Жанр: Электронное издание
pastushk
...настывшее мокро, пытался различить девушку во тьме, но никого и нигде уже не
было видно.
Косыми полосами шел снег. Хлопья сделались белей, липучей. Борис решил,
что метель скоро кончится: густо повалило - ветру не пробиться. Он
возвратился к танку, постоял, опершись на гусеницу спиной.
- Карышев, Малышев, собирайте все в костер! - угрюмо распорядился
лейтенант и тише добавил:- Раздевайте убитых, чтобы накрыть, - показал он
взглядом на раненых,- и рукавицы мне где-нибудь найдите. Старшина! Боевое
охранение как?
- Выставил.
- К артиллеристам бы сходить. Может, у них связь работает?
Старшина нехотя поднялся, затянул туже полушубок и поволокся к
пушчонкам, что так стойко сражались ночью. Вернулся скоро.
- Одна пушка осталась и четыре человека. Тоже раненые. Снарядов нет.-
Мохнаков охлопал снег с воротника полушубка и только сейчас удивленно
заметил, что он оторван.- Прикажете - артиллеристов сюда? - прихватывая
ворот булавкой, спросил он.
Борис кивнул. И те же Малышев и Карышев, которым износу не было,
двинулись за старшиной.
Раненых артиллеристов перетащили в траншею. Они обрадовались огню и
людям, но командир орудия не ушел с боевой позиции, попросил принести ему
снарядов от разбитых пушек.
Так, без связи, на слухе и нюхе, продержались до утра. Как привидения,
как нежити, появлялись из темноты раздерганными группами заблудившиеся
немцы, но, завиден русских, подбитые танки, чадящие машины, укатывались
куда-то, пропадали навечно в сонно укутывающей все вокруг снежной мути.
Утром, уже часов около восьми, перестали ухать сзади гаубицы. Смолкли
орудия слева и справа. И впереди унялась пушчонка, звонко ударив последний
раз. Командир орудия или расстрелял поднесенные ему от других орудий
снаряды, или умер у своей пушки. Внизу, в пойме речки или в оврагах,
догадался Борис, не унимаясь бухали два миномета, с вечера было их там
много; стучали крупнокалиберные пулеметы; далеко куда-то, по неведомым целям
начали бить громогласно и весомо орудия большой мощности. Пехота уважительно
примолкла, да и огневые точки переднего края одна за другой стали смущенно
свертывать стрельбу; рявкнув на всю округу отлаженным залпом, редкостные
орудия (знатоки уверяли, что в дуло их может запросто влезть человек!),
тратящие больше горючего в пути, чем пороху и снарядов в боях, высокомерно
замолчали, но издалека долго еще докатывались толчки земли, звякали
солдатские котелки на поясах от содрогания. Но вот совсем перестало
встряхивать воздух и снег. Дрожь под ногами и в ногах унялась. Снег оседал,
лепился уже без шараханья, валил обрадованно, сплошно, будто висел над
землей, копился, дожидаясь, когда стихнет и уймется внизу огненная стихия.
Тихо стало. Так тихо, что солдаты начали выпрастываться из снега,
сдвигать шапки с уха, оглядываться недоверчиво.
- Все?! - спросил кто-то.
"Все!" - хотел закричать Борис, но долетела далекая дробь пулемета,
чуть слышные раскаты взрывов пробурчали летним громом.
- Вот вам и все! - буркнул взводный.- Быть на месте! Проверить оружие!
- А-а-а-аев!.. А-я-а-аев! Голос приближался.
- Ан-ан... Ая-я-аяев...
- Вроде вас кличут? - навострил тонкое и уловчивое ухо бывший командир
колхозной пожарки, ныне рядовой стрелок Пафнутьев, и заорал, не дожидаясь
разрешения: - О-го-го-о-о-о-о! - грелся Пафнутьев криком.
И только он кончил орать и прыгать, как из снега возник солдат с
карабином, упал возле танка, занесенного снегом уже до борта. Упал на
остывшего водителя, пощупал, отодвинулся, вытер с лица мокро.
- У-уф! Ищу, ищу! Чего ж не откликаетесь-то?
- Ты бы хоть доложился...- заворчал Борис и вытащил руки из карманов.
- А я думал, вы меня знаете! Связной ротного,- отряхивая рукавицы,
удивился посыльный.
- С этого бы и начинал.
- Немцев расхлопали, а вы тут сидите и ничего не знаете! - забивая
неловкость, допущенную им, затараторил солдат.
- Кончай травить! - осадил его старшина Мохнаков.- Докладывай, с чем
пришел, угощай трофейной, коли разжился.
- Значит, вас, товарищ лейтенант, вызывают. Ротным вас, видать,
назначат. Ротного убило у соседей.
- А мы, значит, тут? - сжал синие губы Мохнаков.
- А вы, значит, тут,- не удостоил его взглядом связной и протянул
кисет: - Во! Наш саморуб-мордоворот! Лучше греет...
- Пошел ты со своим саморубом! Меня от него... Ты девку в поле нигде не
встречал?
- Не-е. А чо, сбегла?
- Сбегла, сбегла. Замерзла небось девка.- Мохнаков скользнул по Борису
укоризненным взглядом.- Отпустили одну...
Натягивая узкие мазутные рукавицы, должно быть, с покойного водителя,
плотнее подпоясываясь, Борис сдавленно проговорил:
- Как доберусь до батальона, первым делом пришлю за ранеными.- И,
стыдясь скрытой радости оттого, что он уходит отсюда, Борис громче добавил,
приподняв плащ-палатку, которой были накрыты раненые: - Держитесь, братцы!
Скоро вас увезут.
- Ради бога, похлопочи, товарищ лейтенант. Холодно, мочи нет.
Борис и Шкалик брели по снегу без пути и дороги, полагаясь на нюх
связного. Нюх у него оказался никудышным. Они сбились с пути, и, когда
пришли в расположение роты, там уже никого не было, кроме сердитого связиста
с расцарапанным носом. Он сидел, укрывшись плащ-палаткой, точно бедуин в
пустыне, и громко крыл боевыми словами войну, Гитлера, но пуще всех своего
напарника, который уснул на промежуточной точке,- телефонист посадил
батарейки в аппарате, пытаясь разбудить его зуммером.
- Во! Еще лунатики объявились! - с торжеством и злостью заорал связист,
не отнимая пальца от осой ноющего зуммера.- Лейтенант Костяев, что ль? - и,
получив утвердительный ответ, нажал клапан трубки:- Я сматываюсь! Доложи
ротному. Код? Пошел ты со своим кодом. Я околел до смерти...- продолжая
лаяться, связист отключал аппарат и все повторял: - Ну, я ему дам! Ну, я ему
дам! - вынул из-под зада котелок, на котором он сидел, охнул, поковылял по
снегу отсиженными ногами.- За мной! - махнул он. Резво треща катушкой,
связист сматывал провод, озверело пер вперед, на промежуточную, чтобы
насладиться местью; если напарник не замерз, пнуть его как следует.
Командир роты разместился за речкой, на окраине хутора, в бане. Баня
сложена по-черному, с каменкой,- совсем уж редкость на Украине. Родом из
семиреченских казаков, однокашник Бориса по полковой школе, комроты Филькин,
фамилия которого была притчей во языцех и не соответствовала его боевому
характеру, приветливо, даже чересчур приветливо встретил взводного.
- Здесь русский дух! - весело гаркнул он.- Здесь баней пахнет!
Помоемся, Боря, попаримся!..- был он сильно возбужден боевыми успехами,
может, хватил уже маленько горячительного, любил он это дело.
- Во, война, Боря! Не война, а хреновина одна. Немцев сдалось - тучи.
Прямо тучи. А у нас? - прищелкнул он пальцем.- Вторая рота почти без потерь:
человек пятнадцать, да и те блудят небось либо дрыхнут у хохлуш, окаянные.
Ротного нет, а за славянами глаз да глаз нужен...
- А нас попарили! Половина взвода смята. Раненых надо вывозить.
- Да-а? А я думал, вас миновало. В стороне были... Но отбился же,-
хлопнул Филькин по плечу Бориса и приложился к глиняному жбану с горлышком.
У него перебило дух. Он покрутил восторженно головой.- Во напиток! Стенолаз!
Тебе не дам, хоть ты и замерз. Раненых выносить будем, обоз не знаю где, а
ты, Боря, на время пойдешь вместо... Знаю, знаю, что обожаешь свой взвод.
Скромный, знаю. Но надо. Вот гляди сюда! - Филькин раскрыл планшетку и начал
тыкать в карту пальцем. С отмороженного брюшка пальца сходила кожа, и кончик
его был красненький и круглый, что редиска.- Значит, так: хутор нашими
занят, но за хутором, в оврагах и на поле, между хуторами и селом,- большое
скопление противника. Предстоит добивать. Без техники немец, почти без
боеприпасов, полудохлый, а черт его знает! Отчаялись. Значит, пусть Мохнаков
снимает взвод, а сам крой выбирать место для воинства. Я подтяну туда все,
что осталось от моей роты. Действуй! Береги солдат, Боря! До Берлина еще
далеко!..
- Раненых убери! Врача пошли. Самогонку отдай,- показал Борис на жбан с
горлышком.
- Ладно, ладно,- отмахнулся комроты.- Возьму раненых, возьму,- и начал
звонить куда-то по телефону. Борис решительно забрал посудину с самогонкой
и, неловко прижимая ее к груди, вышел из бани.
Отыскав Шкалика, он передал ему посудину и приказал быстро идти за
взводом.
- Возле раненых оставьте кого-нибудь, костер жгите,- наказывал он,- да
не заблудись.
Шкалик засунул в мешок посудину, надел винтовку за спину, взмахнул
рукавицей у виска и нехотя побрел через огороды.
Занималось утро, но, может, сделалось светлее оттого, что утихла
метель. Хутор занесен снегом по самые трубы. Возле домов стояли с открытыми
люками немецкие танки, бронетранспортеры. Иные дымились еще. Болотной
лягушкой расшеперилась на дороге легковая машина, из нее расплывалось
багрово-грязное пятно. Снег был черен от копоти. Всюду воронки, комья земли,
раскиданные взрывами. Даже на крыши набросана земля. Плетни везде свалены;
немногие хаты и сараи сворочены танками, побиты снарядами. Воронье черными
лохмами возникало и кружилось над оврагами, молчаливое, сосредоточенное.
Воинская команда в заношенном обмундировании, напевая, будто на сплаве,
сталкивала машины с дороги, расчищая путь технике. Горел костерок возле
хаты, возле него грелись пожилые солдаты из тыловой трофейной команды. И
пленные тут же у огня сидели, несмело тянули руки к теплу. На дороге,
ведущей к хутору, темной ломаной лентой стояли танки, машины, возле них
прыгали, толкались экипажи. Хвост колонны терялся в еще не осевшей снежной
мути.
Взвод прибыл в хутор быстро. Солдаты потянулись к огонькам, к хатам.
Отвечая на немой вопрос Бориса, старшина живо доложил:
- Девка-то, санинструкторша-то, трофейной повозки где-то надыбала,
раненых всех увезла. Эрэсовцы - не пехота - народ союзный.
- Ладно. Хорошо. Ели?
- Чо? Снег?
- Ладно. Хорошо. Скоро тылы подтянутся.
Согревшиеся в быстром марше солдаты уже смекали насчет еды. Варили
картошку в касках, хрумкали трофейные галеты, иные и разговелись маленько.
Заглядывали в баню, принюхивались. Но пришел Филькин и прогнал всех, Борису
дал нагоняй ни за что ни про что. Впрочем, тут же выяснилось, отчего он
вдруг озверел.
- За баней был? - спросил он.
- Нет.
- Сходи.
За давно не топленной, но все же угарно пахнущей баней, при виде
которой сразу зачесалось тело, возле картофельной ямы, покрытой шалашиком из
будылья, лежали убитые старик и старуха. Они спешили из дому к яме, где, по
всем видам, спасались уже не раз сперва от немецких, затем от советских
обстрелов и просиживали подолгу, потому что старуха прихватила с собой
мочальную сумку с едой и клубком толсто напряденной пестрой шерсти. Залп
вчерашней артподготовки прижал их за баней - тут их и убило.
Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышку
старику. И мертвых, било их осколками, посекло одежонку, выдрало серую вату
из латаных телогреек, в которые оба они были одеты. Артподготовка длилась
часа полтора, и Борис, еще издали глядя на густое кипение взрывов, подумал:
"Не дай бог попасть под этакое столпотворение..."
Из мочальной сумки выкатился клубок, вытащив резинку начатого носка со
спицами из ржавой проволоки. Носки из пестрой шерсти на старухе, и эти она
начала, должно быть, для старика. Обута старуха в калоши, подвязанные
веревочками, старик - в неровно обрезанные опорки от немецких сапог. Борис
подумал: старик обрезал их потому, что взъемы у немецких сапог низки и
сапоги не налезали на его большие ноги. Но потом догадался: старик, срезая
лоскутья с голенищ, чинил низы сапог и постепенно добрался до взъема.
- Не могу... Не могу видеть убитых стариков и детей,- тихо уронил
подошедший Филькин.- Солдату вроде бы как положено, а перед детьми и
стариками...
Угрюмо смотрели военные на старика и старуху, наверное, живших
по-всякому: и в ругани, и в житейских дрязгах, но обнявшихся преданно в
смертный час.
Бойцы от хуторян узнали, что старики эти приехали сюда с Поволжья в
голодный год. Они пасли колхозный табун. Пастух и пастушка.
- В сумке лепехи из мерзлых картошек,- объявил связной комроты, отнявши
сумку из мертвых рук старухи, и начал наматывать нитки на клубок. Смотал,
остановился, не зная, куда девать сумку.
Филькин длинно вздохнул, поискал глазами лопату и стал копать могилу.
Борис тоже взял лопату. Но подошли бойцы, больше всего не любящие копать
землю, возненавидевшие за войну эту работу, отобрали лопаты у командиров.
Щель вырыли быстро. Попробовали разнять руки пастуха и пастушки, да не
могли и решили - так тому и быть. Положили их головами на восход, закрыли
горестные, потухшие лица: старухино - ее же полушалком, с реденькими
висюльками кисточек, старика - ссохшейся, как слива, кожаной шапчонкой.
Связной бросил сумку с едой в щель, и принялся кидать лопатой землю.
Зарыли безвестных стариков, прихлопали лопатами бугорок, кто-то из
солдат сказал, что могила весной просядет - земля-то мерзла со снегом, и
тогда селяне, может быть, перехоронят старика со старухой. Пожилой
долговязый боец Ланцов прочел над могилой складную, тихую молитву: "Боже
правый духов, и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивший, и
живот миру твоему дарованный, сам, Господи, упокой душу раба твоего... рабов
твоих",- поправился Ланцов.
Солдаты притихли, все кругом притихло, отчего-то побледнел, подобрался
старшина Мохнаков. Случайно и огород забредший славянин с длинной винтовкой
на спине начал было любопытствовать: "А чо тут?" - но старшина так на него
зашипел и такой черный кулак поднес ему, что тот сразу смолк и скоро
упятился за ограду.
Часть вторая. СВИДАНИЕ
И ты пришла, заслышав ожиданье... Я. Смеляков
Солдаты пили самогонку.
Пили торопливо, молча, не дожидаясь, когда сварится картошка. Пальцами
доставали прокисшую капусту из глечика, хрустели, крякали и не смотрели друг
на друга.
Хозяйка дома, по имени Люся, пугливо смотрела в сторону солдат,
подкладывала сухие ветви акаций и жгуты соломы в печь, торопилась доварить
картошку. Корней Аркадьевич Ланцов, расстилавший солому на полу, выпрямился,
отряхнул ладонями штаны, боком подсел к столу:
- Налейте и мне.
Борис сидел у печки, грелся и отводил глаза от хозяйки, возившейся
рядом, старшина Мохнаков поднял с пола немецкую канистру, налил полную
кружку, подсунул ее Ланцову и криво шевельнул углом рта:
- Запыживай, паря!
Корней Аркадьевич суетливо оправил гимнастерку, будто нырять в прорубь
собрался, судорожно дергаясь, всхлипывая, вытянул самогонку и какое-то время
сидел оглушенный. Наконец наладилось дыхание, и Ланцов жалко пролепетал,
убирая пальцем слезу:
- Ах, господи!
Скоро, однако, он приглушил застенчивость, оживился, пытаясь заговорить
с солдатами, со старшиной. Но те упорно молчали и глушили самогонку. В избе
делалось все труднее дышать от табачного дыма, стойкого запаха затхлой
буряковой самогонки и гнетущего ожидания чего-то худого.
"Хоть бы сваливались скорее,- с беспокойством подумал взводный,- а то
уже и жутко даже..."
- Вы тоже выпили бы,- обратился к нему Корней Аркадьевич,- право,
выпили бы... Оказывается, помогает...
- Я дождусь еды,- отвернулся к печи Борис и стал греть руки над
задымленным шестком. Труба тянула плохо, выбрасывала дым. Видать, давно нет
мужика в доме.
Неустойчиво все во взводном, в голове покачивается и звенит еще с ночи.
Разбил он однажды сапоги до того, что остались передки с голенищами.
Подвязал их проволокой, но когда простыл и ходить вовсе не в чем сделалось,
стянул сапоги с такого же, как он, молоденького лейтенанта, полегшего со
взводом в балке. Стянул, надел - у него непереносимо, изводно стыли ноги в
этих сапогах, и он поскорее сменял их.
Теперь вот у него такое ощущение, будто весь он в сапоге, стянутом с
убитого человека.
- Промерзли?-спросила хозяйка.
Он потер виски ладонью, приостановил в себе обморочную качку, взглянул
на нее осмысленно. "Есть маленько",- хотелось сказать ему, но он ничего не
сказал, сосредоточил разбитое внимание на огне под таганком.
По освещенному огнем лицу хозяйки пробегали тени. И было и ее маленьком
лице что-то как будто недорисованное, было оно подкопчено лампадкой или
лучиной, проступали отдельные лишь черты лика. Хозяйка чувствовала на себе
пристальный, украдчивый взгляд и покусывала припухшую нижнюю губу. Нос ее,
ровный, с узенькими раскрылками, припачкан сажей. Овсяные, как определяют в
народе, глаза, вызревшие в форме овсяного зерна, прикрыты кукольно загнутыми
ресницами. Когда хозяйка открывала глаза, из-под ресниц этих обнажались
темные и тоже очень вытянутые зрачки. В них метался отсвет огня, глаза в
глуби делались переменчивыми: то темнели, то высветлялись и жили отдельно от
лица. Но из загадочных, как бы перенесенных с другого, более крупного лица,
глаз этих не исчезало выражение покорности и устоявшейся печали. Еще Борис
заметил, как беспокойны руки хозяйки. Она все время пыталась и не могла
найти им места.
Солома прогорела. Веточки акаций лежали горкой раскаленных гвоздиков,
от них шел сухой струйный пар. Рот хозяйки чуть приотворился, руки
успокоились у самого горла. Казалось, спугни ее - и она, вздрогнув, уронит
руки, схватится за сердце.
- Может быть, сварилась? - осторожно дотронулся до локтя хозяйки Борис.
- А? - хозяйка отпрянула в сторону.- Да, да, сварилась. Пожалуй,
сварилась. Сейчас попробуем.- Произношение не украинское, и ничего в ней не
напоминало украинку, разве что платок, глухо завязанный, да передник,
расшитый тесьмою. Но немцы всех жителей, и в первую голову женщин, научили
здесь затеняться, прятаться, бояться.
Люся выдвинула кочергой чугун на край припечка, ткнула пальцем в
картофелину, затрясла рукой. Сунула палец в рот. Получилось по-детски смешно
и беззащитно. Борис едва заметно улыбнулся.
Прихватив чугун чьей-то портянкой, он отлил горячую воду в лохань,
стоявшую в углу под рукомойником. Из лохани ударило тяжелым паром. Хозяйка
вынула палец изо рта, спрятала руку под передник. Потерянно и удивленно
наблюдала за действиями командира.
- Вот теперь налейте и мне,- поставив чугун на стол, произнес
лейтенант.
- Да ну-у-у? - громко удивился Мохнаков.- К концу войны, глядишь, и вы
с Корнеем обстреляетесь! - подкова рта старшины разогнулась чуть ли не до
подбородка, выражая презрение, может, брезгливое многозначение иль еще
какие-то скрытые неприязненные чувства, которыми полнился старшина всякий
раз, когда пьянел. Вновь его обуревал кураж - так называется это на родимой
сторонушке взводного и помкомвзвода в Сибири.
Борис не смотрел на старшину, лишь сердито двинул в бок Шкалика:
- Подвинься-ка!
Шкалик ужаленно подскочил и чуть не свалился со скамейки.
- Напоили мальчишку! - Борис не обращался ни к кому, но старшина его
слышал, внимал, поднял глаза к потолку, не переставая кривить рот в
усмешке.- Садитесь, пожалуйста,- позвал Борис Люсю, одиноко прижавшуюся
спиною к остывшему шестку и все прячущую руку под передником.
- Ой, да что вы! Кушайте, кушайте! - почему-то испугалась хозяйка и
стала суетливо шарить по платку, по груди, ускользая глазами от взгляда
Мохнакова, вдруг в нее уставившегося.
- Н-не, девка, не отказывайся,- распевно завел Пафнутьев,- не моргуй
солдатской едой. Мы худого тебе не сделаем. Мы...
- Да хватит тебе! - Борис похлопал рукой по скамейке, с которой
услужливо сошел Пафнутьев.- Я вас очень прошу.
- Хорошо, хорошо! - Люся как бы застыдилась, что ее упрашивают,
лейтенант даже на солдата рассердился почему-то.- Я сейчас, одну минутку...
Она исчезла в чистой половине, прикрытой створчатой дверью, и скоро
возвратилась оттуда без платка, без передника. У нее была коса, уложенная на
затылке. Легкий румянец выступил на бледном лице ее. Не ко времени и не к
месту она тут, среди грязных, мятых и сердитых солдат, думалось ей. Она
стеснялась себя.
- Напрасно вы здесь расположились,- скованно заговорила она и пояснила
Борису: - Просила, просила, чтоб проходили туда,- махнула она на дверь в
чистую половину.
- Давно не мылись мы,- сказал Карышев, а его односельчанин и кум
Малышев добавил:
- Натрясем трофеев.
- Вот уж намоемся, отстираемся, в порядок себя приведем...- завел
напевно Пафнутьев.
- Тогда и в гости пожалуем,- подхватил Мохнаков, подмигивая всему
застолью разом, с форсом без промаха разливай всем поровну, и Люсе тоже,
убойно пахнущее зелье. Он первый громко, как бы с дружеским вызовом звякнул
гнутой алюминиевой кружкой о стакан, из деликатности оставленный Люсе. И все
солдаты забренчали посудинами, смешанно произнесли привычное: "Будем
здоровы!", "Со свиданьицем!" и так далее. Люся подождала с поднятым
стаканом, не скажет ли чего командир. Он ничего не говорил.
- С возвращением вас...- потупившись, вымолвила хозяйка в ответ и
отвернулась к печке, часто заморгав.- Мы так вас долго ждали. Так долго...-
Она говорила с какой-то покаянностью, словно виновата была в том, что так
долго пришлось ждать. Отчаянно, в один дух, Люся выпила самогонку и закрыла
ладошкой рот.
- Вот это - по-нашенски! Вот видно, что рада! - загудел Карышев и
потянулся к ней с американской колбасой на складнике, с наспех ободранной
картофелиной. Шкалик хотел опередить Карышева, да уронил картошку. Ему в
ширинку накрошилось горячее, он забился было, но тут же испуганно сжался.
Взводный с досадой отвернулся. Шкалик стряхнул горячее в штанину, ему
сделалось лучше.
Человек этот, Шкалик, был непьющий. Еще Борис и Корней Аркадьевич
непьющие. Оттого чувствовали они себя бросовыми людьми и не такими прочными
бойцами, как все остальное воинство, которое хотя тоже большей частью пило
"для сугрева", но как-то умело внушить свою полную отчаянность и
забубенность. Вообще мужик наш, русский мужик, очень любит нагонять на себя
отчаянность, а посему и привирает подчас насчет баб и выпивки. Пил сильно,
но упорно не пьянел лишь старшина, добывая где-то, даже в безлюдных местах,
горючку всяких видов, и возле него всегда крутился услужливый, падкий на
дармовщину, кум-пожарник Пафнутьев. Малышев и Карышев пивали редко, зато уж
обстоятельно. Получая свои сто граммов, они сливали их во флягу и, накопив
литр, а то и более, дождавшись благой, затишной минуты, устраивались на
поляне, либо в хате какой, неторопливо пили, чокаясь друг с другом, и
ударялись в воспоминания, "советовались", как объясняли они свои эти беседы.
Потом пели - Карышев басом, Малышев дискантом:
За ле-есом солнце зы-ва-сия-а-а-ало,
Гы-де черы-най во-е-еора-а-ан про-кы-ричи-ал.
Пы-рошли часы, пы-рошли мину-уты,
Ковды-ы зы-девче-е-онкой я-а-а гуля-а-ал...
- Откель будешь, дочка? - лез с вопросами к Люсе любящий всех людей на
свете Карышев, раскрасневшийся от выпивки.- По обличью и говору навроде
расейская? - И Малышев собирался вступить в разговор, но взводный упредил
его:
- Дай человеку поесть.
- Да я могу есть и говорить.- Люся радовалась, что солдаты сделались
ближе и доступней. Один лишь старшина ощупывал ее потаенным взглядом. От
этого все понимающего, налитого тяжестью взгляда ей все больше и больше
становилось не по себе.- Я не здешняя.
- А-а. То-то я гляжу: обличие... Не чалдонка случаем? - все больше
мягчея лицом, продолжал расспрашивать Карышев.
- Не знаю.
- Вот те раз! Безродная что ли?
- Ага.
- А-а. Тогда иное дело. Тогда конечно... Судьба, она, брат, такое может
с человеком сотворить...
Взводный души не чаял в этих двух алтайцах-кумовьях, которые родились,
жили и работали в самой красивой на свете, по их заверению, алтайской
деревне Ключи. Не сразу понял и принял этих солдат Борис. Поначалу, когда
пришел во взвод, казались они ему тупицами, он даже раздражался, слушая
подковырки и насмешки их друг над другом. Карышев был рыжий. Малышев -
лысый. Эти-то два отличия они и использовали для шуток. Стоило снять
Карышеву пилотку, как Малышев начинал зудеть: "Чего разболокся? Взбредет в
башку германцу, что русский солдат картошку варит на костре,- и зафитилит из
орудия!" Карышев срывал пучок травы и бросал на лысину Малышеву: "Блестишь
на всю округу! Фриц усекет - миномет тута - и накроет!" Солдаты впокат
валились, слушая перебранку алтайцев, а Борис думал: "До чего же отупеть
надо, чтобы радоваться таким плоским, да и неловким для пожилых людей
насмешкам". Но постепенно привык он к людям, к войне, стал их видеть и
понимать по-другому, ничего уже низкого в неуклюжих солдатских шутках и
подковырках не находил. Воевали алтайцы, как работали, без суеты и злобы.
Воевали по необходимости, да основательно. В "умственные" разговоры
встревали редко, но уж если встревали - слушай.
Как-то Карышев срубил под корень Ланцова, впавшего в рассуждения насчет
рода людского: "Всем ты девицам по серьгам отвесил: и ученым, и
интеллигентам, и рабочим в особенности, потому как сам из рабочих, главнее
всех сам себе кажешься. А всех главнее на земле - крестьянин-хлебороб. У
него есть все: земля! У него и будни, и праздники - в ней. Отбирать ему н
...Закладка в соц.сетях
