Жанр: Электронное издание
detectiv
...иветствовал давнего соратника по труду на желдортранспорте Володя Горячев
и, подержав у виска руку, совал ее, будто лопату в землю, и нарочно
стискивал чужую руку, проверяя силу.
— Добро пожаловать, будущий "химик"! — охотно откликался Сошнин и так
сжимал руку Володи Горячева, что тот приседал.
— Сразу и "химик"! — тряся холеной уже кистью в воздухе, бурчал
Володя Горячев. — С такой-то силушкой в инвалиды затесался!
— Нам без этого нельзя, — ухмылялся Сошнин. — Без силы с вашим
братом не управиться. Вот ты, я отчетливо это вижу, непременно попадешь в
руки правосудия и прямым путем на "химию". Воруете потому что.
— Мы не воруем, мы экономим.
— Слышал, слышал по местному радио. — Сошнин постукал ногтем по ящику
радиоприемника — "Вейскгражданстрой" сэкономил тысячи тонн бетона, кирпича,
железа, строй- материалов. Вам, видать, лишнее дают?
— Ага. Жди. Догонят да еще дадут! Когда от многого берут немножко --
это не воровство, это дележка! Помнишь золотое наше детство, "Путевку в
жизнь". Помнишь?
— Я помню все, что ты не позабыл...
— Мы что? Детсадовцы. В Сибири вон шустряги-ребята решили миллиард
сэкономить. Вот это масштаб!
— Миллиард? Стырить?!
— Ну и поднабрался ж ты у своих клиентов! Зачем тырить? Ничего не надо
тырить. Если сибиряки подберут брошенный на реках и в тайге лес, достроят
незавершенку и наведут порядок в сельском хозяйстве, они не миллиард, пять
миллиардов, может, и десять народу вернут. Да еще и с извинением: вот, мол,
наши предшественники разбазаривали, пропивали, а мы хорошие, мы собрали!
— Эко место лисапед!
— Вот тебе и место! Вот тебе и лисапед! Так, значит, говоришь, "химии"
мне не миновать?
— Вполне возможно.
— Новая эра жизни надвигается! Прямо оглянуться некогда, все эры,
эры...
Провожали какое-то столичное "сиятельство", и оно, обласканное дружески
настроенным народом, пьяненько куражилось, никак не могло попасть в широко
распахнутую дверь вагона, вываливалось оттудова на готовно подставленные
заботливые руки. И "сиятельство"-то, судя по непородистому, вбок
скатившемуся пузцу, не очень уж и большое, из главка или из министерства, с
этажа не выше чем второго, но, поди ж ты, вейская "общественность" привалила
на станцию, высыпала на перрон. Главный инженер "Вейскгражданстроя"
Ведерников тут был, юркий пустозвон-профсоюзник Xаюсов — как же без
него-то? Две дамочки-общественницы, числящиеся за отделом техники
безопасности. Добчинский и Бобчинский из конструкторского отдела, недавние
еще студенты политеха, и другие, более сдержанно державшиеся, подвыпившие
личности.
В стороне ото всех томился, весь в красных пятнах на хмуром лице,
Володя Горячев. Он тоже делал "сиятельству" ручкой, вымученно ему улыбался,
пил возле вагона с гостем, когда его подозвали, из одного фужера коньяк, и
общественницы, хлопая в ладоши, разгоряченно кричали: "Пить до дна! Пить до
дна!" Добчинский и Бобчинский, характеристику коим Николай Васильевич Гоголь
составил так, что лучше уж составить невозможно, и поэтому напомню ее с
извинительным поклоном в сторону нашего гениального классика: "Петр Иванович
Добчинский, Петр Иванович Бобчинский — городские помещики... оба низенькие,
коротенькие, очень любопытные, чрезвычайно похожи друг на друга; оба с
небольшими брюшками; оба говорят скороговоркою и чрезвычайно много помогают
жестами и руками. Добчинский немножко выше и сурьезнее Бобчинского, но
Бобчинский развязнее и живее Добчинского".
Вейские Добчинский и Бобчинский имели в именах разницу с гоголевскими
персонажами — одного звали Эдиком, другого Вадиком. Кроме того, одеты они
были не в сюртуки тонкого сукна, в современные парадные костюмы заграничного
покроя одеты были технические чиновники. На отворотах пиджаков, из-под
распахнутых югославских дубленок цвета топленого молока то и дело выныривали
голубые "поплавки", имеющие смысл показать, что эти люди с очень высшим
образованием. Вместо коков Добчинский и Бобчинский имели гривы, на ночь
завиваемые на женские бигуди, вставных зубов, несмотря на молодость, у них
был полон рот, печатки на пальчиках, запоночки золотые, галстуки тонные, не
иначе как с арабских иль персидских земель завезенные. Добчинский и
Бобчинский с умелой готовностью поддерживали под круглую попочку
"сиятельство", а оно все норовило усклизнуть, вывалиться и то и дело, к
восторгу Добчинского и Бобчинского, вываливалось. Дамочки-общественницы с
визгом гонялись по перрону за шапкой, с умилением ее пялили на высокомудрую
плешь дорогого гостя.
Тем временем в вагон подавались сосуды и банки с маринованными белыми
грибами, ивовые корзины с мороженой клюквой, местное монастырское сусло в
берестяных плетенках, на шею "сиятельству" надеты были три пары липовых
игрушечных лаптей, в узорчатом пестере позвякивали бутылки, в пергаментной
бумаге, перевязанной церковной клетчатой ленточкой, уезжала из Вейска еще
одна старинная, в свое время недогубленная, деревянная иконка.
В хороводе бегал, гакал и ослеплял всех блицами, расстегнутый до пояса,
распоясанный, вызывающе показной и пьяный, местный "боец пера" — Костя
Шаймарданов, которого Сошнин недавно в больнице, куда тот пришел "отражать"
его героический поступок, уговаривал проехаться по деревням Хайловского
района и выступить в печати серьезно и принципиально в защиту деревни.
"Зачем ему, лизоблюду, деревня? Зачем?"
Поезд "Заря севера" уважительно тронулся; почтительно отстранив гостя,
одетый, в парадную форму, величавый проводник вагона поднял железный фартук.
"Сиятельство" меж тем все махало собольей шапкой, посылало воздушные поцелуи
народу. Дамочки-общественницы рыдали: "Приезжайте! Приезжайте! Милости
просим! Всегда пожалуйста!.." Добчинский и Бобчинский, спотыкаясь, бежали за
поездом, норовили дотронуться до "ручки", и, будь у поезда скорость
гоголевских времен, они б и до Москвы добежали, не заметив того. Но на дворе
двадцатый век! Поезд бахнул буферами, хрустнул железом, взвыл моторами
электровоза — и умчался, оставив сиротски одинокие фигурки Добчинского и
Бобчинского па замусоренных и унылых желдорпутях, аж почти за станцией,
возле пункта технического осмотра вагонов.
Сошнин хотел пройти мимо Володи Горячева, но тот, видать, давно его
заметил, кивнул и пошел рядом, глядя вдаль, в пустые небесные высоты. Пятна
с его лица не сходили, он, как ему казалось, про себя матерно ругался.
— Вставь! Вставь в комедию! — цедил Горячев сквозь зубы. — Да не
забудь в финале помянуть, что в главке теперь удовлетворят все наши заявки.
Этот сиятельный штымп всех нужных людей известит, что в Вейске принимают
лучше, чем, скажем, в Чебоксарах. Лавочки своей у него нету, "Пограничник
стоит на пастуху!" — поет мой Юрка, значит, у буржуев ничего не упрешь, у
своего народа, в родном отечестве будет красть, химичить, отдаст нам
предназначенные в Чебоксары скреперы, машины, дорожные вагончики, обеспечит
технику запчастями. Мы выполним план по строительству жилья, досрочно сдадим
птицефабрику, пустим свинокомплекс, достроим наконец театр юного зрителя!
Всем будет хорошо: рабочим, крестьянам, интеллигенции. В Чебоксары же
выговора за невыполнение плана полетят, кой-кого с работы сымут... Тьфу,
распро... — плюнул под ноги Володя Горячев. — Когда это кончится, и
кончится ли? — С отроческих лет, не глядя на настойчивые потуги Алевтины
Ивановны, Володя Горячев так и не обрел солидности в поведении. Алевтина
Ивановна, доживающая век у Володечки, при крутых его выражениях хватается за
сердце и всем втолковывает, что он, как и дядя его родимый, распустился на
руководящей работе, после академии с ним вовсе никакого сладу не стало, и
изо всех сил пытается оградить от дурного влияния отца душу невинную и
чистую — внука Юрочку.
Володя Горячев открыл дверцу "Волги", кивнул:
— Садись, гражданин начальник, подвезу. Глядишь, потом передачу в
тюрьму без очереди пропустишь.
— Спасибо, Володя, я пройдусь.
— Нога-то болит?
— Что нога! — Увидел, как от машины к машине мечется с фотоаппаратом
Костя Шаймарданов и взывает: "Поехали, мужики, поехали! В трапезной на
столах всего еще навалом! Не пропадать добру!.." — Что нога...
— Пройда! — поморщился Володя Горячев, услышав Шаймарданова, и,
держась за дверцу машины, похвалился: — Мы теперь не в ресторане гостей
принимаем. В бывшей трапезной монастыря! Квасом хмельным поим, преснушками
кормим, бочковой капустой, грибами, ухой из сушеного снетка... Во, на каком
уровне бьемся за прогресс и план! — Сердито хлопнув дверцей, усталый
начальник умчался на машине доругиваться, достраивать, изворачиваться,
сдавая объекты к сроку и досрочно, — словом, работать и соображать,
работая.
Возле Сазонтьевской бани, уже закрытой, Сошнин наткнулся на пегую
лошадь Лаври-казака, — тот никак не мог расстаться с дружками — дядей
Пашей, старцем Аристархом Капустиным и еще каким-то устойчивым выводком
бывших вояк, на глазах Леонида состарившихся. Леонид перехватил вожжи,
развернул телегу, велел гулякам садиться, развез их по ближним домам,
последнего потартал к жене — Лаврю-казака.
— Это ж он, сопляк, чуть тебя на тот свет не спровадил, а? Я,
понимаешь, собирался к тебе в больницу, но конь же на руках, жена
преследует. Ходу мне не дает никакого, особо по вечерам. Показаковал я по
Вейску после фронта, ох показаковал! Вышел из доверия. Леш, а выпить тебе
ни-ни? У меня есть. Во! — Лавря-казак вынул из-за пазухи бутылку темного
стекла с наклейкой: "Деготь колесный".
— Нельзя, дядя Лавря, ни граммулечки!
— Вот, собака, как спортил человека! Леш, а ты, можа, моего рысака?..
Я, кажись, отяжелел...
— С удовольствием, дядя Лавря! Только я тебя домой сперва, ладно?
— Лады, Леша, лады. А раненье заживет до свадьбы. Заживе-от! Я эвон
как израненный — и ничаво! Ни-ча-а-во-о-о! И выпью. И к старушонке еще
ковды наведаюсь. хе-хе-хе. Прости меня, старого дурака, Леш! Вино
хвастается. А баба счас мне такова бою даст, что фронт игрушкой покажется!..
Доставив Лаврю-казака до дверей квартиры, Сошнин поскорее скатился вниз
и погнал лошадь, потому как жена фронтового казака, словно по сигналу боевой
трубы, набрасывается на того, кто является с мужем. И кабы дело кончалось
одними обвинениями. Можно даже и веника отведать.
Толсто обитая старыми спецодежными штанами дверь в нижней квартире была
приоткрыта, и, как только двухпудовая гиря, еще до войны унесенная с
товарного двора во вновь тогда построенный дом номер семь, бацкнула за
спиной Леонида в почти напополам уже перетертый косяк, на привычный удар,
сотрясший деревянное строение, выглянула бабка Тутытиха, поманила его
пальцем:
— Леш! Леш! Подь суды! Полюбуйся! Че у нас есь-то! — и закатилась
счастливым мелким смехом.
В передней комнате перед зеркалом крутилась внучка бабки Тутышихи,
Юлька, и тоже заливалась смехом от ослепляющего счастья. Мечта Юлькина
исполнилась — на ней был бархатный костюмчик темного, неуловимо-синего или
черно-фиолетового цвета, с золотой полоской по карманчику и бортам. По
главное в туалете — штаники: с боков в ряд медные кнопочки, и здесь же — о
чудо! о восторг! — колокольцы, по три штуки на гаче, но как они
перезваниваются — симфония! Джаз! Рок! Поп! — все-все вместе в них, в этих
кругленьких колокольчиках-шаркунцах, вся музыка мира, все искусство, весь
смысл жизни и манящие тайны ее! Плюс к тонному-то костюмчику белоснежная
водолазочка италийского происхождения, туфельки на дробном каблучке,
выкрашенные золотом, пусть и сусальным, паричок шелковисто-седой, как бы
нечаянно растрепанный.
— Ой, дядь Леша! — бросилась на шею Леониду Юлька. — Я такая
счастливая! Такая счастливая! Это папа с мамой мне привезли. В Риге у
моряков купили. Дорого, конечно, но зато уж!..
"Откупились! Опять откупились от родного дитяти!" — сморщился Сошнин,
разжимая костлявенькие руки Юльки и снимая их с шеи.
— Задавишь еще от восторга чувств!
— И задавлю! И задавлю! — почти в беспамятстве взвизгивала Юлька,
На столе бутылка "Рижского бальзама", чекенчик беленькой, горсть
копченой ряпушки, второпях, неумело открытая банка шпротов, яблоки насыпью,
обломок рижского ржаного хлеба в бумажной обертке, и еще что-то, крошеное,
мятое, впопыхах на стол набросанное. "И от бабки откупились!" — отрешенно
вздохнул Сошнин, изо всех сил изображая на лице счастливое сопереживание.
— Поздравляю, Юлька, поздравляю! Тебе очень идет! — как можно
радостней говорил Леонид. — Женихи железнодорожного поселка, да что там
железнодорожного, всех поселков! Всех улиц и районов, города Вейска, считай
что на шампур надеты! Шашлыки!
— Да ну тебя, дядь Леш! Всегда ты меня высмеиваешь. Нет, правда, идет,
дядь Леш? Правда?! — отступая от него, как бы в шутку кокетничая,
подергивала Юлька штанишки так, чтоб звенели колокольцы.
Бабка Тутышиха от восторга приплясывала и била в ладоши.
— Выпей, Леш, со мною! Такая у нас радость! — предложила бабка
Тутышиха от щедрот своих, налила в рюмочку одного только "бальзама". --
Пользительный напиток. Тебе не дам! — вытара- щилась она на внучку.
— А мне и не надо. Я пробовала — он горький. Шампанское — вот это
да!
Леонид отлил из рюмочки, разбавил "бальзам" водкой и, наказав бабке не
пить больше, собрался домой.
— Тебе, можа, Леш, сварить че надо? Пол вымыть? Мы придем. Цыть ты,
мокрошшелка! — прикрикнула бабка Тутышиха на внучку. — Скидавай кустюм!
— Ой, баб! Я в общежитие к девчонкам сбегаю, ладно?
— Ну, мотри! Одна нога здесь, друга там! — разрешила бабка.
Леонид, подавив вздох, поднялся к себе — времени без малого два часа
ночи. Юная модница побежит показывать наряд, бабка тем временем добавит,
уснет. Юлька явится на утре, может, и совсем не явится. Бабка заругается,
зашумит на внучку, полотенцем помашется...
Глава девятая
В железнодорожном доме номер семь, у сына своего, Игоря Адамыча, бабка
Тутышиха появилась лет восемнадцать, может, двадцать назад, но казалось, что
она тут жила вечно, никуда не уезжала и ниоткуда не возникала. А между тем у
бабки Тутышихи была очень разнообразная биография и довольно-таки
содержательная жизнь. Бабка Тутышиха говорила про себя, махая рукой за
окошко, что она родом "оттэль, с западу". Была она буфетчицей при
железнодорожной станции, рано пристрастилась к вину и мужскому полу — от
увлечений такого рода до преступления путь близкий: сделала растрату и
угодила перевоспитываться в женскую колонию, аж за Байкал. Там строили
железную дорогу. Длинную, Работы было много. В основном земляной.
Зойке-буфетчице дали большую лопату и поставили на отсыпку полотна. А она к
тяжелой работе непривычна, с детства непривычна. Мать ее, повариха
станционного ресторана, дочь никакой работой не неволила, известно издавна:
у ямщика лошадь надсажена, у вдовы дочь изважена.
Покидала Зойка лопатой землю день, другой, неделю — не нравится ей эта
работа. И тогда мимоходом, совсем нечаянно, она стала "зацепляться" плечом
за конвойного начальника и взвизгивать: "У-у, кареглазенький, чуть не свалил
на землю..." И как ни туп был начальник конвоя, все же тонкий намек понял,
пригласил Зойку к огоньку, дал закурить — не прошло и месяца, как
Зойка-буфетчица с общих работ перевелась в столовую посудомойкой, ну, а
оттуда рукой подать до заветной должности, до комсоставского буфета, где
Зойка блюла себя, стало быть, помногу на глазах у начальства не запивала, с
женатыми мужиками не гуляла.
Белокурая, востроглазая, телом кругленькая, беспрестанно улыбающаяся,
когда кого надо подсахарить, рассыпающая звонкий беззаботный смех, она
безбедно отбыла положенные три года и отправилась со справкою в кармане в
направлении запада. Но ехать туда далеко, а долгожданная свобода манила
соблазнами жизни. Ехала Зойка, ехала, видит: станция какая-то, возле станции
сквер со скамейкой, на скамейке, обсыпанной желтым листом, сидят два мужика,
меж них пол-литровка, огурец большущий на газете и кирпич хлеба.
Зойка сошла с поезда и говорит мужикам:
— Налили бы.
Те налили. Разговорились. Хватилась Зойка — поезд-то ушел! Но она
помнила, что он шел на запад, торопиться же ей было некуда и не к кому. И
пошла она по линии, на закат солнца, где солнце закатывается, там запад --
помнила она со школы. Шла-шла — притомилась. Видит впереди: будка стоит,
желтым крашенная. Вокруг будки строения всякие, ограда, колодец сбоку будки,
с ведром, собака на цепи сидит, на железнодорожную линию смотрит, кого-то
ждет.
Зойка свернула с линии. Собака на проволоке как попрет, как оскалится и
ры-ры-ры на Зойку. "Ну, съешь ты меня, пес. А народу в Эсэсэре двести
мильенов. Еще сколько останется? То-то! Всех не переешь!" Через какие-то
минуты, все осознав, пес, как тот конвойный начальник, лежал у Зойки головой
на груди, целовал ее в губы, облизывался сладостно, вилял хвостом, преданно
взвизгивая.
В ограде, за постройками, курицы порхались, на задах, за дверью низкой
постройки грузное тело завозилось и свинячьим голосом пожаловалось на
одиночество: "Ах-ах, ах-ах". На огороде, меж еще не срубленных вилков
капусты, ходила корова, жевала что-то. Завидев Зойку, замычала: "Му-ы-ы-ы!"
— Мы, мы, — откликнулась Зойка, подошла, обняла корову за шею, слезой
горемычных женщин прошибло. Ласковая, добрая корова была под цвет пожухлого
листа, на лбу белая пролысина, и один у нее рог, как положено, над головой,
бледным месяцем светится, другой почему-то впереди, почти на глаз упал, не
иначе как хозяин пожевал его с похмелья.
Будка была не замкнута. Зойка вошла, осмотрелась. О две половины будка,
с русской печью и подтопком. В первой половине, что потеснее, кухня со всеми
принадлежностями; за перегородкой, сбитой из вагонки и обклеенной газетой
"Гудок", горенка с казенной кроватью, со столом изо всего дерева. На окошке
цветы, в простенке — рамы с карточками, справа буфет с посудой, слева шкаф,
и вдоль стены деревянный вокзальный диван. На всех изделиях по дереву
вырезано строгое "МПС", "МПС"...
Ничего помещенье, обставленное, только на всем обиходе лежит отпечаток
мужской грубой руки и пахнет керосином.
Однако поверх керосинного духу козырем все крыл запах наваристых мясных
щей. Зойка заглянула в печку — так и есть! В загнете стоит чугун со щами,
рядом, в сковородке, до корки запекшаяся драчена из картошек. Зойка
проголодалась и все это приготовление из печи достала, найдя еще в сенцах
кадку с огурцами и на печи в корзине крупные помидоры, иные уж с гнилью.
Накрыла на стол гостья и остановилась середь помещения, соображая. В углу
икона какой-то святой девы с угасшей синей рюмкой-лампадой. Зойка открыла
сундук, придвинутый к заборке. Нет в нем искомого. Еще посоображала Зойка и
с гиком бросилась в сенцы, там ларь, возле ларя корыто с песком, в ларе
керосин в бидонах, фонари, лопаты, путевые башмаки, фляги, банки, петарды и
всякий железнодорожный инвентарь. Над ларем аптечка, и, конечно, в аптечке
— где же и быть-то ему больше? — спиртик в баклажке, в алюминиевой, тоже с
буквами "МПС". Зойка развела спиртик в стакане, дождалась, когда возмущенный
водою химический продукт поуспокоится, выпила его досуха и с большим
аппетитом пообедала. Во щах был хороший кус свинины, она его братски
разделила пополам, спиртику тоже еще развела и оставила на столе, закрыв
бумажкой, чтоб не выдохлось питье. Подумав еще маленько, Зойка отнесла
остатки еды кобелю, называя его Полканом. У пса было другое имя, но с этого
дня кобель презрел его и забыл навсегда, приняв, будто награду, то званье,
которым его нарекла гостья, как оказалось, долгая.
Прибрала Зойка на столе, спать захотелось. Открыла она постель --
мужиком пахнет, наволочка давно не стирана и накидка тоже. Зойка достала из
сундука простыню, наволочку, полотенце, сходила к колодцу, вымыла ноги,
озырнувшись на лес, и повыше чего помыла, содрогаясь от холодной воды,
личико свое сытенькое, от воды заалевшее, руками погладила, по волосам
гребешком прошлась, заглянув в настенное зеркало, подмигнула себе левым
глазом — уж что-что, подмигивать она умела!
Адам Артемович Зудин — путеобходчик, как положено Адаму, был еще
холост, Еву еще не приобрел. Наведывались иногда в будку Евы со станции либо
из путевой казармы, что за двенадцать верст от его поста, но, быстро
заглохнув в таежной местности от однообразной жизни, сбегали. И вот
возвернулся Адам с линии, с железнодорожного обхода — мамочки мои! В его
будке, в определенном ему железной дорогой казенном помещении, на его
кровати спит Ева, белокуренькая, лицом посвежелая. Святая женщина, не иначе!
Вошла в жилище, все, что требовалось, нашла, покушала, выпила — и с
половины все, с половины! Так и положено Еве: Адаму-работнику оставлять
половину всего, потому что она и зовется половиной, — по-божески, по
справедливости людям жить полагается, хоть на том, хоть на этом свете. Так
рассуждал Адам, торопливо хлебая щи. На грудь из ложки лилось — не сводил с
Евы глаз Адам, и, чем дальше хлебал, тем большая торопливость и нетерпение
охватывали его. Бог! Бог это ему, мужчине, одичалому от одиночества, женщину
послал. Он, он, радетель! От управления дистанции пути не больно какого
товару дождешься, керосину, фитилей для фонаря — и то в обрез дают,
струменту не допросишься, велят самому промышлять струмент, и корм, и бабу!
А они, бабы, по железным дорогам не валяются. От гнетущей истомы отправится
когда Адам в путевую казарму, в дождь, в мороз, в пургу, всякое бывало, но
отломится ли чего, еще неизвестно, смотря по обстоятельствам.
Адам нервничал, ерзал за столом. Старый мужик, известное дело, и
трехдневной каше рад, а тут?! "Да черт с ними, со щами с этими и с обедом!"
Адам бросил ложку, путаясь в одежде, разболокся до исподнего, чистоплотно
вытер ноги о половичок, приподнял одеяльце и осторожно вкатился в уютную,
хорошо нагретую постельную глушь. Полежал, смиренно вытянувшись, Адам — не
прогоняют. Тогда он придвинулся к Еве потеснее и услышал: "Ну, энти мужики!
Ну звери и звери! Со стужи, с ветру... и холодными лапами сразу к живой
теле!.."
Так вот Адам женился и сам себе удивился. Жили Адам с Евой весело и
даже бурно. Гонялся, и не раз, Адам за Евой с ломом и путевым молотком,
подняв струмент над головой. Но догнать не мог. Шустра! Палил Адам в Еву из
ружья дробью — промахнулся. Вешался Адам на турнике, перед окнами путевой
будки — веревка оборвалась, и все через роковую, ослепляющую разум Адама
страсть: любила Ева народ и народ ее тоже любил.
Под расписку Зойка не шла до тех пор, пока не родился сынок, которого
она нарекла модным именем Игорь. Рос сынок на приволье хорошо, быстро, и
Зойка возле него унялась, заботливой матерью сделалась, уж не метила
улизнуть на станцию в буфет. Адам наметил план: смастерить еще двух детей,
дочку и сына, чтоб закрепить за со бою Еву. Да не дала она себя закабалить
земными заботами и многодетностью. Когда Игорь вырос и был определен в
железнодорожное училище получать профессию машиниста электровоза, запировала
Ева с прежней силой.
Игорь Адамович уже определился с работой, женился, когда мать его
объявилась в Вейске, в железнодорожном поселке, в доме номер семь, заявив,
что мужик у ей был уже преклонных лет, когда она с ним сошлась, сносился до
смерти и теперь она станет жить с сыном, потому как больше жить ей негде и
не с кем.
И жила. Долго. Давно жила. И привычно совали за нижнюю дверь детишек
жители восьмиквартирного дома, побежавши по делам, в кино, срочно куда-либо
вытребованные, и привычное слышалось из квартиры Зудиных: "А-ту-ты-ту-ту-ты,
а-ту-ты-ту-ты-ту-ты..." Это бабка Зоя колебала и подбрасывала на коленях
чье-либо дитя, иногда по несколько штук сразу.
Была бабка Зоя страшенная сквернословка и любила выпить. Подвыпивши,
пела частушки, чуть их подделывая "под приличность". Например: "Тятька с
мамкой на полу гонят деготь и смолу, а я бедный, за трубой изгинаюся дугой".
Будучи во зле, бабка бралась за воспоминания, как в колонии "ливер давили"
рассказывала, по-человечески это значит — ухаживали за женщинами "своего
мира" урки, бандиты, всякое отребье.
Ребятишки — народ творческий: бабкины частушки восстанавливали в
подлинном тексте и горланили их на весь поселок. Володя Горячев специально
ходил
к седьмому дому — заучивать фольклор бабки Зои, которая постепенно
утратила подлинное имя, потому как народ плодился — бабкино "ту-ты, ту-ты,
ту-ты" уже не смолкало ни днем, ни ночью. Долго бабка Тутышиха билась с
приладом к "ту-ты, туты", уж и так, и этак вертела она его: "А туты, туты,
туты, потерял мужик путы, шарил, шарил — не нашел, сам заплакал и пошел".
Но ребятишки в доме номер семь и окрестностях его не знали слова "путы".
Бабка попробовала приставлять "уды", однако и тут что-то ее в тексте не
устраивало, и тогда ум бабки, уже вплотную сблизившийся с детским, ступил на
новаторскую линию, обогатил русский фольклор дерзким новшеством: "А туты,
туты, тутыл, потерял мужик бутыл, шарил, шарил
...Закладка в соц.сетях
