ощутила первые подземные толчки — ясное предвестие земного
катаклизма — теснящие воды к выходу в узкое ущелье, и вот четыре мирных
пловца, внезапно повернув друг к другу головы, еще не ведая тревоги и
сомнений, а лишь слегка настораживаясь, смотрят, как над ними сгущается
тьма, хотя ни для кого из них еще не настал тот миг, когда человек,
оглянувшись на товарищей по несчастью, мысленно задает себе вопрос: {Не пора
ли оставить заботы о спасении других и подумать, как спастись самому?} еще
не понимая, что этот миг вот-вот наступит.
Итак, мисс Роза ни с кем из них больше не встречалась; она никогда не
видела (и никогда не увидит живым) Чарльза Бона — Чарльза Бона из Нового
Орлеана, друга Генри, который был не только на несколько лет его старше, но
и вообще слишком великовозрастным для университета, и тем более не у места в
этом маленьком новом университете на задворках, даже в диких дебрях штата
Миссисипи, за три сотни миль от блестящего и как бы даже чужестранного
города, откуда он был родом — элегантный, блестящий, не по годам
самоуверенный молодой человек, красивый, несомненно богатый, за спиной
которого вместо родителей маячила призрачная фигура адвоката-опекуна, --
столь важная персона обитателям миссисипского захолустья тех лет должна была
казаться чем-то вроде феникса, не ведавшего детства, рожденного не от
женщины — он неподвластен времени, а исчезнув с лица земли, не оставит нигде
ни костей, ни праха — мужчина с изысканными манерами, столь светский и
галантный, что рядом с ним спесь и чванство Сатпена казались неуклюжей
позой, а Генри выглядел просто неотесанным мальчишкой. Мисс Роза никогда его
не видела, это была лишь картина, плод воображения. И совсем не то, что
рассказывала ей о нем Эллен, мотылек, бабочка Эллен, что безмятежно млела в
ласковой летней неге, а теперь еще вдобавок приобрела очарование и грацию
женщины, великодушно уступающей молодость своей наследнице — ведь иная
матрона между помолвкой и свадьбой дочери ухитряется вести себя так, будто
она-то и есть настоящая невеста. Слушая Эллен, чужой человек мог бы даже
подумать, что бракосочетание, о котором — как покажут последующие события --
молодые люди и родители между собой даже и словом не обмолвились, уже
состоялось. Эллен ни разу не упомянула также и о любви между Джудит и Боном.
Даже и не намекала. Любовь — поскольку речь шла о них — была темой раз и
навсегда исчерпанной, все равно что девственность после рождения первого
внука. Она говорила о Боне так, словно он являл собою три неодушевленных
предмета в одном или скорее один неодушевленный предмет, который она и ее
семья используют сразу для трех целей — как костюм, который Джудит могла бы
надеть в качестве бального платья или амазонки, как предмет мебели, который
дополнит и завершит обстановку ее дома, и, наконец, как ментора, следуя
примеру которого Генри мог бы усовершенствовать свои провинциальные манеры,
одежду и речь. Она, казалось, перехитрила самое время. Сделав вид, будто за
прошедшие годы не было ни медового месяца, ни вообще каких-либо изменений,
она превратила их в нечто вроде рамы, из которой смотрели пять (теперь уже
пять) навеки застывших лиц, словно их запечатлели в заранее предугаданный
момент их наивысшего расцвета, стерев с них все мысли и следы пережитого;
они висели в пустоте, как живописные портреты людей, живших и умерших в
столь давние времена, что об их радостях и горестях ныне, без сомнения,
забыли даже и самые подмостки, на которых они расхаживали, становились в
позы, плакали и смеялись. Так говорила Эллен; между тем мисс Роза, пропуская
мимо ушей все ее речи, представляла себе эту картину по одному лишь первому
слову, быть может, даже только по имени: Чарльз Бон; мисс Роза, в
шестнадцать лет уже обреченная на вечное девство, ослепленная ярким блеском
призрачных иллюзий, словно лучами разноцветных лампочек в кабаре, где она
впервые в жизни случайно очутилась; близоруко щурясь, она сидит там, а в
лучах бесплотной мишурою сверкают мириады пылинок — вихрем обрушившись на
нее и секунду помедлив, они вновь устремляются в свой бешеный полет. Она
нисколько не завидовала Джудит. Нельзя также сказать, будто она испытывала
жалость к себе, когда сидела и смотрела на без умолку болтавшую Эллен,
одетая в одно из перешитых на живую нитку домашних платьев (платья, которые
время от времени дарила ей Эллен, иногда поношенные, но чаще совершенно
новые, были, разумеется, всегда только из шелка) — тетка бросила их, когда
сбежала с барышником; быть может, надеясь или даже твердо намереваясь больше
никогда ничего подобного не носить. Это была скорее просто немая тоска и
даже чувство облегчения от сознанья, что теперь она может окончательно и
бесповоротно похоронить все свои надежды — ведь Джудит вот-вот претворит их
в живую волшебную сказку. Позднее Эллен и впрямь рассказывала это твоей
бабушке словно сказку, только сказку, сочиненную для членов фешенебельного
дамского клуба и ими же разыгранную. Однако для мисс Розы все это должно
было казаться вполне достоверным и не только правдоподобным, но и вполне
справедливым; отсюда ее замечание, которое заставило Эллен опять покатиться
со смеху от изумления (об этой, по ее словам, детской шутке она тоже
рассказала). "Мы его достойны", — изрекла мисс Роза. "Достойны? Его? --
проговорила или, наверное, воскликнула Эллен. — Разумеется, мы его достойны
— если ты предпочитаешь выразить это так. Надеюсь, ты понимаешь, что
Колдфилды могут только сделать честь любому самому именитому и блестящему
жениху".
Ответить на это, разумеется, нечего. По крайней мере, из рассказов
Эллен никак не следует, что мисс Роза хотя бы попыталась найти какой-нибудь
ответ. Она просто проводила Эллен, а затем начала готовить для Джудит второй
подарок — больше ей нечего было подарить. Теперь у нее в распоряжении было
два подарка; второй тоже достался ей в наследство от тетки — выскочив ночью
в окно, та одним махом научила мисс Розу и вести хозяйство, и подгонять по
фигуре платья; правда, второй дар развился позже (был, так сказать,
запоздалым отзвуком), ибо, когда тетка сбежала, мисс Роза еще не доросла до
ее брошенных платьев и потому их бесполезно было укорачивать. Она принялась
тайком шить наряды для приданого Джудит. Материю она взяла в отцовской
лавке. Больше брать ей было неоткуда. Твоя бабушка мне рассказывала, что в
то время мисс Роза просто не умела считать деньги, то есть в теории она
знала достоинство монет, но никогда не держала в руках наличных денег,
которые можно было бы увидеть, пощупать и сосчитать; в определенные дни она
отправлялась с корзинкой в город делать покупки в определенных, заранее
назначенных мистером Колдфилдом лавках; никакими монетами или ассигнациями
при этом — ни на словах, ни на деле — никто не обменивался, а позднее мистер
Колдфилд шел по следу, оставленному ею в виде счетов, нацарапанных на
бумаге, на стенах или прилавках, и сам их оплачивал. Поэтому ей пришлось
взять материю у него, хотя своими запасами, с самого начала состоявшими лишь
из предметов первой необходимости, он не мог даже прокормить себя и дочь, и
запасы эти отнюдь не увеличились и тем более не стали разнообразней. И,
однако, именно к нему в лавку ей пришлось отправиться в поисках материи для
изготовления интимных предметов девичьего туалета, которым на самом деле
следовало стать ее собственным подвенечным нарядом, и можно лишь вообразить,
какими представляла себе мисс Роза эти вещи, не говоря о том, на что они
были похожи, когда она без всякой посторонней помощи их закончила. Никто не
знает, как она ухитрилась взять материю в лавке у отца. Он ей ничего не
давал. Он счел бы своим долгом снабдить внучку одеждой, чтобы прикрыть ее
наготу или защитить ее от холода, но уж никак не для свадьбы. Поэтому я
думаю, что она ее украла. Должна была украсть. Она, наверное, вытащила ее
прямо из-под носа у отца (лавка была маленькая, он сам был у себя
приказчиком и, находясь в любой точке, мог видеть все) со свойственным
женщинам бесстыдством и склонностью к мелкому воровству, но скорее всего, я
думаю, с помощью какой-то отчаянно дерзкой уловки, обманувшей его самой
своею невинностью и простотой.
Итак, она даже больше не встречалась с Эллен. Эллен теперь, очевидно,
уже выполнила свое предназначение и, завершив пустой короткий век веселой
бабочки, исчезла — если не из Джефферсона, то уж во всяком случае из жизни
своей сестры; мисс Роза увидит ее еще всего лишь раз, на смертном одре в
затемненной комнате, в доме, на который жестокая судьба уже наложила свою
руку, разметав его черный фундамент и лишив его главной опоры — обоих
мужчин, мужа и сына, из которых один отправился на полное опасностей и риска
поле битвы, а другой — во тьму забвенья. Генри попросту исчез. Слухи об этом
донеслись до нее, когда она целыми днями (и ночами — ей приходилось ждать,
пока отец уснет) старательно и неумело шила для приданого племянницы наряды,
которые ей приходилось прятать не только от мистера Колдфилда, но и от обеих
негритянок, чтобы те ему не донесли; она плела кружева из распущенных
шнурков и припрятанных ниток и пришивала их к этим нарядам в то время, как
пришла весть об избрании Линкольна и о падении форта Самтер; она слушала, но
все это едва ли доходило до ее сознания, и погребальный звон, возвещавший
гибель ее родной земли, затерялся где-то между двумя старательными, но
кривыми стежками на платье — она никогда не наденет и не снимет его ради
мужчины, которого ей даже не придется увидеть живым. Генри попросту исчез;
она слышала только то, что слышал весь город, — накануне рождества Генри
снова приехал на каникулы домой вместе с Боном, красивым и богатым уроженцем
Нового Орлеана, о чьей помолвке с дочерью мать за последние шесть месяцев
прожужжала уши всему городу. Они приехали снова, и теперь город ждал, когда
наконец объявят о торжественном дне. А потом что-то случилось. Никто не
знал, что именно — то ли что-то между Генри и Боном с одной стороны и Джудит
с другой, то ли что-то между тремя молодыми людьми с одной стороны и
родителями с другой. Но как бы там ни было, когда настало рождество, Генри и
Бон уехали. А Эллен нигде не показывалась (она, очевидно, удалилась в
затемненную комнату, откуда уже не выйдет до самой своей смерти двумя годами
позже), а так как выражение лиц и поведение Сатпена и Джудит никому ничего
не говорили, пришлось довольствоваться рассказами негров: о том, как в ночь
под рождество вспыхнула ссора — не между Боном и Генри и не между Боном и
Сатпеном, а между сыном и отцом и что Генри по всей форме отрекся от отца,
отринул свое право первородства и кров, под которым был рожден, и в ту же
ночь они с Боном уехали из дому, оставив убитую горем мать — правда, как
думали в городе, ее сразило не то, что расстроилась свадьба, а просто грубое
вторжение действительности в ее жизнь — как бы удар топора, которым из
жалости оглушают животное, прежде чем перерезать ему горло.
Итак, вот что услышала мисс Роза. Что она при этом подумала — никто не
знает. В городе поступок Генри приписали его горячему нраву, ведь он так
молод, да притом тоже Сатпен, и решили, что время все загладит. ХБезусловно,
такому мнению отчасти способствовало то, как Сатпен и Джудит вели себя по
отношению друг к другу и к городу. Они теперь часто приезжали в Джефферсон,
как будто — по крайней мере между ними — ровно ничего не произошло; этого,
разумеется, не могло бы быть в случае ссоры отца с Боном и, вероятно, в
случае какого-либо недоразумения между отцом и Генри: в городе знали, что
Генри и Джудит связаны взаимоотношениями более тесными, нежели обычная
привязанность между братом и сестрой; взаимоотношения очень странные, нечто
вроде жестокого, но не личного соперничества между двумя юнкерами отборной
роты — они едят из одного котелка, спят под одним одеялом, подвергаются
одинаковому смертельному риску и готовы пожертвовать друг за друга жизнью,
однако не ради товарища, а чтобы не образовалась брешь в боевой линии части.
Вот все, что узнала мисс Роза. Она не могла узнать больше того, что знал
весь город, ибо те, кто знали (Сатпен и Джудит, но только не Эллен — ей,
во-первых, никто бы ничего не сказал, а во-вторых, она все равно бы забыла,
не осознала, если б ей даже и сказали — мотылек, бабочка Эллен, из-под
которой вдруг ни с того ни с сего вырвали пронизанный солнцем воздух, бросив
ее в затемненную комнату, и вот она лежит там совсем одна — пухлые ручки на
покрывале, а в глазах даже не боль, а просто тупое недоуменье), сказали бы
ей не больше, чем любому случайному человеку в Джефферсоне или где бы то ни
было. Мисс Роза, наверное, съездила туда, наверное, всего один раз, и больше
уже не ездила. И наверное, сказала мистеру Колдфилду, что там все в порядке
— в чем, вероятно, не сомневалась и сама, поскольку продолжала шить наряды
для свадьбы Джудит.
Она все еще занималась этим, когда штат Миссисипи отделился и первые
люди в форме конфедератов стали появляться в Джефферсоне, где полковник
Сарторис и Сатпен набирали полк, который в шестьдесят первом году выступил
из города — Сатпен, помощник командира, гарцевал по левую руку полковника
Сарто-риса на вороном жеребце, носившем имя героя романа Вальтера Скотта,
под полковым знаменем — знамя по их с Сарторисом наброску сшили из шелковых
платьев Сарторисовы женщины. Сатпен теперь раздобрел — не только по
сравнению с тем, каким он в тот воскресный день тридцать третьего года
впервые въехал в Джефферсон, но даже и с тем, каким он был, когда они с
Эллен поженились. Он еще не был грузным, хотя ему уже пошел пятьдесят пятый
год. Жир и толстый живот появились позднее. Они навалились на него внезапно,
сразу, в тот год, когда почему-то расстроилась его помолвка с мисс Розой и
она, покинув его кров, вернулась в город и с тех пор жила одна в отцовском
доме и больше ни разу с ним не говорила, за исключением того единственного
случая, когда, узнав, что он умер, она обратилась к нему с гневною речью.
Тучность навалилась на него внезапно, словно этот, как выражались Уош Джонс
и негры, видный мужчина достиг предела своего совершенства и пребывал в этом
состоянии, пока не пошатнулась самая основа его жизни, и тогда что-то в его
теле, между внешней формой, которую знали люди, и несгибаемым остовом,
который являл собой истинную его сущность, растаяло и осело, как безжизненно
обвисший воздушный шар, что держится одной лишь обманчивою оболочкой.
Она не видела, как выступил полк, потому что отец запретил ей выходить
из дому, пока он не уйдет, не позволил вместе с другими женщинами и
девушками участвовать и даже присутствовать на торжествах по случаю его
выступления, — впрочем, вовсе не потому, что в полку случайно оказался его
зять. Он никогда не был раздражительным человеком, и до формального
объявления войны и отделения штата Миссисипи его поступки и речи протеста
были не только спокойными, но логичными и вполне разумными. Но когда жребий
был брошен, он, казалось, за одну ночь совершенно переменился — точно так
же, как переменился характер его дочери Эллен несколькими годами раньше. Как
только в Джефферсоне стали появляться войска, он запер свою лавку и не
отпирал ее все то время, пока набирали и обучали рекрутов, а после ухода
полка, когда проходящие мимо воинские части располагались ночью на бивуак,
ни за какие деньги ничего не продавал военным и, как говорили, не только
родственникам солдат, но даже и людям, которые поддерживали отделение южных
штатов и войну хотя бы только в своих словах и суждениях. Он не позволил
своей сестре вернуться домой, когда ее барышник-муж вступил в армию; он даже
не разрешал мисс Розе смотр
...Закладка в соц.сетях
