Жанр: Электронное издание

Уильям Фолкнер. Ad astra

сторінка №2

была прежде, чем были барон, - сказал он. - И после она тоже
будет.
- Даже после этого?
- Тем более. Тогда это был честь, доблесть - слово из пустой воздух.
Теперь... как это вы говорите?
- Нация попирает свои знамена, - сказал субадар. - Человек
перебарывает себя.
- Или женщина, ребенка рождающий, - сказал немец.
- Из вожделения, из родовых мук, - сказал субадар, - из боли -
утверждение, божественность: истина.
Американец из военной полиции опять свертывал себе папироску. За
субадаром он следил изучающе, холодно, с выражением сдерживаемой злобы.
Лизнул свою папироску и покосился на меня.
- Пока я не попал в эту чертову страну, - сказал он, - я думал, нигеры
- они нигеры и есть. А теперь будь я проклят, если понимаю, кто они и что.
Кто он такой - заклинатель змей?
- Именно, - сказал я. - Заклинатель змей.
- Тогда пускай вместе со своей змеей валит отсюда подобру-поздорову.
Мне надо доставить пленного. Ты погляди только на тех лягушатников. - Когда
я обернулся, трое французов как раз покидали заведение, всем своим обликом
выражая возмущение и гнев. Немец заговорил снова:
- Из газет я узнавать, как Франц есть полковник, а потом генерал, и
как тот кадет, который, когда я в последний раз его видеть, мальчишкой был,
круглоголовым постреленком, теперь ас с Железным крестом, полученным из
руки самого кайзера. Потом приходил год 1916. В газете я вижу, что кадет
погиб - его сбил этот ваш Бишоп...{5} - он слегка поклонился Комину, -
человек, конечно, достойнейший. Так что теперь я сам кадет. Так есть,
словно я знаю. Так есть, словно я вижу все наперед. Я перевожусь, чтобы
стать авиатор, и хоть я знаю теперь, что Франц штабной генерал, и хоть сам
себе я каждый вечер говорю: "Ты вернулся, ты вернулся", я знаю, что это не
будет хорош.
Вот, а потом кайзер бежать. Тогда я прослышал, что Франц теперь в
Берлине; я поверил, что истина есть, что мы не все загубили ради гордыни,
поскольку теперь стало ясно: осталось недолго, а Франц в Берлине,
безопасность, от фронта далек.
- А потом наступил нынче утро. Приходит письмо, почерк матери,
которого я не видел уже семь лет, и на конверте величать меня "барон".
Франц убит немецким зольдат, застрелен, когда ехал на свой лошади по улице
в Берлине. И пишет так, словно она все забыла, потому что женщины могут все
забывать ошен быстро, поскольку для них нет реальность - истина,
справедливость, - нет ничего, что нельзя было бы обнять в руки, что не
могло бы умереть. Тогда я сжигаю все мои документы, все бумаги, фотографию
жены и сына, которого я еще не видел, уничтожаю жетон с личным номер и
срываю знаки различия с кителя... - Рука его метнулась к воротнику.
- Вы хотите сказать, - проговорил Блэнд, - что возвращаться не
собирались? Почему же не воспользовались тогда пистолетом - сохранили бы
своему правительству аэроплан?
- Самоубийство есть только для тела, - сказал немец. - Тело ничего не
решает. Тело нет важность. Дано, чтобы держать чистым, по возможности.
- Это всего лишь комната в гостинице, - вставил субадар. - Всего лишь
объем, в котором мы какое-то время укрываемся.
- Уборная, - сказал Блэнд. - Сортир.
Полицейский встал. Тронул немца за плечо. Комин пристально смотрел на
немца.
- Ага, признал, что мы вас побили, - сказал он.
- Да, - сказал немец. - Наше время пришло первый, потому что мы были
больны тяжелее всех. Следующий черед придет вашей Англии. И тогда она
поправится тоже.
- Не смей говорить "моей Англии", - сказал Комин. - Моя страна
Ирландия. - Он повернулся к Монигену. - Ты сказал "мой поганый король". Не
смей говорить "мой поганый король". В Ирландии нет королей с тех времен,
когда правил Ур Нил {6}, благослови Господь его рыжую волосатую задницу.
Строгий, подтянутый немец слабо махнул рукой.
- Вот видите! - сказал он, ни к кому не обращаясь.
- Победивший теряет то, что обретает побежденный, - сказал субадар.
- И что теперь будете делать? - спросил Блэнд.
Немец не ответил. Сидел, словно аршин проглотив - лицо болезненное,
повязка безупречна.
- А вы что будете делать? - спросил Блэнда субадар. - Все мы - что мы
будем делать? Сегодня все поколение, воевавшее в этой войне, убито. Но мы
этого еще не понимаем.
Все посмотрели на субадара: Комин, выкатив налитые кровью свиные
глазки, Сарторис, белея своими ноздрями, откинувшийся на стуле Блэнд -
вялый, невыносимый, чем-то напоминающий избалованную дамочку. За плечом
немца стоял тот, из военной полиции.

- Похоже, вас это здорово заело, - сказал Блэнд.
- Вы что - не верите? - сказал субадар. - Подождите. Поймете сами.
- Ждать? - вскинулся Блэнд. - Думаю, в последние три года у меня не с
чего было завестись такой привычке. Да и в предыдущие двадцать шесть лет. А
что до того было, не помню. Разве что тогда.
- Ну так, значит, и ждать не придется, - сказал субадар. - Ничего,
поймете. - Серьезно и спокойно он оглядел всех нас. - Те, кто уже четвертый
год там в земле гниют, - взмах коротенькой, толстой руки, - нет, они не
мертвее нас.
Снова полицейский тронул немца за плечо.
- К чертовой матери, - сказал он. - Давай-ка двигаться, старина. - Тот
обернулся, и мы все поглядели на двоих французов, офицера и сержанта,
стоявших у нашего столика. На какое-то время все застыли. Словно все жучки
вдруг обнаружили, что их траектории совпали, и уже не нужна больше эта
бесцельная дерготня, да и вообще никаких движений больше не нужно.
Откуда-то из глубины, куда не доставал алкоголь, во мне начал всплывать,
подниматься к горлу твердый, жаркий шар, как в бою, когда знаешь, что
вот-вот что-то случится, и наступает миг, когда думаешь: "Вот. Вот оно,
теперь все за борт, теперь ты можешь просто быть. Вот оно. Вот". В общем,
это даже довольно приятно.
- Мосье, почему здесь этот? - сказал офицер. Мониген глянул на него,
дернулся вместе со стулом назад и вбок и завис с опорой на напряженные
мышцы бедер, словно это ступни, и на разложенные по столу локти. - Почему
допускаете неприятность для Франции - а, мосье?
Кто-то успел схватить Монигена, пока он вставал; это был американец из
военной полиции, он оказался за спиной Монигена и удерживал его за плечи,
не давая окончательно подняться.
- А-а-а-дну минутку, - повторял полицейский, - а-аа-дну минутку. -
Прилипшая к верхней губе папироска подпрыгивала в такт его словам, а
повязка на рукаве выпятилась на всеобщее обозрение. - Тебе-то какое дело,
лягушатник? - сказал он.
Позади офицера с сержантом сгрудились другие французы и та старуха.
Она все пыталась пробиться сквозь окружившую нас толпу. - Это мой пленный,
- сказал полицейский. - Я с ним куда хочу, туда и пойду, и сидеть он там
будет столько, сколько я пожелаю. Вопросы будут?
- По какому праву, мосье? - осведомился офицер.
Он был долговязым, с худым, трагическим лицом. В тот момент я еще
заметил, что один глаз у него стеклянный. Неподвижный, застывший придаток
лица, казавшегося еще более безжизненным, чем этот фальшивый глаз.
Полицейский глянул на свою повязку, затем перевел взгляд опять на
офицера и похлопал по пистолету, который теперь болтался внизу, у его
бедра.
- Куда хочу, туда с ним и пойду, хоть через всю вашу помоечную страну.
Приведу его в ваш поганый сенат и президента ему еще стул уступить
заставлю, а ты будешь локти кусать, пока я не вернусь, чтобы сшибить с тебя
соплю.
- А-а, - сказал офицер. - Янки! Сбесился, собака. - Он сказал это
сквозь зубы: "сссбака", и ни единый мускул не дрогнул на его безжизненном
лице, вид которого сам по себе стоил любого оскорбления. Позади него
хозяйка принялась выкрикивать по-французски:
- Бош! Немчура! Побили! Все чашки, все блюдца, стаканы, тарелки - все,
все! Я тебе покажу! Специально сберегла их на этот день. Восемь месяцев
после бомбардимана хранила в ящике, и вот настал мой час! Тарелки, чашки,
блюдца, стаканы, все, чем за тридцать лет обзавелась, все побили, побили
одним махом! А мне каждый стакан обошелся в пятьдесят сантимов, мне теперь
перед клиентами стыдно, им-то ведь...
В терпении есть некая точка, вершина, дальше которой некуда. Даже
алкоголю туда не добраться. С нее и начинается разгул толпы, с момента,
когда само изнуряющее однообразие становится непереносимым. Мониген
вскочил, полицейский пихнул его обратно на стул. И тут у нас у всех словно
все разом полетело за борт, и мы, ничтоже сумняшеся, без тени смущения
встали лицом к лицу с тем призраком, вида которого чурались четыре года,
пеленали его уборами из высоких слов, тогда как он, увертливый, всегда
наготове, тут же из-под них выскакивал, едва только чуть приослабнет кокон
знамен. Я видел, как полицейский прыгнул на офицера, но тут вскочил Комин и
перехватил его. Я видел, как полицейский три раза ударил Комина кулаком в
подбородок, пока тот не сгреб его в охапку и не швырнул буквально на головы
толпе, и в ней он пропал, еще в воздухе, взвешенный горизонтально, хватаясь
за свой пистолет. Я видел, как трое солдат-французов повисли на спине у
Монигена и как офицер пытался ударить его бутылкой, а Сарторис бросился на
офицера сзади. Комин исчез; через проделанную им брешь в толпе вынырнула
хозяйка, продолжая вопить. Двое мужчин удерживали ее, но она рвалась
вперед, норовя плюнуть в немца.
- Бош! Бош! - вопила она, плюясь и захлебываясь слюной, а седые,
растрепавшиеся космы заслоняли ее лицо; она повернулась, и полновесный
плевок полетел в меня. - И ты! - выкрикнула она. - И ты туда же! Англию
небось не разорили! Ты тоже пришел поглодать косточки Франции. Шакал!

Стервятник! Животное! Побили, побили! Все! Все! Все! - А где-то внизу,
неприкасаемые и неприкосновенные, настороженно-собранные и внимательные,
сидели немец и субадар - немец со своим отмеченным печатью духа болезненным
лицом и субадар, спокойный, как фигурка сидящего Будды, и оба в тюрбанах,
словно ветхозаветные пророки.
Продолжалось это недолго. Впрочем, времени не существовало. Или,
вернее, время существовало отдельно, а мы отдельно: в пленке у поверхности
- не на самой поверхности, а именно в этой пленке, в пограничной полосе,
отъединяющей новое от старого: старое, где мы остались живы, от нового,
где, по словам субадара, мы были мертвы. Сквозь опасное мельканье бутылок,
мельтешенье синих обшлагов, кулаков, черных от въевшейся в них грязи и
копоти, и лиц, застывших словно маски, какими только детей пугать - этакая
оцепенелая гримаса беззвучного крика, - я снова увидел Комина. Он вплыл как
тяжелый дредноут, перепахивающий толкотню беспорядочной зыби; под мышкой у
него был престарелый официант, а во рту свисток того американца из военной
полиции. А потом Сарторис шарахнул стулом по единственной лампочке.

На улице было холодно, причем так, что холод пронизывал одежду,
проникал в расширенные алкоголем поры и нашептывал свой ритм прямо костям
скелета. Рыночная площадь была пуста, фонарей мало, да и те в отдалении. И
тишина стояла такая, что мне было явственно слышно журчанье слабенькой
струйки в питьевом фонтанчике. Откуда-то доносился шум, тоже сочился
издали, словно с набрякших, низко нависших небес: ликующие крики; едва
слышные, они походили на тонкие истошные женские стенания, как это бывает с
любыми криками, даже если их издает толпа мужчин, и время от времени сквозь
них прорывались звуки оркестра. В тени у самой стены Мониген и Комин
пытались поставить немца на ноги. Он был без сознания; эта их троица была
бы невидима, если бы не смутное пятно бинтов на голове немца, и не слышна,
если бы не монотонный поток равнодушной ругани, изрыгаемой Монигеном.
- Ни в коем случае не надо было французам и англичанам вступать в
альянс, - сказал субадар. Он говорил легко, без напряжения; его не было
видно, и этот легкий голос, казалось, исходил из огромной трубы органа, вне
всякого соответствия с размерами говорившего. Разные народы не должны
объединенными силами воевать за одно и то же. Пусть каждый воюет за
что-нибудь свое - чтоб цели не противоречили друг другу, но чтобы каждый
был себе хозяин. - Мимо прошел Сарторис; он ходил к фонтанчику и теперь
возвращался, осторожно неся перед собой перевернутую околышем вверх
раздувшуюся фуражку. В паузах между шарканьем его шагов было слышно, как с
нее капает вода. Вот он дошел туда, где слабо отсвечивала повязка немца, и
слился с темным сгущением теней, из которого неумолчно доносилась
равнодушная ругань Монигена. - И каждый в рамках своих исконных обычаев, -
продолжал субадар. - Взять мой народ. Англичане дали им винтовки. А они
приходят ко мне и говорят: "Это копье коротковато и тяжеловато; как воину
копьем такой длины и веса поразить быстроногого врага?" Дали им мундиры с
пуговицами, чтобы держать их застегнутыми; ладно, а я как-то раз целую
траншею прошел, они сидят там - закоченели, скрючились - по уши закутанные
в одеяла, в пустые мешки из-под песка, соломой обложились, лица от холода
сизые; откинул я на ком-то из них одеяло - глядь, сидят мои страстотерпцы в
одном исподнем.
Порой английские командиры говорят им: "Идите туда, сделайте то" - не
шелохнутся. А потом вдруг однажды средь бела дня весь батальон как с цепи
сорвался, выскочили из укрытия да прямо через воронку лавиной, и меня с
собой потащили и командира. Захватили окопы без единого выстрела - то есть
те, кто из нас уцелел: командир, я и еще семнадцать человек; три дня жили в
каком-то изломе передовой линии противника, и целой бригаде пришлось нас
оттуда вызволять. "Вы почему не стреляли? - командир спрашивает. - Вы же
дали им щелкать себя как фазанов". Они на него и не смотрят. Как дети:
стоят, между собой что-то бормочут, этакие живчики, и ни досады, ни
сожаления. Я говорю их старшему: "О Дас, у вас винтовки были заряжены?"
Стоят как дети, робеют, но без тени сожаления. "О сын многих царей", - Дас
говорит. Я ему: "Доложи сагибу по всей истине твоего знания!" А он: "Они
были не заряжены, сагиб".
Снова донеслось буханье оркестра; издали оно только глухо сотрясало
густой воздух. Немца в это время поили из бутылки. Голос Монигена произнес:
"Ну вот. Получше теперь?"
- Это исс моей голова, - сказал немец. Их голоса были так равнодушны,
словно они обсуждали цвет обоев.
Мониген снова выругался.
- Пойду обратно. Ей-богу, я им...
- Нет, нет, - сказал немец. - Я не буду позволить.
Вы уже неукоснительный дали слово...
Мы постояли в тени под стеной и выпили. Это была последняя бутылка.
Она опустела, и Комин разбил ее о стену.
- И куда теперь? - сказал Блэнд.
К девочкам, - сказал Комин. - Хотите глянуть, как Комин из страны
Ирландии шурует среди золотистых кос, рыщет будто гончая среди тучной
пшеницы?

Мы постояли, послушали далекий оркестр, далекие выкрики.
- Ты уверен, что с тобой все в порядке? - спросил Мониген.
- Благодарю, - сказал немец. - Мне уже хорош.
- Тогда пошли, - сказал Комин.
- Вы что, и его с собой потащите? - изумился Блэнд.
- Да, - сказал Мониген. - А что тут такого?
- Почему бы не отвести его в комендатуру? Ведь ему плохо.
- А почему бы мне не дать тебе в морду? - сказал Мониген.
- Дело ваше, - отозвался Блэнд.
- Пошли, - сказал Комин. - Какой дурак станет драться, когда можно
прогибаться? Все люди братья, а все их жены сестры. А ну пошли,
гусары-полуночники.
- Послушайте, - обратился Блэнд к немцу, - вы действительно хотите
идти с ними? - Из-за его бинтов, когда только его да субадара и было видно,
казалось, что это двое раненых среди пятерых" привидений.
- Подержи-ка его минутку, - сказал Мониген Комину. Подошел к Блэнду.
Смачно послал его. - Мне, кстати, больше нравится драться, - добавил он все
тем же равнодушным тоном. - Даже если меня побьют.
- Не надо, - сказал немец. - Опять я не буду позволить. - Мониген
замер; меньше фута было между ним и Блэндом. - Я имеет жена и сын в
Байрсйте, - сказал немец. Это он говорил уже мне. Он тщательно, дважды
задиктовал мне адрес.
- Напишу, ладно, - сказал я. - Что мне ей сообщить?
- Сообщить так: все ничего. Вы сумеет.
- Хорошо. Напишу ей, что с вами все более-менее в порядке.
- Сообщить так: вся эта жизнь есть ничего.
Комин и Мониген снова положили его руки себе на плечи, встав по обе
стороны немца. Они развернулись и побрели прочь, почти неся его на себе.
Один раз Комин оглянулся.
- Мир вам, - сказал он.
- И вам также, - откликнулся субадар. Они двинулись дальше. Мы
наблюдали, как они мало-помалу превращаются в единый силуэт на фоне
освещенного входа в аллею. Там еще была арка; бледные, холодные отсветы
слабенького фонаря падали на нее и на прилегающие стены, так что все это
казалось некими вратами, и они входили в эти врата, с двух сторон
поддерживая немца.
- Что они там будут с ним делать? - проговорил Блэнд. - В уголке
где-нибудь прислонят и выключат свет? Или, может, во французских борделях
еще и дополнительная раскладушка прилагается?
- Твое-то какое собачье дело? - оборвал его я.
Глухо донеслось буханье оркестра; было холодно. Каждый раз, когда меня
передергивало от выпитого алкоголя и от холода, мне представлялось, будто я
слышу, как у меня поскрипывают позвонки.
- Тому уже семь лет, как я в здешнем климате, - сказал субадар. - А
все-таки не люблю холод. - Его голос был глубок, спокоен, словно в его
обладателе все шесть футов роста. Будто, когда его создавали, разговор шел
такой: "Дадим-ка ему какое-нибудь средство нести в мир свои суждения. -
Зачем? Кто будет его суждения слушать? - А сам он и будет. Так пусть ему
будет получше слышно".
- Почему же вы не уезжаете обратно в Индию? - поинтересовался Блэнд.
- А-а! - сказал субадар. - Я ведь вроде него: не хочу быть бароном.
- И вы предпочли убраться вовсе, чтобы на ваше место пришли
иностранцы, которые будут обращаться с людьми как со скотом или с дичью?
- Устранившись, я развязал узел, который завязывался в течение двух
тысячелетий. Все-таки кое-что, а?
Мы тряслись от холода. Холод теперь стал и оркестром, и ритмом
выкриков, но под его ледяными руками трясся костяк, а не барабанные
перепонки.
- Что ж, - сказал Блэнд, - наверное, английское правительство делает
для освобождения вашего народа больше, чем могли бы сделать вы.
Субадар легонько коснулся груди Блэнда:
- Друг мой, вы очень умны. Это счастье для Англии, что остальные
англичане не столь умны.
- Выходит, вы так и останетесь в изгнании до конца своих дней, а?
Субадар махнул коротенькой, толстой рукой в сторону пустой арки, за
которой исчезли Комин, немец и Мониген.
- Вы разве не слышали, что он сказал? Эта жизнь - ничто.
- Считайте как вам угодно, - сказал Блэнд. - Но мне, ей-богу, не
хотелось бы думать, что от этих трех лет я спас всего лишь ничто.
- Вы спасли то, что уже убито, - безмятежно сказал субадар. - Сами
увидите.
- Я спас свое предназначение, - сказал Блэнд. - Ни вы, ни кто-либо
другой не знает, в чем оно состоит.
- А в чем может состоять ваше предназначение, кроме как в том, чтобы
быть убитым? С этим вашему поколению крупно не повезло. Не повезло, что
большую часть своей жизни вы будете по земле скитаться призраком. Но в этом
и было ваше предназначение.

Издалека донеслись выкрики и снова оркестр, медное глухое буханье,
такое же, как эти голоса, сиротливо веселое, надрывное, но в основном
сиротливое. Арка в холодном сиянии фонаря была пуста - молчаливо
разверстая, бездонная, словно врата в иной город, в иной мир. Сарторис
вдруг пошел прочь. Он уверенно дошел до стены и наклонился, опершись на нее
руками; его вырвало.
- Черт, - сказал Блэнд. - Выпить охота. - Он повернулся ко мне. -
Твоя-то где бутылка?
- Вся вышла.
- Куда это она вышла? У тебя ж было две.
- Ну, а теперь ни одной. Пей воду.
- Воду? - оскорбился Блэнд. - Какой кретин будет пить воду?
Тут снова твердый жаркий шар начал всплывать у меня к горлу, сладостно
реальный и нестерпимый; снова тот миг, когда говоришь: "Вот. Теперь все за
борт".
- Ты! Ты будешь! Да и вообще, пошел ты! - сказал я.
Блэнд смотрел мимо меня.
- Второй раз, - сказал он равнодушным, отстраненным тоном. - Второй
раз за час. Что называется, дожились, а? - Он повернулся и побрел к
фонтанчику.
Сарторис, подтянутый, уверенно ступая, возвращался.
Ритм оркестра, смешиваясь с тряской озноба, волнами поднимался по
позвоночнику.
- Который час? - спросил я.
Сарторис поглядел на запястье.
- Двенадцатый.
- Да сейчас уже за полночь, - сказал я. - Не может быть.
- Говорю, двенадцатый, - сказал Сарторис.
Блэнд наклонился над фонтанчиком. Там было немного светлее. Когда мы
подошли, он уже выпрямился, утирал лицо. Свет падал ему на лицо, и я было
подумал, уж не сунул ли он всю голову под струю - по самые-то глаза он не
мог облиться, но тут я разглядел, что он плачет. Он стоял, утирал лицо и
плакал горестно, но беззвучно.
- Бедная моя жена, - сказал он. - Маленькая моя бедняжка.

КОММЕНТАРИИ


(А. Долинин)

Впервые - в четвертом выпуске литературного ежегодника "American
Caravan" (1930). Название представляет собой часть девиза британской
военной авиации: "Per ardua ad astra" ("Через трудности - к звездам" -
лат.). Тематически рассказ связан с романом "Сарторис", где упоминаются те
же события и действующие лица. От лица Монигена ведется повествование в
рассказе "Честь".

{1}. Субадар - офицерский чин в индийской армии, соответствовавший
званию капитана. В состав вооруженных сил Британской Индии, наряду с
регулярными частями английской армии, входили и так называемые "туземные
войска", в которых служили солдаты-индийцы, а командный состав был
смешанным. Во время Первой мировой войны они принимали участие в боях на
территории Франции вместе с англичанами, но формально считались
самостоятельными.

{2}. ... он был родсовским стипендиатом... - Имеется в виду стипендия
для студентов из США, стран Британского Содружества и Южной Африки, дающая
право учиться в Оксфордском университете. Фонд учрежден в 1902 г.
английским политическим деятелем Сесилом Родсом (1853-1902).

{3}. Байрсйт - город в Баварии, где похоронен Р. Вагнер. Еще при жизни
композитора здесь был открыт оперный театр, построенный специально для
постановок его музыкальных драм. С 1882 г. в нем проводятся всемирно
известные ежегодные вагнеровские фестивали.

{4}. В июле погиб его брат-близнец. - Обстоятельства гибели Джона
Сарториса изложены в рассказе несколько иначе, чем в романе "Сарторис".

{5}. Бишоп Уильям Эверли (1894-1956) - прославленный ас британской
авиации, канадец по происхождению. За годы Первой мировой войны участвовал
в 170 воздушных боях и сбил 72 самолета противника.

{6}. Ур Нил. - Герой Фолкнера, очевидно, не в ладах с историей, так
как в Ирландии никогда не было короля с таким именем. По-видимому, он имеет
в виду династию, основанную в начале V в. ирландским королем Нийлом,
потомков которого называли Уи Нил.

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.