Жанр: Электронное издание

сторінка №1

Уильям Фолкнер. Ad astra



Перевод В. Бошняка

--------------------------------------------------------------------------
Источник: Уильям Фолкнер. Собрание сочинений в девяти томах, том 3,
М: Терра, 2001, стр. 40-62.
Электронная версия: В. Есаулов, май 2004 г.
--------------------------------------------------------------------------

* - К звездам - лат.

Кем мы были тогда - не знаю. За исключением Комина все мы вначале были
американцами, но прошло три года, к тому же мы, в своих британских кителях
с британскими пилотскими "крылышками", а кое у кого и с орденской лентой,
на мой взгляд, не очень все эти три года вдумывались в то, кем мы были,
даже не пытались ни разобраться, ни вспомнить.
А в тот день, вернее - в тот вечер, у нас и этого не осталось, а
может, добавилось нечто большее; мы были либо ниже, либо где-то за гранью
знания, которым даже не пытались обременить себя все эти три года. Наш
субадар {1} - потом и он к нам присоединился, в своем тюрбане и со своими
самовольно прицепленными майорскими звездочками, - сказал, что мы похожи на
людей, пытающихся бежать в воде.
- Но скоро это рассеется, - заявил он. - Все эти миазмы ненависти и
суесловия. Мы похожи на людей, пытающихся бежать в воде: набрав воздуха в
легкие, мы наблюдаем за движениями своих ужасающе никчемных конечностей,
видим друг друга в этом ступоре, в этом ужасающем оцепенении, но нам не
дотянуться, не помочь друг другу, у нас отнято все, кроме бессилия, кроме
беды.
Мы были уже в машине, ехали в Амьен, за рулем сидел Сарторис, рядом на
переднем сиденье был Комин, возвышался на полголовы над Сарторисом, словно
чучело для штыковых учений, а субадар, Блэнд и я разместились сзади, и у
каждого в карманах было по бутылке или по две. То есть за исключением
субадара, конечно. Он был коренастым, маленьким и плотно сбитым и при этом
трезвости непомерной. В алкогольном мальстреме, куда вверглись все прочие,
пытаясь убежать от неизбывности самих себя, он был как скала и спокойно
вещал своим густым басом, который был ему велик на четыре размера: "В своей
стране я был князем. Но все люди братья".
Однако по прошествии двенадцати лет мне представляется, что мы были
вроде жучков в той пленке, что собирается у поверхности воды - отъединенных
и неутомимых в своей бесцельной дерготне. Не на самой поверхности, а именно
в этой пленке - в пограничной полосе, которая уже не воздух, но еще и не
вода - плавали, то погружаясь, то всплывая. Вы видели, должно быть, как в
укромную бухту накатывает уже усмиренная волна: мелководье, бухточка тихая,
слегка зловещая самим своим сытым уютом, а где-то за темным горизонтом еще
рокочет умирающий шторм. Вот такая была вода, а мы - всякий сор на ней.
Даже через двенадцать лет не вырисовывается ничего более ясного. И ни
начала этому не было, ни конца. Из ниоткуда взывали мы, не замечая ни
шторма, которого избегли, ни чужих берегов, которых нам было не избежать, -
кричали о том, что между двумя накатами зыби мы умираем: те, кто был
слишком молод для этой жизни.
Посреди дороги мы остановились, чтобы еще раз выпить. Вокруг было
темно и пустынно. И тихо - это чувствовалось, замечалось сразу. Слышно
было, как дышит земля, словно выходя из-под наркоза, словно она не знает
еще, не верит, что проснулась.
- Но теперь наступил мир, - произнес субадар. - И все люди братья.
- А вы еще делали доклад как-то раз в студенческом клубе, - сказал
Блэнд. Он был высоким и белокурым. Когда он появлялся там, где были
женщины, вздохи клубились за ним, как кильватерный след за паромом на
подходе к пристани. Подобно Сарторису, он тоже был южанином; однако, в
отличие от Сарториса, за те пять месяцев, что он был в деле, никто ни разу
не обнаружил в его боевой машине ни единой пробоины от пули или осколка. Но
к моменту, когда он перевелся к нам из Оксфордского батальона (а он был
родсовским стипендиатом {2}), у него уже была пара наград и нашивка за
ранение. Напившись, он непременно начинал разглагольствовать про свою жену,
причем все мы отлично знали, что он не женат.
Он взял у Сарториса бутылку и отхлебнул.
- А у меня жена такая девчонка славная! - сказал он. - Давайте уж,
расскажу вам о ней.
- Не надо нам рассказывать, - отозвался Сарторис. - Отдай ее лучше
Комину. Ему как раз не хватает девчонки.
- Ладно, - сказал Блэнд. - Бери ее себе, Комин.
- Она у тебя светленькая? - спросил Комин.
- Не знаю, - сказал Блэнд. Он снова обернулся к субадару. - Вы еще
выступали как-то раз в студенческом клубе. Я вас вспомнил.

- А, - сказал субадар. - В Оксфорде. Да.
- Ему можно учиться у них в университетах наравне с детьми
джентльменов, с бледнолицыми, - пояснил Блэнд. - Но ему нельзя получить
офицерское звание, потому что честь - это вопрос цвета кожи, а не
происхождения или поступков.
- Война важнее, чем истина, - сказал субадар. - Поэтому весь связанный
с ней престиж и привилегии мы должны предоставить лишь некоторым, чтобы она
не потеряла привлекательности для того большинства, которому приходится
умирать.
- Почему же важнее? - спросил я. - Я думал, что на этот раз воевали
ради того, чтобы навсегда положить конец войнам.
Субадар только коротко махнул рукой - смуглый, уступчивый, спокойный.
- Я сам сейчас говорил как белый человек. Она важнее для европейцев:
ведь европеец есть то, что он может сделать; это его потолок.
- Стало быть, вы видите дальше, чем видим мы?
- Тот видит дальше, кто глядит из темноты на свет, а не тот, кто и сам
на свету, и глядит на свет. В этом принцип подзорной трубы. Линза - та
только и нужна, чтобы дразнить ждущие, жаждущие чувства тем, чего они
никогда не постигнут.
- Ну, и что же вы видите? - спросил Блэнд.
- Лично я вижу девушек, - сказал Комин. - Их золотистые косы целыми
акрами, словно поле пшеницы, и я в этом поле. Ну, вы, хоть кто-нибудь из
вас видал, как затаившийся в пшенице пес рыщет по полю? Видали, нет?
- За сучками не гоняемся, - сказал Блэнд.
Комин - огромный, плотный - крутнулся на своем сиденье. Он был могуч,
как все те, кто трудится на открытом воздухе. Когда два механика вправляли
его в кабину "долфина" - словно две камеристки, упихивающие дорожную
подушку в слишком маленький для нее футляр, - зрелище получалось очень
занятное.
- Ставьте шиллинг, я ему сейчас башку оторву, - сказал он.
- Стало быть, вы верите в человеческое здравомыслие? - спросил я.
- Ставьте шиллинг, или я вам всем башки поотрываю, - сказал Комин.
- Я верю в человеческое сострадание, - сказал субадар. - Так лучше.
- Тогда я сам ставлю шиллинг, - сказал Комин.
- Ладно вам, - сказал Сарторис. - Никогда не пробовали глотнуть
немножко виски под ночной холодок - эй, вы?
Комин взял бутылку и отхлебнул.
- Сплошные косы, целыми акрами, - сказал он, - а их кругленькие
беленькие девичьи прелести просвечивают сквозь эту спутанную пшеницу.
В результате мы выпили еще - на пустынной дороге меж двух свекольных
полей, в темной тиши, и круговерть опьянения пошла на новый виток. Невесть
куда подевавшееся, оно начало к нам возвращаться, накатывать и на нас, и на
басовитую скалу субадаровой трезвости, пока его голос не зазвучал из
спокойного далека, как сквозь сон повторяя, что все мы братья. Теперь и
Мониген был тут же, около нашей машины, залитый мощным сиянием фар своего
автомобиля, стоял в фуражке британских ВВС и в американском кителе, с плеч
которого свисали оба полуоторванных погона, и пил из бутылки Комина. Рядом
с ним был еще кто-то второй, тоже в более коротком и щеголеватом кителе,
чем наши, причем голова у этого второго была забинтована.
- Спорим, я тебе морду набью, - предложил Монигену Комин. - Ставлю
шиллинг.
- Ладно, - сказал Мониген. Он снова выпил.
- Все мы братья, - сказал субадар. - Подчас мы пережидаем не в той
гостинице. Думаем, что настала ночь, и останавливаемся, а это вовсе не
ночь. Вот и все.
- Ставлю соверен, целый фунт золотом, - сказал Монигену Комин.
- Ладно, - сказал Мониген. Он протянул бутылку тому второму, у
которого была забинтована голова.
- Благодарю вас, - сказал тот. - Мне есть уже довольно.
- Я вот ему щас морду набью, - сказал Комин.
- Это потому, что мы делаем только то, что внутри нас, а видим мы то,
что вовне нас.
- Еще не хватало, отвали! - сказал Мониген. - Он только мой. -
Повернулся к человеку в бинтах. - Ты ведь мой, правда? Вот, выпей.
- Мне есть довольно, благодарю вас, джентльмены, - сказал тот.
Однако не думаю, чтобы кто-нибудь из нас обращал на него хоть какое-то
внимание, пока мы не очутились в кабаке "Клош-Кло". Народу там было битком,
шумно и накурено. При нашем появлении весь шум смолк, словно перерезали
струну, и ее скрученный обрывок стал клубком возмущения, написанного на
оцепенело повернутых к нам лицах; и вот официант - старик в грязном фартуке
- отступает перед нами, чуть не падая, разинув рот, с видом возмущенного
недоверия, словно атеист, которому явился Христос или дьявол. Вслед за
отступающим официантом мы прошли через зал, и возмущенные лица
поворачивались, наблюдая за каждым нашим шагом, пока мы пробирались к
столику, стоявшему рядом с тем, за которым сидели трое французских
офицеров, глядевших на нас с тем же выражением сперва удивления, а затем
возмущения и гнева. Все, как один, они встали; вся комната, вся тишина в
ней взорвалась трескотней голосов, словно ударили пулеметы. Только тогда я
обернулся и в первый раз поглядел на спутника Монигена: на его зеленый
китель и черные тесноватые брючки, на черные сапоги и на его забинтованную
голову. Он недавно брился и поранился, так что, судя по свежим порезам, по
бинтам на голове, да и по за" травленному, ошеломленно-учтивому выражению
его болезненного, бескровного лица, можно было подумать, что Мониген
обращался с ним довольно круто. Круглолицый, еще не старый, в безупречно
наложенной повязке (только подчеркивавшей разницу в множество поколений
между ним и субадаром, на голове которого красовался тюрбан), бок о бок с
Монигеном (дикое лицо и в диком виде китель), среди французов, потрясенно и
с отвращением на него взиравших, он, при всей своей настороженной
учтивости, казалось, был всецело погружен в созерцание собственной борьбы с
опьянением, в которое насильно ввергал его Мониген. Что-то в нем было от
святого Антония: нечто стойкое, бойцовское - застегнутый на все пуговицы, в
безукоризненных бинтах и со свежими порезами от бритья, казалось, он витал
в мучительных раздумьях, сопоставляя ясную, пламенную веру в незыблемость
определенных правил поведения индивида с разнузданным и необъяснимым хаосом
вокруг. Тут до меня дошло, что с Монигеном ведь появился еще один:
американец из военной полиции. Он не пил. Сидел рядом с немцем и сворачивал
папироски, набивая их табаком из матерчатого кисета.

Сидевший по другую руку от немца Мониген доливал ему в стакан.
- Сбил его сегодня утром, - пояснил он. - Домой поеду, возьму с собой.
- Зачем? - удивился Блэнд. - На кой он тебе сдался?
- Затем, что он мой, - сказал Мониген. Поставил полный стакан перед
немцем. - Вот, выпей.
- Одно время я тоже хотел захватить такого с собой к супруге, - сказал
Блэнд. - В доказательство, что я был на войне, а не где-нибудь. Но вот ни
разу не попался мне подходящий. То есть чтобы целый был.
- Давай, - сказал Мониген. - Выпей.
- Мне есть довольно, - сказал немец. - Весь день мне есть довольно.
- Вы хотите поехать с ним в Америку? - спросил Блэнд.
- Да. Неплохо бы. Спасибо.
- Ясное дело, неплохо бы, - сказал Мониген. - Я из тебя человека
сделаю. Пей.
Немец поднял стакан, но только подержал его в руке. Лицо его было
напряженным, протестующим, но с оттенком какой-то отрешенности, как у
человека, который переборол себя. В моем представлении такие лица должны
были быть у древних мучеников, когда они глядели на львов. Ну, и тошно ему
было, конечно. Не из-за выпивки - из-за его головы.
- У меня в Байрсйте {3} жена с мелкий дитя. Мой сын. Я его еще не имел
видеть.
- А, - сказал субадар. - Байрсйт. Однажды весной я побывал там.
- А, - сказал немец. Быстро глянул на субадара. - So? {Так? -нем.}
Музыка?
- Да, - сказал субадар. - В вашей музыке некоторым из вас удалось
прочувствовать, ощутить, воплотить в яви истинное братство. А мы, все
прочие, можем лишь пытаться выглянуть вовне самих себя. Но в музыке мы
можем какое-то время идти с ними вместе.
- А потом нам приходится возвращаться, - сказал немец. - И это есть не
хорош. Почему нам приходится всегда возвращаться все-таки?
- Потому что пока еще не время, - сказал субадар. - Но недалек тот
день... Уже не так далек, как был когда-то. Теперь-то уж!
- Да, - сказал немец. - Поражение для нас будет хорош. Поражение хорош
для искусства; победа - не хорош.
- Ага, признал, что мы вас побили, - сказал Комин. Он снова был весь в
поту, а у Сарториса ноздри стали совершенно белыми. Я размышлял о том, что
сказал субадар о людях, пытающихся бежать в воде. Только нашей водой был
пьяный угар: то алкогольное узилище, в котором люди начинают плакать,
смеяться и драться - не друг с другом, но с непереносимостью самих себя,
причем для пьяных ее оковы еще тяжелей, и еще менее вольны они сокрушить
их. Раскричавшиеся, расшумевшиеся сверх меры, в полном неведении о грозно
насупленном лике разгневанной Франции (столики вокруг неуклонно пустели;
посетители теперь сгрудились у высокой стойки, за которой, выложив на
прилавок свое вязанье, сидела хозяйка, старуха в очках со стальными
дужками), мы орали друг на друга, невнятицей коснеющих и чужестранных
языков пытались докричаться каждый из своего несокрушимого узилища,
повторяя одно и то же, но никто никого не слушал; тем временем немец и
субадар, ушедшие вглубь, потопленные нами и еще более чужестранные,
спокойно беседовали о музыке, о живописи и о победе, рожденной из
поражения. А снаружи, в знобкой ноябрьской тьме, висела гнетущая пауза в
недоверчиво отступающем, не совсем еще развеявшемся кошмаре, передышка, в
которой не продохнуть еще от дурмана застарелых, увешанных словесной
мишурой вожделений и осененных знаменами, закованных в броню низменных
страстей.
- Ей-богу же, ирландишка я подзаборный! - клялся Мониген. - Это - да,
и все!
- Ну, а что толку-то? - отвечал Сарторис. Его ноздри были словно
выбелены на фоне покрасневшего лица. В июле погиб его брат-близнец {4}. Он
был в эскадрилье "кэмелов", которых мы прикрывали сверху, и Сарторис тоже
участвовал в том бою. Неделю после этого, едва вернувшись с задания, он
заправлялся горючим, заряжал диски и вылетал снова, один. Однажды кто-то
увидел, как он, взобравшись на высоту около пяти тысяч футов, кружит над
стареньким "Ak. W.". Надо полагать, парень, который был в то утро
напарником его брата, заприметил самолет германского аса по маркировке или
каким-нибудь знакам на фюзеляже; во всяком случае таковы были действия
Сарториса, причем этот "Ak. W." он использовал как приманку. Где он его
взял и кто взялся летать на нем - не знаю. Но в ту неделю он сбил троих
Гансов, укладывая их намертво, как раз когда они пикировали на "Ak. W.", и
на восьмой день больше не полетел. "Наверное, он достал его", - сказал
как-то Хьюм. Правда, толком никто не знает. Нам он ничего не рассказывал.
Однако после этого выправился. Он и прежде много не разговаривал; летал
себе на задания, а что-нибудь в неделю раз усядется и давай пить, но этак
по-тихому, только ноздри белеют.
Блэнд наливал себе в стакан, с кошачьей ленцой цедил чуть не по капле.
Понятно, почему он женщинам нравился, а мужчинам нет. Комин, положив
скрещенные руки на стол, так что манжета полоскалась в луже расплесканного
вина, в упор глядел на немца. Глаза выкачены, налиты кровью. Американец из
военной полиции курил свои худосочные папироски, и под нахлобученной
парадной фуражкой его лицо было совершенно пусто. Стальная цепочка свистка
петлей свисала из его нагрудного кармана, пистолет, сдвинутый вперед, к
коленям, горбом оттопыривался под полой тужурки. Подальше были французы:
гражданские, солдаты, официант, хозяйка, - сплошной толпой у стойки. Их
голоса доносились до меня словно издалека, будто кузнечики в сентябрьском
бурьяне; тень чьей-нибудь руки метнется вдруг, прочертит по стене и опадет.

- Я не офицер, - говорил Мониген. - Я не джентльмен. Я вообще
непонятно кто. - На обоих его плечах, в местах, куда должны были быть
прицеплены свисающие погоны, зияли рваные дырки; еще две дыры подлиннее шли
параллельно над его левым нагрудным карманом, где должны были быть
"крылышки" и нашивка. - Я, например, не понимаю. Этой проклятой войне я
отдал три года, а понял только, что меня не убили. Я...
- Откуда ты знаешь, что тебя не убили? - спросил Блэнд.
Мониген вперил в него взгляд, так и не закрыв рот и не докончив фразу.
- Ставь шиллинг, я тебя убью, - сказал Комин. - Мне не нравится твоя
рожа, ллльетенант! Зараза ты, ллльетенант!
- Ирландишка я подзаборный, - твердил свое Мониген. - Это - да, и все!
И отец мой был ирландишка подзаборный, ей-богу. А кто был дед, я и сам не
знаю. Вообще не знаю, был ли он у меня. Отец мой ничего Такого не помнит.
Возможно, их там потрудилось несколько. Так что ему не надо было даже
становиться джентльменом. Причем ведь так и не пришлось! Потому-то он и
сумел сколотить миллион, прокладывая в земле канализацию. Чтобы можно было
глянуть вверх, на сверкающие в вышине окна, и сказать... своими ушами
слышал: он ведь, не вынимая трубки изо рта, как выдаст, так все ваши
вонючие кишки долой - у, крохоборы, смрадные ничтожества...
- Так ты чем хвастаешь - что папаша у тебя богач или что он
ассенизатор? - поддел его Блэнд.
- ...глянет этак туда, наверх, и говорит мне... он так мне говорит:
"Когда увидишь этих чистюль, что у тебя в приятелях, да соберутся они со
своими маменьками, папеньками и прочими всякими сестричками - ну эти,
которых ты в Йеле подцепил, - дак ты им напомни, дескать, всякий человек
раб своего дерьма, а твой папаша - тот, кого они с черного хода вызывают,
чтоб поднялся к ним на сорок второй этаж, на кухню - вот он-то и есть
главный царь над ними, так что..." Чего-чего? - Он посмотрел на Блэнда.
- Слушай, приятель, - сказал тот, который из полиции. - Давай
заканчивай уже с этим делом. Мне надо доставить военнопленного.
- Погодь, - сказал Мониген. Он все еще смотрел на Блэнда. -
...Чего-чего?
- Ты чем хвастаешь - что папаша у тебя богач или что он ассенизатор? -
повторил Блэнд.
- Ничем, - сказал Мониген. - Чем мне хвастать-то? Может, тем, что я
сбил тринадцать гансов? Или двумя нашлепками, одну из которых этот его
поганый король, - тут он дернул подбородком в сторону Комина, - на меня
навесил?
- Не смей говорить, что это мой поганый король, - сказал Комин,
постепенно впитывая рукавом остатки винной лужи.
- Вот! - сказал Мониген. Рывком он вскинул руку к дыркам на плечах,
где болтались погоны, потом к двум параллельным дырам на груди. - Вот что я
на счет этого думаю. Насчет всей вашей дрянной болтологии про славу и
офицерскую честь. Молодой был, думал, так надо. А потом ввязался, и уже
времени не было перестать, даже когда я понял, что все это не в счет. Но
теперь кранты, теперь кончено. Могу быть самим собой. И кто я есть? -
ирландишка подзаборный, сын переселенца, только и знавшего что кирку да
лопату, пока вся его молодость, все годы, когда еще можно было как-то
насладиться жизнью, не ухнули до срока в землю. Сам из торфяника, из
болотной жижи вылез, а сына учиться послал, по-благородному, да еще потом
за океан, чтоб вместе с ними покрасовался - с владельцами тех болот и
кровавого пота, с которым другие из месива торф достают, и вот король его
благословил.
- Ланно, я те сам ставлю шиллинг и сам те башку оторву, - сказал
Комин.
- Но зачем ты хочешь его с собой взять? - не унимался Блэнд. Мониген
только молча взглянул на него. Чем-то Мониген тоже напоминал распятого:
яростный и бессильный что-либо выразить, причем виной тому была не глупость
или, вернее, глупость, но чужая, словно он более чем кто-либо из нас
пропитался этими умолкшими фанфарами и барабанным боем застарелого
вожделения, постылой страсти, и теперь они в нем проснулись и пришли в ужас
от собственного бессилия и безысходного банкротства. Блэнд полулежал на
стуле, ноги вытянуты, руки в карманах штанов, холеное лицо невыносимо
спокойно. - Под какую такую кирку он там у вас плясать будет? Может, кишки
подвального кота на лопату натянете - чтоб воссоздал вам фырчанье
ватерклозетов целого Манхэттена, в музыке, для услажденья слуха твоего
папаши, когда он переваривает вечернюю трапезу? - Мониген только взглянул
на Блэнда с тем же самоуглубленным, диковато-торжественным видом. Блэнд
чуть склонил ленивый лик в сторону немца.
- Послушай-ка, - сказал полицейский.
- Есть у вас жена, герр лейтенант? - спросил Блэнд.
Немец поднял глаза. Быстро пробежал ими по всем лицам.
- Да, благодарю вас, - сказал он. Он все еще не притронулся к своему
полному стакану, если не считать того, что стакан был у него в руке. Но
протрезвление было ничуть не ближе к нему, чем прежде, только теперь
выпитое болью распирало ему голову, и голова стала сплошным пульсом,
биением поглощенного им алкоголя. - Моя родня из мелкопоместных прусских
барон. Нас четыре брата: второй, как водится, для армии, третий
бездельничал в Берлине, младший был в драгунском кадетский корпус, а я,
старший, - в университат. Там я учился. Было такое время. Было такое,
словно мы, юноши тихой страны, собраны вместе, избранники, достойные быть
очевидцами эпоха, словно женщина, чреватой новым, высоким предназначением
человека и всей земля. Как будто весь гадошт, весь старый мусор блужданий и
ошибок человечества будет сметен прочь ради новой раса, который в
героической простоте былых времен ступит на небывалый, новый землю. Ви
понимает, о каком времени я говорю, нет? Когда глаза сверкают, а кровь
бежит быстрее. - Он окинул взглядом наши лица. - Нет? Ну, в Америке, может,
и нет. Америка есть новый; в новом доме мусор не есть так много, как в
старом. - Пару секунд он со спокойным, серьезным лицом смотрел на свой
стакан. - Я возвращаюсь домой; я говорю своему отьец: в университат я
узнал, что так есть не хорош: барон из меня не быть. Он не может поверить.

Он говорит о Германии, стране отцов; я говорю ему: да, это так, so. Ты
говоришь - страна отцов; я - страна братьев; я говорю, слово отьец есть
пережиток варварства и будет первым сметено прочь: это есть символ той
иерархии, которая запятнала историю человечества несправедливостью
произвола вместо морали, силы вместо любви.
Из Берлина вызвали одного, из армии приехал другой. Я все-таки говорю:
барон из меня не быть, потому что так есть не хорош. Мы в маленьком зальце,
где мои предки висят на стенах; стою под ними как перед военным трибуналом;
я говорю, Франц пусть будет барон, потому что мне не быть. Отьец говорит,
ну, ты ведь можешь, ты должен, это для Германии. Тогда я говорю, для
Германии, значит, жена моя будет баронесс? И как перед трибуналом я им
говорил, что женился на дочь музыканта, который был из крестьян.
На том и решили. Тот, который из Берлина, должен стать барон. Он и
Франц близнецы, но Франц уже капитан, а в армии самый простой капитан может
есть из одного котелка с нашим кайзер - ему не надо быть барон. И вот я в
Байрсйте с мой жена и мой музыка. Выходит так, словно я умер. Не получаю ни
одного письма, пока не приходит вьесть, что отец умер, и я убил его, а тот
брат из Берлина теперь дома, чтобы быть барон. Но он не оставаться дома. В
1912 году в берлинской газете он умер рукой мужа какой-то дамы, и вот Франц
в результате все-таки барон.
Потом война. Но я в Байрсйте с мой жена и мой музыка, потому что мы
думаем, это не будет долго, поскольку прежде это не был долго. И вот самый
разгар, отечеству для его честь нужны мы, студенты, но когда мы стали
нужны, отечество это не знать. А когда оно осознать, что мы ему нужны, было
поздно, и ему уже годился любой крестьянин, кого потрудней убить. И вот...
- Зачем же вы тогда пошли? - сказал Блэнд. - Женщины заставили? Может,
тухлыми яйцами закидали, а?
Немец поглядел на Блэнда.
- Я есть немец; это выше мой существо, выше я. Немец; не барон, не
кайзер. - Затем, хоть и не отводя глаз, на Блэнда он смотреть перестал. -
Германия

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.