Жанр: Электронное издание
Sinoui01
...ь бы, в свою очередь,
сделать признание, которое, надеюсь, облегчит вашу душу: Ван Эйк не был убит. Могу вас в этом
заверить. Он скончался в моем присутствии. Удар, остановка сердца... откуда мне знать? Так что вы
здесь ни при чем. Позвольте заодно добавить следующее: я не знаком с вашими картинами, но
считаю, что у вас большой талант. Поэтому некоторые склонны сравнивать ваши работы с
творениями вашего учителя, я имею в виду Ван Эйка. Я всего лишь моряк, далекий от искусства, но
знаю, что во всяком большом деле, затеваемом человеком, всегда присутствует искорка извне,
небольшой огонек вдохновения. Разгорится костер или нет - зависит от нас и от дерзания, которое
дремлет в каждом человеке. Если вы ускользнете от людей гильдии - а вы вырветесь из их рук, я в
этом уверен, - дерзайте, Петрус. Впоследствии вы будете благодарить Бога за то, что он не дал вам
той "быстроприходящей и головокружительной славы", о которой мечтали. Она стала бы наихудшим
наказанием для вас, так как превратилась бы в "быстропреходящую". Прощайте, друг мой!
Гигант открыл дверь и исчез в темноте.
- Мод...
Молодая женщина подняла голову.
- Идемте, - сказал Идельсбад, - пора уходить отсюда. Не то нас схватит патруль.
- Куда мы пойдем?
- Ко мне, в Хёке. Больше некуда. Моя лошадь у таверны.
Ночь была чудесная, ясная, усеянная звездами. Едва они вошли в избушку, Мод спросила:
- Есть новости о Яне?
Не ответив, Идельсбад направился к камину и разжег остатки торфа. Огонь быстро разгорелся,
потрескивая, и наполнил комнатушку бледным светом.
- Завтра, если ничего не произойдет, - заявил Идельсбад, - ваш сын будет свободен. Мне
удалось достать разменную монету, которую требовали похитители. - С некоторым смущением он
обвел рукой комнату: - Очень жаль. Но это все, что я могу вам предложить.
Мод, казалось, не слышала его слов.
- Расскажите мне о Яне. Как его угораздило вмешаться в эту трагедию?
Вместо ответа Идельсбад предложил:
- Не хотите ли сесть?
Бегинка поискала взглядом место и выбрала скамью у камина. Она села, сложила руки и
посмотрела на гиганта.
- Все очень сложно, - предупредил он. - Постараюсь быть кратким.
Он уселся недалеко от молодой женщины прямо на пол, прислонился спиной к стене и
приступил к рассказу о событиях последних недель. Голос Идельсбада смешивался с потрескиванием
горящего торфа; женщина не перебивала его, слушая с чрезвычайным вниманием. Внешне она
оставалась спокойной, и лишь лицо выдавало чувства, затрагиваемые его словами.
Когда он закончил, Мод немного подумала, потом спросила:
- Мне хорошо понятна одна деталь в этом деле: важность карты и зависимость от нее моего
сына. Но я не понимаю другого. Я не вижу причины, по которой эта гильдия приговорила его к
смерти. Тот тип, де Веер, сказал вам: "Ребенок должен умереть, потому что он существует". Что
означают эти слова?
- Мне самому интересно. Но ответа у меня нет. А теперь расскажите о себе и Яне.
- Это повлияет на ход событий?
- Нет. Вы можете и не рассказывать.
Мод наклонилась к камину. Она, казалось, всматривалась в себя, ища воспоминания, известные
ей одной.
- Я полюбила, - тихо произнесла она. - Мне еще не было восемнадцати. Ему было сорок. В
Брюгге он оказался проездом, и в нем было все, о чем могла мечтать наивная юная девушка: сила и
нежность, блеск, живость и безрассудство, заставляющее верить в невозможное. Он мог дотянуться
рукой до звезд. Он срывал их с неба и рассыпал перед моими ногами. Самые красивые корабли
бросали якорь у моей двери, и затем мы плыли к границам познанного мира, в места, где солнце не
заходит круглый год. Я пьянела от его слов, верила ему. Я верила всему, что он говорил. Однажды
вечером он уехал навсегда. И никогда я уже не видела кораблей у порога моего дома, а звезды - все
до одной - сияли на небосводе.
Мод замолчала на короткое время, потом продолжила:
- Мой отец умер накануне моего девятилетия. Я была единственным ребенком. Мать была
кружевницей. Кружева, рождавшиеся между ее пальцев, напоминали пену морских волн, красивее их
не было во всей Фландрии. Жили мы, однако, бедно. Кажется, я была красива в то время. По крайней
мере все так утверждали. Чтобы заработать немного денег, я позировала городским художникам.
Среди них был и Ван Эйк. Я сразу разгадала его доброту, прекрасную душу, самую прекрасную,
которую мне дано было встретить. Он не был еще женат на Маргарет. Через несколько недель после
отъезда моего срывателя звезд я узнала, что жду ребенка. У меня почти помутился разум. Я потеряла
вкус к жизни, как и свою честь в той связи без будущего, я просто плыла по течению с маленьким
существом. Замкнувшись в одиночестве на время беременности, я жила словно в кошмарном сне,
ежедневно выслушивая укоры матери. Когда родился Ян, я не раздумывала. Положив ребеночка в
корзину, я оставила его у двери дома Ван Эйка и убежала.
- Вы ушли в монастырь бегинок...
- В моих глазах это было единственное средство искупить свою вину и смыть с себя позор.
Живя рядом с сестрами, я воспрянула духом. Я издали следила за Яном, видела, как он рос день за
днем, год за годом. Мне казалось, что он счастлив с Ван Эйком. Во всяком случае, счастливее, если
бы я оставила его у себя.
- Только Ян мог бы это подтвердить.
Она вздрогнула:
- Почему вы так говорите?
- Потому что, насколько я понимаю, не все обстояло так благополучно, как вы думали. Дама
Маргарет не очень-то жаловала его. Если бы не это, то по какой причине Ян ушел из дома после
смерти Ван Эйка?
Страдание появилось на лице Мод.
- Значит, я ошибалась, считая этот поступок единственно правильным. - Ей удалось сдержать
слезы. - Вы действительно думаете, что он был там несчастлив?
- Не так уж несчастлив... Как вы заметили, у Ван Эйка была добрая душа.
- Тогда почему?
Идельсбад с серьезным видом посмотрел на нее.
- Почему бы не задать этот вопрос самому Яну?
- Никогда! - вскричала она. - Ни за что. Он не должен знать, как я с ним обошлась. Я этого
не вынесу. - И тут же продолжила: - Обещайте, что вы ему ничего не скажете. Обещайте мне!
- Дама Мод, я никогда не позволю себе распоряжаться чужими секретами. Эта тайна ваша, вам
и решать... И все-таки...
- Нет! - настаивала она. - Чем больше он будет в неведении, тем дольше станет думать обо
мне неопределенно, но без презрения.
- Разрешите не согласиться с вами.
- Почему?
- Потому что правда, даже самая жестокая, лучше незнания. Неведение порождает сомнение и
оставляет открытой дверь всяким домыслам, часто вредным. Вы отказались от него из любви, хотите
отвести от него несчастье, но сам он помнит только то, что его бросили.
Португалец поднялся, показывая, что разговор окончен.
- Думаю, вам следует отдохнуть. Кстати, мне тоже.
Он развел руками.
- Самое удобное место в этом доме - кровать. Ложитесь. А я пристроюсь здесь.
- На полу?
- Не стесняйтесь. Я привык спать где угодно. А здесь не в пример лучше, чем на каменистой
земле.
Мод встала со скамьи и спросила:
- Зачем вам все это? Из ваших объяснений я поняла, что вы могли бы уехать в Лиссабон, не
заботясь об участи Яна.
Идельсбад задумчиво ответил:
- Честно говоря, я уже три дня спрашиваю себя об этом. Спокойной ночи, дама Мод.
Она собиралась лечь, когда он неожиданно спросил:
- Этот человек, отец Яна... Вы сказали, что он оказался в Брюгге проездом. Откуда он?
- Из Венеции. Он венецианец...
ГЛАВА 19
Флоренция, той же ночью
Козимо Медичи приблизился к канделябру и еще раз вгляделся в цифры, переданные его
советником Антонио Сассетти.
- Меня удивляет, - мягко произнес он, - что основной капитал нашей фирмы в Брюгге не
превышает трех тысяч ливров. Сумму в два раза большую мы одолжили герцогу Филиппу. Не
рискуем ли мы?
Сассетти ответил:
- Нет, монсеньор. Осмелюсь напомнить, что значительная масса вложенных денег затрагивает
не основной капитал, а добавочный, который включает в себя неизрасходованную прибыль,
накопленную для увеличения свободной ликвидации, а также суммы, инвестированные нашими
компаньонами сверх капитала фирмы. Добавьте сюда вклады иностранных лиц. В Брюгге они
достигают миллиона флоринов, то есть суммы, в четыре раза больше основного капитала фирмы.
Козимо с раздражением посмотрел на своего собеседника. Никак он не привыкнет к внешности
этого человека, к его очень худой фигуре, восковому лицу. Фантом во плоти! Однако за обманчивой
внешностью таились огромные профессиональные знания. Изворотливый, жесткий, безжалостный
негоциант, он всегда отличался большой работоспособностью. До последнего времени.
- Мой дорогой Сассетти, вы, кажется, забываете, что разговариваете с сыном Джованни ди
Биччи. Представьте, что я не знаю разницы между основным капиталом и добавленным. В противном
случае фирма, унаследованная от моего отца, потерпела бы крах, а не процветала бы, как сегодня.
Если бы вы так резко не перебили меня, то поняли бы причину моего удивления. Мы одолжили
герцогу три тысячи ливров, но параллельно, как я вижу, выдали эквивалентную ссуду этим двум
негоциантам, Ансельму де Вееру и Лукасу Мозеру. Нам известно, кто такой герцог Бургундский. Он
правит богатым и процветающим государством. Но предоставление значительной суммы обычным
горожанам мне представляется крайне рискованным.
Алтонио Сассетти был непроницаем. То есть оставался верен выражению, с которым не
расставался при любых обстоятельствах. Черты его лица казались вырезанными из мрамора, а зрачки
- вставленными в самое холодное стекло. Было ему около пятидесяти, но выглядел он лет на десять
моложе, наверное, потому, что морщины еще не появились на его лице.
Он степенно возразил:
- Монсеньор, упомянутые вами люди не являются простыми горожанами. На них двоих
приходится четверть шахт по добыче квасцов в Тольфе. Вы не можете не знать о важности, которую
приобрели эти шахты с тех пор, как турки завладели всей добычей квасцов в Фоссе.
- Вы меня поражаете! Насколько мне известно, Тольфа является частью понтификального
государства на побережье Тирренского моря. Стало быть, шахты находятся под полным контролем
Святого Отца. Каким образом эти люди получили доступ к четверти капитала?
- Это мне неведомо. Знаю только, что у них есть тайные связи в самом Ватикане и они
пользуются весьма большим влиянием среди некоторых епископов.
- Ваш ответ неудовлетворителен, Сассетти! Никто не ссудит три тысячи ливров, основываясь на
умозрительных построениях. - Козимо ударил ладонью по столу. - Мне нужны точные,
достоверные сведения. Я хочу знать все о прошлом этих людей, источнике их состояния, связях с
папской курией. Все! Ни одна финансовая власть не удержится без пунктуальности. Вспомните о
крушении Барди. Взяв в залог таможенные доходы Англии, они пошли на огромный риск,
профинансировав две первые кампании Эдуарда III против Франции и войну Флоренции против
Лукки. Их крах повлек за собой серьезные последствия. Республика чуть не обанкротилась. Я не
желаю подобной участи своей семье!
- Успокойтесь. Я достану эти сведения. Тем не менее - раз уже вы упомянули о займе
Бургундцу - знай те, что оба наши клиента по сей день пользуются безупречной репутацией. Они с
достойной примера регулярностью выплачивают долги и проценты; о герцоге этого не скажешь.
Таким образом, как вы изволили подчеркнуть, одалживать деньги венценосцам опаснее, чем
оказывать доверие простым торговцам.
- Сассетти! Деньги герцогу дал я, Козимо Медичи! Решение было мое. Но в деле, о котором
идет речь, вы проявили своеволие, собственную инициативу. На тот случай, если вы забыли: мои
подчиненные должны отчитываться только мне! Это касается и вас. Все ясно?
Сассетти согласился. Ни малейшей дрожи не появилось на его лице. Но чувствовалось, что
внутренне он очень напряжен.
Сассетти взял папку, лежавшую на столе, и осведомился:
- Могу я удалиться, монсеньор?
- Ступайте.
Он поклонился, но вместо того чтобы направиться к двери, стоял неподвижно, будто чего-то
ожидая.
- В чем дело? - удивился Козимо.
- Монсеньор, раз уж речь зашла об опасностях, подстерегающих фирму, мне хотелось бы, если
позволите, обратить ваше внимание на некоторые немаловажные детали.
- Слушаю.
- Не далее как вчера вечером я просматривал расходы, связанные с вашим меценатством.
Знаете, какой суммы они достигают? Больше шестисот тысяч флоринов. Вилла Кареджи, аббатство
Фьезоле, восстановление церкви Святого Духа в Иерусалиме, не считая подарков, приобретения
произведений искусства, манускриптов, работ одной платоновской академии, образованной тем
византийским ученым, которого вы встретили во время собора и имени которого я не помню...
- Плетон.
- Да, еще фрески для монастыря Сан-Марко, заказанные вами Микелоццо... Не считаете ли вы,
что именно здесь таится некоторый риск?
Козимо молча окинул взглядом своего собеседника, прежде чем ответить:
- Вы говорите так, потому что все человеческое вам чуждо. И еще потому, что воображаете,
будто человек должен быть отодвинут в свое первоначальное состояние: рабское создание, лишенное
надежды. Если бы вы прочитали "Asclepius"*, то так бы не говорили. Чему нас учит Апулей?
"Человек - великое чудо, так как он покоряет землю, бросает вызов стихиям, верит в демонов,
проникает в сущность, все переделывает и ваяет изображение богов. Человек - восхитительное
существо, которое надо ценить и уважать, поскольку он взвалил на себя бремя Бога, будто сам он -
Бог". Так что следует поддерживать человека и, когда у нас будет достаточно власти, помочь ему
вознестись к облакам.
* "Эскулап" (лат.).
Сассетти попытался вмешаться в разговор, но Козимо предостерегающе поднял руку.
- Я не закончил! Когда Бог, величайший архитектор, построил по законам непознаваемой
мудрости этот дом, этот мир, который у нас перед глазами, Он подумал, сотворил человека и
поместил его в центре. Знаете, что Он ему сказал? "Мы сделали тебя ни летающим, ни ползающим,
ни смертным, ни бессмертным, дабы ты, хозяин самому себе, приобрел форму, какую пожелаешь. Ты
сможешь уподобиться животным либо, наделенный разумом, сумеешь достичь высших
божественных форм". А это значит, что человек способен к совершенствованию. Он может
превзойти себя при условии, если ему предоставить средства. Именно этому я и посвятил себя по
возвращении во Флоренцию. А искусство... искусство является одним из инструментов этого
совершенствования. - Сассетти вновь собрался что-то возразить, но Козимо опять остановил его: -
Идите, друг мой, уже поздно. Боюсь только, что все сказанное мной было гласом вопиющего в
пустыне. Ступайте...
Брюгге, на следующий, день
Когда Идельсбад проснулся, Мод еще спала. Он разделся до пояса и с обнаженным торсом
вышел из избушки. Небо закрывали розовые облака, сквозь них пробивались первые солнечные лучи.
Он направился к колодцу с воротом, кинул в глубину ведро и вытащил его наполненным чистой
водой. После короткого омовения Идельсбад пошел обратно и увидел Мод, стоящую на пороге.
Сколько времени она смотрела на него? Их глаза встретились, Мод отвернулась и быстро вошла в
дом. Он последовал за ней и, надевая на ходу камзол, спросил:
- Вы хорошо спали?
Она стояла у камина, глядя на остывшую золу.
- Не очень. Но причиной тому не ваша кровать. Вы пойдете на встречу с похитителями Яна, как
договорено?
- Разумеется. Но сначала я отвезу вас в монастырь.
- Нет. Я поеду с вами. Я хочу быть уверена, что мой сын здоров.
- И не думайте! Вы всех нас подвергаете опасности. Увидев вас, эти люди начнут задавать
разные вопросы и перестанут мне доверять.
- Они не увидят меня. Вы высадите меня там, где посчитаете нужным, а сами поедете к
гостинице "Водяная мельница". За меня не беспокойтесь, я сумею выпутаться и голоса не подам.
- А после завершения обмена?
- Не знаю. Ничего не знаю. Всю ночь я думала над вашими словами. Особенно над одной
фразой.
- Какой?
- "Вы бросили его из любви, хотите отвести от него несчастье, а сам он помнит только, что
брошен". Это ужасно...
- Вы считали, что поступили хорошо, - заметил Идельсбад с ноткой сочувствия. - К тому же
сказали, что у вас не было другого выхода.
- Но сегодня у меня выход есть! Я смогу поговорить с ним. Попытаюсь объяснить... - Она
тяжело вздохнула. - Нет. Он может только презирать меня. Он еще ребенок. Ему не понять
страданий взрослых и причины, часто толкающие их на неразумные поступки. Он проклянет меня,
осудит. Я уверена.
- Уверенность эта ни к чему, дама Мод. Я никогда не был отцом, и мне не подобает давать вам
советы, но все же мне кажется, что дети очень восприимчивы, некоторые вещи они понимают
получше взрослых. Ян - в частности. Повторяю: признание своей ошибки - болезненно, но
молчание - убийственно. Что вы хотите? Чтобы он всю жизнь был убежден, что его никто не
любит?
- Мне страшно, - дрожащим голосом проговорила Мод. - Вы понимаете? Мне очень стыдно
за себя.
- Напрасно. Вы были молоды, вами управляла любовь как к мужчине, в которого были
влюблены, так и по отношению к Яну. Любовь порождает стыд.
Ее губы тронула слабая улыбка.
- Что вы знаете о любви, Идельсбад? Насколько я поняла, вы изгнали это чувство из своей
жизни.
- Это правда. Но мне вспоминается... однажды... очень давно... - Он задумался ненадолго. -
Ладно... Время идет.
- Я поговорю с Яном. - Собрав все свои душевные силы, она повторила: - Я с ним поговорю.
Он сам решит.
- Хорошо, - сказал Идельсбад. - Но что потом? Воображаете, что он с радостным сердцем
вернется домой?
- Ему будет нелегко, но он будет знать, что я где-то рядом, и это позволит ему лучше вынести
жизнь с Маргарет. Отныне он не будет одинок. Когда ему захочется излить душу, он сможет прийти
ко мне. - Она поспешила добавить: - Между монастырем и домом Ван Эйка - не тысяча лье. Я
все расскажу настоятельнице; думаю, она меня поймет. Мы не затворницы. У нас есть парк, где
можно встречаться со своими родными. Ян сможет часто приходить ко мне.
- Вы упускаете одну деталь: пока эти убийцы на свободе, вашему сыну будет постоянно грозить
опасность.
- Что же делать?
- Я размышлял над этим. Пойду к бургомистру и все ему расскажу. Открою ему происки де
Веера и Мозера. Поговорю и с дамой Маргарет. Надо защитить ребенка.
Мод горячо одобрила его намерения.
- Вы добрый, - сказала она, глядя в глаза Идельсбада. - У вас характер Ван Эйка.
- Нет. У меня никогда не было и, вероятно, не будет его благородства. Я моряк, одиночка. Я
выбираю, отсеиваю, ухожу. Мне не знакома благотворительность, у меня есть только чувство долга.
Она с улыбкой посмотрела на него:
- Где кончается благородство? Где начинается чувство долга?
Он ушел от ответа.
- Пора отправляться.
Через час они въезжали в Брюгге.
Как они условились, Идельсбад оставил молодую женщину на углу улицы, у ниши, в которой
помещалась эмблема города: белый медведь. Животное стояло на задних лапах, его шею обвивало
широкое золотое колье, белую шерсть на груди украшала расшитая перевязь, лапы крепко сжимали
красно-золотой щит.
- Не наделайте глупостей. Ждите нас здесь. Что бы ни произошло, не показывайтесь.
- Обещаю.
Идельсбад пришпорил лошадь и поскакал к гостинице "Водяная мельница". Подъехав к зданию,
он осмотрел площадь. Лишь несколько красильщиков шли по ней, направляясь в свои мастерские.
Колокол на дозорной башне пробил три раза; с последним ударом в конце улицы показались трое
испанцев и Ян. Впереди шагал мужчина с худым лицом. Поднявшийся ветер плотно прижимал
черный плащ к его груди.
Когда до Идельсбада оставалось несколько туазов, его компаньоны остановились, и один пошел
к португальцу.
- Карта с собой? - спросил он.
Вместо ответа гигант сунул руку за пазуху и вынул тщательно сложенный вчетверо пергамент.
- Освободите ребенка, - приказал он.
- Сначала карта. Ребенок - потом.
- Нет.
- Кто мне докажет, что это не обычная бумага, не имеющая ценности?
- Убедитесь сами, - усмехнулся Идельсбад, потрясая картой перед носом испанца. - На ней
все есть. Широты, расстояния. Все!
- Широты?
- Да. Чему тут удивляться?
- Я не знал, что вы овладели этой наукой!
- А я не знал, что она прошла мимо вас. Так как вы решите?
Поколебавшись немного, мужчина крикнул:
- Отпустите мальчишку!
Идельсбад подбодрил Яна:
- Беги!
Но тот уже спешил к нему. Промчавшись по улице, он уткнулся в ноги гиганта.
- Пергамент! - заорал испанец.
Идельсбад передал ему карту. Мужчина быстро просмотрел ее и потребовал:
- Напомни, как тебя зовут.
- Франсиску Дуарте.
- Ты португалец?
- С незапамятных времен.
- Прекрасно. А теперь выслушай меня, Франсиску Дуарте, и крепко-накрепко запомни: если, к
несчастью, эта карта окажется фальшивой, клянусь найти тебя, где бы ты ни находился. Через год
или тысячу лет. И когда мы встретимся лицом к лицу, ты проклянешь мать, родившую тебя. Я ясно
выразился?
Идельсбад небрежно заметил:
- Не знаю, сколько заплатит тебе Кастильский двор за выполненное поручение, но я бы на
твоем месте не удовольствовался этой суммой. Какова бы она ни была, никогда она не сравнится с
богатством, которое ты сможешь найти на Гвинейском берегу. Один совет: не мешкай. Садись на
первый же корабль. Ты не пожалеешь. А когда мы вновь встретимся, ты благословишь мою мать.
Adios amigo!*
* Прощай, друг! (исп.)
Гигант взял мальчика за руку, и они торопливо зашагали по улице.
- Я уже и не надеялся увидеть вас, - потерянно пробормотал Ян.
- Они плохо с тобой обращались?
- Нет. Но я очень боялся, особенно когда полумертвец пригрозил заняться Кателиной.
- Полумертвец?
- Да. Их начальник. Никогда в жизни я не видел более отвратительного существа.
Показалась эмблема белого медведя. Идельсбад остановился.
- Мне надо тебе кое-что сказать, Ян.
Мальчик тоже остановился, с тревогой ожидая продолжения.
- Кое-кто ждет тебя и хочет с тобой поговорить.
-Кто?
- Одна женщина. Друг.
Ян в ужасе отшатнулся и пронзительно закричал:
- Вы хотите меня бросить?
- Нет! Ты неправильно понял. Совсем наоборот.
- Да! - громко произнес Ян. - Вы решили отвести меня к Маргарет!
- Верь мне, о Маргарет нет и речи. Речь о другой... - Идельсбад замялся, подыскивая слова, и
наконец смущен но промолвил: - Она сама тебе все объяснит. Идем!
Мод была там. Неподвижно она смотрела на них, сложив на груди руки, словно в молитве.
До нее оставался один шаг; Ян узнал ее. Он еле слышно прошептал:
- Но... это... дама из монастыря бегинок.
- Меня зовут Мод.
Она взяла руку мальчика и крепко сжала ее.
- Пойдемте, - предложил Идельсбад. - Сядем где-нибудь за стол и поговорим.
Когда они проходили под нишей с эмблемой белого медведя, Мод неожиданно подняла голову.
- Любопытное животное, правда, Ян? Я никогда не знала легенды, в которой... - Конец фразы
утонул в крике: - Берегитесь!
В первый момент Идельсбад не понял предупреждения. Он озирался вокруг и не замечал ничего
необычного. Она снова закричала. Но теперь это был уже не крик, а вой волчицы.
- Ян! Нет!
Тогда только гигант увидел мужчину, высунувшегося из окна, выходившего на улицу. Его глаза
сверкали ярче, чем лезвие кинжала, который он только что бросил в мальчика. Чуть не свернув себе
шею, Идельсбад крутанул голову к Яну. Ребенок лежал на земле, прикрытый телом Мод. Два
существа слились в единое целое.
Кинжал с резким хрустом вонзился в позвоночник молодой женщины. Она содрогнулась от боли.
- Боже мой... это невозможно, - простонал Идельсбад.
Он упал на колени, быстрым движением руки выдернул кинжал из тела Мод, очень осторожно
перевернул ее на бок, затем на спину, высвободив Яна.
Просунув ладонь под затылок Мод, он ободрял ее:
- Держитесь... Мы сейчас отвезем вас в больницу... Все будет хорошо...
Мод слабо выговорила:
- Вы не только эгоист, дон Франсиску, но еще и лгунишка...
Она повернула голову к Яну. Тот смотрел на нее широко раскрытыми глазами, бледный, с
дрожащими губами.
Мод протянула ему руку. Он схватил ее и сжал изо всех сил.
Задыхаясь, она прошептала:
- Ян... обещай мне... никогда не забывай. Я люблю тебя. Я тебя всегда любила...
Он с потерянным видом кивнул.
Взгляд гиганта перебегал с Яна на женщину. Он чуть не выпалил: "Это твоя мать!" Но, увидев
выражение лица мальчика, смолчал. Это было бесполезно. Ян и так все понял.
Туча ворон закрывала небо над кладбищем. Но это было лишь видение, иллюзия. Вороны,
видимые Яном вверху, кружились в его голове, наполняя ее непрекращающимся гулом,
предвестником бури. Гроб медленно опускался в могилу, и мальчик почти физически ощущал, как
что-то отрывается от него, чтобы опуститься вместе с останками Мод и остаться там навечно.
Его губы шевельнулись, из них вылетело слово "мама". Власть этого слова, ранее неведомая,
простерлась над ним, рядом в одночасье потерпели крушение все галеры Фландрии.
Ничего подобного уже не будет никогда.
Найти наконец то, что Ян считал недоступным, ради того, чтобы увидеть бренные останки... Все
это привело его в странное состояние. Это было даже не отчаяние, а бездна, на краю которой он
покачивался, не в силах отступить, словно собираясь рухнуть вниз.
Он ощущал запах Мод, трогал волосы, коснулся ее лица, слился с ней, когда она упала на него,
пытаясь защитить. Она дважды дала ему жизнь.
Ничего подобного уже не будет никогда...
Сколько бы Ян ни прожил, он никогда не забудет, что не успел сказать ей, что прощает ее, и от
всей истории, рассказанной Идельсбадом, в памяти остались только благодарность и безмерная
печаль.
Мама...
Она присоединилась к Ван Эйку. Там она, может быть, станет его моделью, если только Бог
позволит гениям продолжать их работу на небе. А кем станет он, Ян?
В полубессознательном состоянии мальчик нащупал руку гиганта и покорно побрел за ним к
выходу. Оказавшись за оградой, Идельсбад остановился и обнял его за плечи:
- Выслушай меня... Мы уедем. Мы покинем Фландрию.
Глаза Яна блеснули.
- Правда?
- Да, Ян. Пока эти безумцы на свободе, опасность всегда будет подстерегать тебя. Впрочем,
меня тоже.
- Куда мы поедем?
- Я отвезу тебя в Лиссабон.
...Закладка в соц.сетях
