Жанр: Электронное издание
wantlive
...- О-ох-хо-хо-о-о-о! Время, время! - обнялись на прощанье заслуженные
люди. Что-то бесконечно горькое, даже пространственно-печальное было в
расставании двух погулявших стариков, может, уж и чувствовали они, что могут
на этом свете более и не встретиться... Женяра банку маринованных огурцов и
малинового варенья банку в Эркину машину сунула. Интеллигенция ж. Все с
базару да втридорога. А тут плоды со своего участка. Эрка не покичилась,
поблагодарила за подарки.
И вот лежит Николай Иванович в своей хорошо натопленной избушке. Под
шорох дождя за окном, кустов шептанье пытается уснуть.
Днем приезжала Женяра, помогала прибраться на зиму - сгребали листья,
ботву и всякий мусор. Дымно горела куча на меже огорода. Она и сейчас, под
дождиком, еще сочится изморным, белесо во тьме плавающим дымом, и что-то
тлеющее в куче время от времени воспрянет, займется качающимся огоньком,
попрыгает петушком и западет в кучу, спрячется.
"Так вот и наша теперешняя жизнь дотлевает,- справляя малую нужду в
кусты крыжовника, меланхолично размышлял бывший солдат, слушая, как за
дверью, возле печки покашливает Женяра.- Говорил, к костру не лезь - дыму
много, а она в ответ: "Я так люблю осенний костерок, и осень люблю, и все
это".- А вокруг в недвижном воздухе плавали, стелились над огородами дымы,
тихое солнце покоилось над дальними горами и лесом, словно не хотело оно
закатываться, жаль ему было покидать эту землю и людей, так ему радующихся
весной, летом, даже осенью этой, покойной и прозрачной. "Не хочу, не хочу,
чтоб Женяра умирала... раньше меня... не могу я без нее. Господи, внемли, не
отвороти лика своего от нас. Я, как капусту срубим и увезем, схожу в
церковь, помолюсь, свечу поставлю... Я еще не забыл монастырь и молитвы...
Господи!.."
Управившись в огороде и вокруг избушки, супруги Хахалины в две руки
сняли с плиты бак с горячей водой, здесь же, в избушке, у порожка обмылись в
детской ванночке. Обтирая супруга. Женяра как бы нечаянно тренькнула рукой
по его сморщенному органу:
- Сникнул боец, устал сражаться с нашим братом. Николай Иванович со
снисхождением усмехнулся:
- Он, как нонешний необольшевик, воспрянет, когда надо.
- Да уж,- ободряюше хмыкнула Женяра и достала плоскую бутылку с
иностранным вином-настойкой из по-иностранному же расписанной холщовой
сумки.
Николай Иванович повертел бутылку, по фасону напоминающую ту посудину,
в какой на фронте изредка выдавали мазь от вшей, и вообще прежде содержали в
такой посудине разную смертельную химию, не смешивая ее с другими сосудами,
совсем иного, пользительного, направления. Он, конечно же, сразу догадался:
бутылка эта - презент от зятя.
Дождавшись, когда муж размякнет от заморского вина, Женяра снова
заведет разговор о продаже главного их богатства - этого загородного участка
с синеньким домиком-конурой.
Зять - парняга, спрыснувший из горячего цеха алюминиевого завода и
занявшийся коммерцией, сперва перекупал в издательствах книги, с добавкой
развозил их в "Жигулях" по районам, к поездам и на разные сборища, ныне
подсел: народ, какой побогаче, насытился книгой, народ, которому не до книг,
сам торгует по улицам чем попадя и ворует, где чего возможно украсть. Зять,
на лице которого сыпь от былых прыщей, словно от пороха,
малосообразительный, туповатый, развернуться средь деляг не смог, опустился
до жалкого челнока, занялся перепродажей разной мелочевки, но замашки
менялы-толкача обрел. Охота ему сменить "Жигули" на хотя бы подержанный
"мерседес" и на нем въехать в компанию крутых парней. Вот он через тещу и
действует, напиток бодрящий шлет.
Николай Иванович к старости стал со всем согласный, потому как кругом и
во всем виноватый. Но с участком уперся, намертво встал на этом рубеже
старый солдат. "Если тебе,- говорил он Женяре,- с твоими дряхлыми легкими не
терпится пожить на кухне у зятя с дочерью и поспать на драной раскладушке -
действуй! Но только после того, как снесешь меня на кладбище и закопаешь так
глубоко, что я не смогу вылезть - тебя пожалеть..."
Николай Иванович решительно отставил дорогую бутылку, опустился на
карачки и выкатил из-под своего топчана алюминиевую лагуху с настойкой,
каковую местные дачники-инвалиды и просто зрелые умом люди навострились
варить из ягод и дрожжей так, что итальянскому "Амаретто" иль молдавской
"Фетяске" умолкнуть надобно и не вонять на русской земле. Женяра собирала на
стол, искоса наблюдала за мужем и ни в чем ему пока не перечила. Молча
стукнулись кружками, отхлебнули напитка, который шибал не только в нос, но и
во все отверстия, какие имеются на теле человека, пронзал тело бодрящей
свежестью, сминал организм, крадучись, подползая к голове, трогал и мутил
разуменье человеческое, расшевеливал его на шалости.
Когда выпили по второй, по третьей и неторопливая, благостная трапеза
подходила к концу, Женяра сказала, кивая на иностранную бутылку:
- Может, потом, ночесь захочется, так ты эту иностранную мочу и
выпьешь.
По голосу жены Николай Иванович угадал, что сегодня она не будет
допекать его просьбами насчет продажи участка и расстанутся они мирно. Он
останется до морозцев на посту - караулить капусту - срубают ночами бичи и
проходимцы всякие овощ, хозяйка же поедет домой - доглядывать Игоря, который
учиться не хочет, но чуть родители отдалятся, зазывает девок в квартиру,
крутит магнитофонишко, и чего они там одни-то делают - пойди угадай.
Здоровенный оболтус, а на огород не загонишь, прибраться в доме не
заставишь. Все стены над кроватью его украшены в чулки лишь одетыми девками,
немца Шварценеггера меж них поместил внучоночек. Значит: дед бил немца, бил
и добил, внучек из него идола сделал...
Вычитав о том, что у Николая Рубцова был любимым поэтом Тютчев, Николай
Иванович добыл однотомник давнего поэта и навсегда влюбился в стихи,
чеканные, мелодичные и такими чувствами наполненные, что и объяснить
невозможно. Иногда он баловал Женяру, читал ей вслух.
- "Вот бреду я вдоль большой дороги,- закинув руки за голову, наизусть
читал самое любимое стихотворение жены Николай Иванович.- В тихом свете
гаснущего дня... Тяжело мне, замирают ноги... Друг мой милый, видишь ли
меня? Все темней, темнее над землею - улетел последний отблеск дня... Вот
тот мир, где жили мы с тобою... Ангел мой, ты видишь ли меня? Завтра день
молитвы и печали, завтра память рокового дня... Ангел мой, где б души ни
витали, ангел мой, ты видишь ли меня?"
Лежали порознь на топчанах. Молчали. И осень по-за окном, молчаливая,
вздыхала последним теплом, сеялись листья со старой белоплодной ранетки.
Когда-то успела состариться и она. Николай Иванович хотел нынче выкорчевать
ее - свету бы в избушке больше сделалось. Копнул, а корень-то у деревца еще
крепкий, лишь сверху гнилью тронутый. Пожалел яблоньку хозяин. И правильно
сделал - она вон своедельному вину-то ароматище и крепость такие придает.
Козырем кроет всю остальную мелкоту. Листья реют за окном, последние листья
нынешней осени. А весной как белоплодка зацветет - какими запахами она
окрестность омывает!
- И чего ты стишки забросил? Может, тоже до жалостной какой души
достучался бы,- тихо молвила со своего топчана Женяра и, не дождавшись
ответа, добавила: - Зять-то, Веня-то, твои стихи хвалил.
"Не обошлось все же без зятя любимого,- сморщился Николай Иванович.-
Они: дочь, зять, жена, действуя союзом, решили доконать хозяина. На поэзии!"
Пошла мода издавать книжки за свой счет. И вечно начинающего поэта
Хахалина решили свалить: продать дачный участок и издать за половину денег
стихи, а вторую половину пустить на "мерседес". Да Николай Иванович, может,
с годами и не помудрел, зато окреп характером. Собрал газетные и альманашные
вырезки, прочел старые блокнотики и впал в полное удручение: отдельные
строчки, даже стишата, если их подладить, посидеть над ними,- можно читать в
домашней обстановке, но лучше - в пьяной компании. Однако на люди выносить
это лежалое, затасканное добро?..
Чтобы все же не сразу признать свой творческий крах, Николай Иванович
накупил бледно и бедно изданные сборнички, чаще всего печатаемые в районных
типографиях. Из глубин ящиков столов не было вынуто по Сибири ничего, что
залежалось потому, что не понято, не принято временем и цензурой из-за
сверхгениальности продукции, не пускаемой в "столицы". Из кухонных столов и
домашних загашников вынута все и всех повторяющая стихоплетия районного
масштаба, в которой воспевались березки, цветы-незабудки, чаще же всего
слышался чуть внятный лепет по покинутой родной деревне, тоска по сгнившему
крыльцу, поросшему травой, которого касалась когда-то детская босая ножка.
Убогая поэтическая, сама себя выпестовшая, на всех и на все обиженная глухая
провинция прилюдно обнажилась, показывая рахитные ноги, винтом завязанный
патриотический пуп на вздутом от картошки животе.
Тем бы и утешился Николай Иванович, но попади же ему в столичном
журнале обзор книжек, тоже изданных за свой счет там, в пространной святой
Руси. У "них" - усек он - не одна мелкотравчатая дребедень выходит из-под
оттесненного на обочину потока литературы. "И на развернутом, на звездном
свитке надмирные мерцали письмена". "Как скоро минет ночь, из поллитровки
брызнет рекой народный стон, и зашумит камыш. Иль это глотку жжет зарею
новой жизни, или в углу скребет о чем-то скорбном мышь..." "Толклись вчера,
бегут сегодня - соревновательная власть - в иссохшую ладонь Господню всадить
по шляпку медный гвоздь..."
Доконал Николая Ивановича, довел до мысли не продавать участок ради
какой-то, никому не нужной книжки такой вот распростецкий стих: "Сына взяли,
и мать больная. В комнате солнечной темно, а на улице праздник - Первое мая.
Вождем завесили ей окно". Вот чтобы написать насчет окна, которое завесили
вождем, надо и жизнь прожить другую, и, пожалуй что, другим и родиться.
В Перми знавал он двоих шалопаев, пьют, девок пикорчат, шляются и
каждые два года выпускают по сборнику стихов. В здешнем издательстве, а то в
столичном, и каких стихов! Он завидовал им, поносил, где можно. Но вот
дозрел понять, что шалопаи - шалопаями, а поэзия от кустюма и примерного
поведения мало зависит.
Николай Иванович растопил своими стихами печку, оставив лишь одно,
недавно как-то само собой сложившееся: "Ах ты, Женя-Женяра, жена дорогая, мы
на свете вдвоем, больше нет никого. Наша жизнь изошла, наша жизнь догорает,
дыма нет, и уголья в печи дотлевают давно. Пусть на сердце печально, но
кругом так светло. Ради этого света, ради доброй печали прошагали мы жизнь,
не скопивши добра. Ну и что? Мы такое с тобой повидали, что за нами, дай Бог
свету светлого детям, столько ж в сердце печали, столько ж в доме добра!.."
Женяра увидела лист на столе, шевеля губами, прочла и тихо заплакала.
"Ну вот, мне и самый дорогой гонорар! Его даже не пропьешь..." - вздохнул
Николай Иванович.
Женяра искренне, как всегда, вздыхала: нужда, дети, жизнь нищенская,
инвалидная не позволили учиться, развиться и сделаться поэтом ее мужу. Ох,
Женяра, Женяра! Святая и добрая душа! Не запомнила она стих, который, тыкая
пальцем в изболелую ее грудь, орал стихоплет Хахалин давно еще, в Перми: "Не
верь, не верь поэту, дева, его своим ты не зови. И пуще пламенного гнева
страшись поэ-товой любви..."
Столик был прикреплен к стене укосинами. Николай Иванович просунул руку
меж укосин и столешницей, тронул мягкие волосы жены - к старости они еще
пушистей стали - тоже, видать, вянут. Женяра прижалась щекой к руке мужа и
не стала больше ничего говорить. Да и куда деваться-то? Век, худо ли, хорошо
ли, изжили, роднее родных сделались. Супруг иной раз еще потянет за рубашку
жену к себе, она, хоть и ткнет его локтем: "Когда на тебя и уем будет?!" -
переберется к нему и, если драгоценный внучек Игорь не доведет и по дому не
устряпается, приступ астмы не мучает,- куда тебе, с добром рассамоварится,
распыщется, хоть и северных кровей, но южанкам в страсти не уступит. В
простое молодость провела, потом аборты замучили, ныне только и поиметь бы
удовольствие, но отчего-то после каждого "сиянца", как называет это дело
сосед по даче Костя Босых, с годами как-то не по себе делается, неловкость
накатывает - ровно бы с родной он матерью грех поимел... "Муж жену береги,
как трубу на бане!" - вроде вот нелепая поговорка, а коль к месту, так и в
самый раз.
Дождь на дворе расходился, четко било каплями в заплату из жести -
починял телеантенну, искрошил лист шифера и залатал дыру, разрезав и
распрямив старое жестяное ведро,- где шиферу-то взять и на что - все уходит
на немощную семью дочери, которая и ликом, и ухватками удалась в покойную
бабку, Анну Меркуловну, царство ей небесное, задрыге. Себе от двух пенсий
супруги Хахалины оставляют на хлеб, на сахар да на постное масло, на
молочное не стало сходиться. Дорожает жизнь. И чем больше и скорее дорожает,
тем шибчее отчуждение. Люди, разодетые в иностранное, дети, как попугайчики.
От машин иностранных и ларьков с товарами в городе не протолкнуться. И все
злей, все неистовей, все вороватей делаются российские люди. Капусту в сорок
шестом и в сорок седьмом охраняли? Да в те полуголодные годы и в голову
никому не приходило унести ее с поля, разве что колхозную, по пути если. А
тут рассаду с полей воруют, картошку выкапывают, скот режут и увозят.
Приходится охранять стада отрядом с карабинами. И ведь что интересно. Осень
- золотая, урожайное лето замыкающая, в двух районах картофель в полях
остался. В газете объявление: берите, копайте за так. Некоторые поля даже
комбайном подкопали - собирай. И что же? Толпы хлынули на тучные поля
богатых ассоциаций?! Хера! Толпы на вокзалах и на базаре барахлом трясут,
ворованной капустой торгуют, ягодами втридорога. Да взять того же внука,
Игоря, бабкой вконец избалованного. Он что, пойдет картошку в полях
собирать? Да он скорее пристукнет кого-нибудь, оберет в узком месте...
Кап, кап, кап - бьет дождем в жесть. Вот и над крыльцом тесина
шевельнулась - гвоздь расшатался, не забыть бы завтра прибить - заснуть
мешает, кажется, кто-то ходит, за капустой крадется...
Надо бы подняться, участок обойти, покашлять. Ай да аллах с ней, с
капустой, и со всем этим хозяйством. Все равно Женяра после смерти мужа
подарит эту виллу детям, те, ветрогоны, продадут участок богачам. Богачи
снесут избушку либо временное отхожее место в ней сделают, обезьянничая,
возведут что-то похожее на иностранную хоромину. Но главное - срубят кедр, а
он такой молодец, такой пышный, такой бобер в шерсти! Лет через пять-семь
шишки выдаст!.. Да не дожить уж садовнику до своего ореха, не дотянуть...
Ныла раненая нога, и он все искал ей место. Вот, кажется, угнездился, в
мягкое, в теплое костью попал, боится пошевелиться. Ладно, нога ранена,
кость разбитая почти всю послевоенную пору гнила, усохла нога, кость проело,
в воронке черный паук паутину свил из фиолетовых и багровых жилок. Царапины,
раны, ушибы, которых за жизнь накопилось лишковато, болят, зубы посыпались,
лечить, сверлить, горечь всякую глотать приходится. Но еще ничего, еще в
меру, да в норму - так и винца дернет своего, водочки с друзьями или с зятем
этим наглым и хватким по праздникам пузырек раздавит.
Бутылку ту, иностранную, после отбытия Женяры с последним автобусом
домой он почти прикончил. Расслабило, рассолодило человека, думал, сразу и
уснет, ан там брякнет, тут стукнет, капли в жесть бьют, яблочко остатное
покатилось по крыше, в стекло приветно тюкнуло. Ладно, если яблочко. Но коли
птичка - она, говорят, к смерти в окно людское стучится...
В мороси и ветоши туманной дремоты-полусна Николая Ивановича чаще
других мучило видение: фашисты снова в России, дошли до Урала, и их медленно
оттуда прогоняют. И вот рубеж, с которого Коляша начал воевать. Ему тяжело
думать оттого, что он знает все про войну,- как долго, как трудно изгонять
зарвавшегося чужеземца. Весна зеленью сочится, птицы от песен изнемогают,
мирные поля, леса, а в небе взрывы. За Окой котлован, и чувствует он - в
крепком этом котловане засели они, и надо их долго гнать, далеко гнать,
снова гнать...
Все же хорошо расположен участок Хахалиных. Женяра воды из речки
принесла, успела почти засветло уехать, чтоб тот кавалер не разгулялся шибко
в квартире. Главное достоинство старых участков - это речка Грамотушка,
текущая средь садов. Раньше, говорят, в ней водился пескарь, гольян, даже
харюзок попадался. А сейчас Грамотушка летами едва на поливку накапливает
воды. И только вспомнил Николай Иванович про речку, только мысленно ее
узрел, как всплыло: "Село стоит на правом берегу, а кладбище - на левом
берегу. И самый грустный все же и нелепый вот этот путь, венчающий борьбу и
все на свете,- с правого на левый, среди цветов в обыденном гробу..."
Кап, кап, кап, гынь, гынь, гынь - поет мотор машины, вьется фронтовая
дорога, растянувшаяся на всю жизнь...
Нет, видно, с ходу не уснуть, и выпивка не помогает, и припоздалое
общение с женой не ко здравию и успокоению. Тоже вот противоречие: в
молодости, за рулем так и долило сном, хоть спички в глаза вставляй, а ныне
не спится, мается товарищ Хахалин...
Что же, что же еще-то помогает, кроме дороги-то и звука ноющего мотора?
Отбыть, уехать, уплыть в беззвучный, неспокойный старческий сон. А-а,
поэзия, стишки: то они баламутят, то в умиление ввергают, то мечтательность
навевают, с той мечтательностью нисходит на человека благостный сон.
"Улетели листья с тополей, повторилась в мире неизбежность. Не жалей ты
листья, не жалей, а жалей любовь мою и нежность..." - как трогательно-то,
как складно!.. За что же дура-баба удавила мужика, приземлила поэта на самом
взлете? Ах, бабы, бабы! Мору на вас нету! Гапка из тьмы взошла что месяц
полуночный... И сколько Коляша тех баб познал! Но Эллочку и Гапку - первых в
жизни своей женщин, помнил и поминал всегда с трепетом и душевным подъемом.
Да и есть за что - это ж не женщины, это ж эрэсы, то есть "катюши",- ка-ак
начнут пламенеть - вся земля горит и колыхается, держись, мужик, за весло,
кабы в волны не снесло.
Кап, кап, кап, гынь, гынь, гынь - идет дождь, едет машина, едет, вьются
верстами строчки: "Когда пробьет последний час природы...- Кап, кап, кап...
Состав частей разрушится земных...- гынь, гынь, гынь...- Все зримое опять
покроют воды..." - Отчего же не каплет-то? Не бьет в железо? А-а, ветер
налетел, отклонил струйки дождя, кабы снег не принесло... Что ж, может и
снег выпасть - через несколько дней Покров, и самое время снегу быть. Снег
на Покров, стало быть, зима теплая будет, бают старики. Не дай Бог зиму
лютую, студеную, ведь и в нынешние-то, в сиротские-то зимы трубы по городу
лопаются, парит везде и всюду, люди мерзнут, дети болеют и мрут. Во! Снова -
кап, кап, кап,- сла-ава Богу... "И Божий лик изобразится в них"...
Гынь, гынь, гынь. гы-ы-ынь, гы-ы-ы-ынь.- тянется и тянется дорога во
тьме, и нету ей конца, и даже сон не может одолеть ту давнюю, словно в
другой жизни пролегшую дорогу. Старый солдат поднапрягся, вспоминая молитву
на сон грядущий, которой старательно учил его отец Ефимий. Казалось ему,
молитвы он основательно забыл, как успел забыть Туську с мужем, где-то
затерявшихся в бурной жизни и скорей всего канувших в ней, да и сам отец
Ефимий, остров Валаам с черными фигурами монахов на берегу, будто тени,
виделись тоже где-то в другой жизни, может, и в ином мире. Но лунный блик
все так же явственно качался на воде, катился впереди теплохода. "Господи,
Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и
богоносных отец наших... А мы вот материмся в мать-то, выходит, и в нее, в
Божию матерь...- ворвалось в молитву, будоража ее успокоительное действие.
Николай Иванович осилился, отринул думы про грешное...- и всех святых
помилуй нас. Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся
исполняли, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и
очисти ны от всякия скверны...",- шевелил губами Николай Иванович,
вышептывая Божеское, и в то же время слушал чутко: не крадется ли сквозь
дождь и шорохи враг какой за капустой. И понимал: молитва и суетность
несовместимы, не проникла молитва в душу его, как Тютчев или тот же Рубцов,
скользит Божеское по поверхности башки и скатывается с нее, как брызга с
вилка капусты.
Мать-перемать, все-таки вставать придется, вокруг грядок пройтись -
враги, кругом враги и воры, какой уж тут сон, вина своего да иностранного
надулся, тоже жмет, на улку позывает - где тут Бога дозваться, достучаться
до его небесных врат. В штаны бы не напустить. Грешен, грешен батюшко, ладно
хоть к раскаянью готов, маяту души и тяжесть тела испытывает гнетущую. Чего
дальше-то будет? Главное, не заболеть бы, не залежаться и как придет ОНА -
сразу бы, как ту капусту, хрясь топориком под корень - и отдаться Богу на
милость, в распоряжение верховное. А там уж Он сам распорядится, кого куда
определить, в нужное направление направит...
Но главнее всего, чтоб жива была Женяра. Уснет он вот так и не
проснется... Она по Божьему завету оплачет его, снарядит в дальний путь,
потом и сама рядышком тихо ляжет. Чего ж ей одной-то тут делать? Неинтересно
одной, пусто одной...
Вон у тихого пенсионера Зайцева, домик которого за речкой, умерла жена
- и потерялся он в жизни, никому совсем не нужон, даже и богатому внуку...
Прошлой зимой, да на исходе уж зимы, собрались они сюда с Костей Босых
- соседом по огороду, в котором сам он ничего не делал, только, раздевшись
до трусов, рубил окучником беспощадно крупный сорняк, материл правителей на
весь белый свет, крыл Рейгана, Саддама Хусейна, когда и Ким Ир Сену
попадало, и нашим всем по очереди. Ныне Ельцина кроет Костя почем зря. А в
огороде работала его Аннушка, этакая мышка-норушка, с Женярой скорешившаяся
по причине характера. Жену свою в молодости Костя тоже обижал, а ныне уж ни
гугу - боится остаться один. Подались они за город, намереваясь натопить
избушку, но главное - выпить на раздолье и всласть наговориться. У ворот
инвалидного садового объединения "Луч" сторожа встретили, точнее, он их
встретил, зная, что у парней этих с собою непременно есть кое-что. Ну,
ла-ла-ла, то да се, как тот, как этот, у Зайцева за речкой его однофамильцы
изгрызли всю вишню и все ранетки, огород весь исколесили, а его вот нет и
нет, с самой осени, с октябрьских праздников. Может, заболел, а может... Тут
инвалидишки переглянулись меж собой и, ничего не говоря более, ринулись по
целику за речку...
Костя Босых этого Зайцева презирал за угодливость, за тихий нрав и
голос едва слышный. Они и познакомились-то бурно. Существовали тогда еще
хитрушки под названием "магазин для ветеранов". Их магазин был отгорожен от
народа фигуристой железной решеткой, у которой от открытия до закрытия
толпился русский люд, ждал, когда подвезут чего-нибудь съестное в продажу,
кроя иной раз и этих дармоедов за фигуристой решеткой, к которым, как везде
у нас, поналепилась куча: афганцы, герои каких-то других войн и вылазок, в
Эфиопию, в Египет и еще куда-то,- мудрая партия, как всегда, мудро
поступала, откупаясь подачками. Участникам и инвалидам ВОВ преподносилось
это как милость и выглядело так, будто вожди от себя и от своих деток
отрывали последнее и отдавали страдальцам.
Томятся как-то инвалиды в магазине, и дерни за язык этого Зайцева
нечистый. Всегда за цветками в уголке жался и оттудова тихонечко вопрошал:
"Кто последний? Я за вами". И вякнул из ухоронки своей умильным голосом:
"Вот спасибо товарищу Брежневу, пайку для нас подешевле вырешил..." В
магазине в ту пору как на грех и на беду случился Костя Босых. Занимая
очередь, он всегда и везде грудью вперед, голосом орет громким, да и есть
отчего быть голосу - в боковом кармане старого бушлата у него плоская фляга
- для хоккея, он из нее пьет хоть где, хоть с кем. Вот выпил, вытерся
рукавом, горлышко фляге вытер и, не спрашивая Коляшу, хочет он или нет,
посудину сунул. "Э-эх ты! - загремел Костя на пенсионера Зайцева.- Ты и на
фронте, и в тылу сироткой был, вот этаким сиротой и пред Богом предстанешь!
Па-айку вырешили! Спасибо партии родной, дала по баночке одной! А я,
распротвою мать, воевал за то, чтоб прийти в магазин и на свой трудовой аль
на пенсионный рубель купить все, чего душа пожелает! Па-а-айку вырешили!.."
"Котя, Котя! - теребила его за рукав в платочек укутанная, кроткого вида
женщина.- Ну че ты его оглушаш? Исправишь ты его сей миг, што ли?
Перевоспитан!?.."
Костя Босых только этой женщины слушался, только ей внимал. Укротив
себя, побулькал из фляжки, на которой было выгравировано: "Советский хоккей
лучший в мире на все времена!", кинул руки по спинке диванчика, меж двумя
цветками ременного вида, поставленными для красоты и эстетизьма в прихожей
"блатного магазина".
Долго еще бурчал Костя, комментируя поведение не только Зайцева, но и
тех, кто, отоварившись, выпячивался задом в дверь, продолжая кланяться и
благодарить благодетелей-продавцов.
Внук у Зайцева и тогда уже был деловой: минута в минуту, чуть ли не в
с
Закладка в соц.сетях
