Жанр: Электронное издание
Romstan1
... истине. Но только одни ошибки - разве
это путь?
Домой они пришли в два часа. Кажется, не светилось ни одно окно. Но уже светилось
небо, на котором луна казалась бледной и немного лишней. Рябинин выпил еще две чашки
крепкого чаю и уставился на эту самую луну.
- Спать будешь? - осторожно спросила Лида.
- А как же, - бодро ответил Рябинин. - Чтобы завтра встать со свежей головой. Только
постели мне в большой комнате, на диване, а? А то буду ворочаться, тебе мешать.
Лида усмехнулась. Она подошла и обвила тонкими руками его шею. Руки с улицы были
прохладными, как стебли травы в лесной чаще. Она бы могла ничего не говорить, но она не
удержалась - поцеловала его легким радостным поцелуем.
Рябинин пошел в большую комнату, разделся, лег на диван и уставился очками в потолок.
И сразу повисло медленное время, будто сломались все часы мира и солнце навсегда
завалилось за горизонт.
По каждому "глухарю" в уголовном розыске обычно накапливались кипы разного
материала. И всегда было несколько человек подозреваемых, которых он отрабатывал,
отбрасывал одного за другим, пока не оставался последний, нужный. Но по этому делу и
подозреваемых-то не было. Хоть бы кто анонимку прислал...
Казалось, он перебрал все варианты. Петельников проверил всех лиц, которые так или
иначе связаны с потерпевшими; опросил всех работников аэрофлота, которые работали в те
дни.
И ничего - как поиски снежного человека. Петельников все делал правильно, но вот он,
Рябинин, в чем-то допускал просчет. Видимо, надо отказаться от заданного хода мыслей,
изменить ракурс, что ли... Подойти к проблеме с другими мерками, с другим методом. Но где
взять этот метод?
Рябинину показалось, что он задремал. Небо еще темнело, луна висела там же - в углу
большого окна. И тишина в доме не скрипела паркетом и не гудела лифтом. Значит, еще
глубокая ночь, которой сегодня не будет конца.
А если она узнавала фамилии потерпевших - это все-таки можно узнать в аэропорту, -
звонила по телефону в Ереван или в Свердловск знакомой и просила найти по справочному
имена и адрес родителей... Боже, как сложно, а потому нереально.
Если допустить, что встречающие их... Но их не встречали.
Рябинин сел на своем диване. Ему хотелось походить но чертовы паркетины расскрипятся
на весь дом. Может и правда начать курить - и красиво, и модно, и говорят помогает. Он знал,
что ему сейчас необходимо переключиться на что-нибудь постороннее, тогда нужная мысль
придет скорее. Но он не мог - его мозг был парализован только одной идеей.
Он все-таки встал и тихонько подошел к окну. Нет, луна чуть сдвинулась, даже заметно
съехала к горизонту.
Рябинин никогда не делился своими неприятностями с людьми - даже Лида знала только
то, что видела. Ему казалось, что посторонним людям это неинтересно. А людей близких он не
хотел обременять - нес все беды и заботы на себе, как гроб. Поэтому бывал одинок чаще, чем
другие. И сейчас, разглядывая небо, он вдруг хорошо понял волка зимой, севшего ночью на
жесткий голубоватый снег где-нибудь под треснувшей от мороза сосной и завывшего на
желтую опостылевшую луну. Иногда и ему, как вот сейчас, хотелось сесть на пол и завыть.
Рябинин отошел от окна и лег на диван. Обязательно надо поспать, чтобы завтрашний
день не выскочил из недели...
Перевоплотиться бы в эту потерпевшую Кузнецову. Сразу представил, как мама
укладывает пирожки, провожает, беспокоится... Как Кузнецова летит, не говоря ни слова
соседу, потому что тот старый. А он бы, Рябинин, заговорил как раз потому, что сосед старый.
Как выходит из самолета и идет те двести метров - и он бы тоже пошел. Как садится в
троллейбус - в незнакомом городе и он бы сразу поехал к родственникам...
Перевоплотившись, он повторил путь, который мысленно делал уже десятки раз. Рябинин
стал вспоминать, с чем были пирожки. С капустой, с яблоками... Вроде бы с мясом...
Теперь он наверняка задремал, даже спал - он мог поклясться, что спал. Но вдруг что-то
блеснуло бело-бело, сине-сине, как электросварка. Он вскочил, озираясь по углам. Ему
показалось, что там, во сне, или здесь, в комнате, ярко блеснули пирожки с мясом или с
капустой. Рябинин подбежал к окну, уже не боясь скрипучих паркетин. Он знал, что сейчас, вот
сейчас догадается - только бы не потерять ту мысль, которая пошла от пирожков. Вроде и с
мясом были, и с капустой, и с яблоками обязательно... Ну да, они же из приличных семей, если
им в дорогу пекут пирожки с яблоками. Какая дурь! Но от дури сейчас ближе к истине, чем от
правильных аксиом. У них же любящие мамы... С мясом пирожок испечь трудно. Его же надо
молотить, или молоть, или фаршировать - это самое мясо. А если любящие мамы, приличные
семьи, то...
Рябинин бросился в переднюю и сорвал телефонную трубку. Диск завертелся неохотно,
понимая, что стоит глубокая ночь.
- Вадим! - как ему показалось, шепотом крикнул Рябинин. - Ты что делаешь?
- Да как тебе сказать, - хрипло замялся Петельников. - Если учесть, что сейчас три
часа десять минут, то я смотрю широкоэкранный сон.
- Вадим, - зачастил Рябинин, - завтра утром возьми машину и вези ко мне
потерпевших. Кажется, я нашел.
- Ну?! - окончательно проснулся инспектор.
- Сейчас рассказывать не буду, боюсь жену разбудить.
- Но это... точно?
- Не знаю. Надеюсь. Все решат завтра потерпевшие. Досматривай свой
итало-французский...
Но он слышал, как Петельников закуривает, значит, спать больше не будет.
Рябинин повернулся и на цыпочках зашагал к большой комнате, будто ступая по
кирпичикам в луже. Он смотрел на пол, поэтому прямо уперся в Лиду, стоявшую на пути.
- Догадался?!
- Не скажу, сглазишь. - Он взял ее за покатые плечи. - Надо еще проверить.
- А сияешь-то, - засмеялась она. - Теперь будешь спать?
- Что ты! - удивился Рябинин. - Какой же теперь сон! Теперь я жду утра. А небо-то!
Оно высветилось до ровной глубокой белизны, свежей и какой-то пугливой, чего-то
ждущей. Казалось, эта ясность трепещет в прохладном воздухе, как голуби, летавшие с балкона
на балкон. И уже горели розовато-кровавыми полосами крыши, словно там, за домами, варили
сталь.
Вдруг он увидел в руке Лиды книжку. Значит, она не спала, пока он корчился на диване.
Не спала, когда он смотрел на луну. Рябинину сделалось стыдно. Бывают, будут в жизни
минуты, когда захочется выть по-волчьи, и он будет выть. Но не когда друг за стеной.
- Лида, - помолчал Рябинин, не выпуская ее теплых, убегающих вниз плеч, - если тебе
мое следствие осточертело, то скажи, я его брошу ко всем дьяволам!
- Если я возненавижу твое следствие, то об этом никогда не скажу.
- Почему ж?
- Потому что ты бросишь меня, а не следствие.
- Ну да, - обиженно буркнул он.
- Нет, скорее ты будешь рваться между нами всю жизнь, до изнеможения.
- То-то сейчас не рвусь.
Он собрал ее расплетенные косы в громадную охапку и зарылся в нее лицом -
погрузился в тот особенный аромат, который можно разложить на запах духов, волос, тела,
свежей подушки, но вместе все это непередаваемо пахло Лидой. Он никогда не думал, что
дороже - следствие или Лида, как не задумывался, какая рука важней. Лида была его первой и,
он надеялся, последней любовью. Да и неважно, что будет, если любовь вдруг пройдет, как
неважно, что будет с землею еще через четыре миллиарда лет. Потом можно сойтись с дурой и
уйти от нее к дряни, полюбить за шиньон или за брючный костюм, жить ради автомобиля или
богатого папы - потом можно любить кого угодно. Но первую любовь выбирают так, словно
это твой первый и последний выбор, потому что первая любовь, как родинка, - на всю жизнь.
Лида поцеловала его:
- Расследуй... Только я беспокоюсь за твое здоровье.
- Тут уж ничего не поделаешь: или будешь жить долго и нудно, или кратко и интересно.
- А нельзя жить интересно и долго?
- Можно, - согласился Рябинин, - если кушать по утрам кефир. Лидок, давай
завтракать, а?
Они пошли на кухню, и она подогрела тот завтрак, который он не успел съесть; тот обед,
на который он не пришел; тот ужин, к которому он не вернулся. Рябинин с удовольствием ел
среди ночи салат, котлеты, желе, просил еще, будто на него напал жор. Она грустно смотрела
на эту нервную еду.
- Мой начальник, доктор наук, ходит на работу к одиннадцати часам утра, спит по ночам
и получает пятьсот рублей.
- Бог с ним, - быстро ответил Рябинин, принимаясь за третью котлету. - Самый
верный способ спрятаться от жизни - это уйти в науку.
- А где же она, эта жизнь? В следствии?
- На заводах, в полях, в производстве, в политике, в воспитании, в медицине... И в
следствии. Но сейчас у меня голова занята не наукой.
- Как ты догадался? - спросила она о том, чем была занята его голова.
- Я уверен на все сто, - он сразу отодвинул тарелку. - Но завтра проверю. Вот что бы
ты сделала в аэропорту, прилетев в чужой город?
- Поехала в гостиницу, или к знакомым, или к родственникам.
- А если бы у тебя были с собой пирожки?
- А в пирожках радиопередатчик? - предположила Лида, которая из-за него прочла
немало детективов.
- Да нет, - поморщился Рябинин. - С капустой, яблоками и разной там ерундой.
- И не отравлены?
- Что бы ты сделала, если бы тебя провожала мама и дала с собой эти самые пирожки?
Потерпевшие сидели рядом - впервые встретились у него в кабинете. Совершенно
разные: по возрасту, по опыту, по уму и даже по росту. Они выжидательно смотрели на
следователя. Петельников сидел против них, будто вызванный на очную ставку. Он тоже
поглядывал на следователя короткими злыми взглядами, зыркал сбоку черными глазами,
потому что Рябинин пока ему ничего не сообщил. Но догадки лучше не сообщать. Рябинин
тянул, бессмысленно листая дело. Если не подтвердится, то опять...
- Товарищ Гущина, - наконец спросил Рябинин у обстоятельной женщины лет
тридцати, - какая у вас семья?
- Муж, ребенок, мать...
- Прекрасно, - обрадовался Рябинин.
Гущина и Кузнецова с интересом глядели на следователя.
- Вы родственников наверняка любите? - поинтересовался он.
- Странный вопрос - конечно. Неужели вы их подозреваете? - вдруг обеспокоилась
она.
Кузнецова даже фыркнула - что-то среднее между смехом и возмущением. Рябинин
неприязненно глянул на нее и сказал Гущиной:
- Нет, разумеется. Просто я интересуюсь, любят ли они вас?
- Странно... Конечно любят, - растерянно посмотрела Гущина на Петельникова, как бы
ища поддержки.
Рябинин тоже повернул к нему голову и увидел два испытующих черных глаза, которые
упорно смотрели на него. Рябинин не понял - сам ли он подмигнул Петельникову или его глаз
самостоятельно сработал тиком, но смысл этого подмаргивания он знал: мол, не беспокойся, я
не свихнулся. Петельников, кажется, окончательно убедился, что следователь не в себе.
- Так, - сказал Рябинин, наводя очки на Кузнецову, - у вас есть мама, я уже знаю, и
она вас любит...
- Зачем нас привезли? Почему отрывают в субботу... - начала было тонким писклявым
голосом Кузнецова.
- Прошу отвечать на мои вопросы, - перебил Рябинин и крикнул, сильно шлепнув
ладонью по столу: - Прошу отвечать на мои вопросы!
Стало тихо. Гущина залилась краской, и слегка порозовела Кузнецова. Петельников ни на
йоту не отвел взгляда от следователя, от его вспотевших очков, пятнисто-горящего румянца и
окончательно вздыбившихся волос.
- Извините, - сказал Рябинин, - но прошу отвечать на мои вопросы. Гущина, что вы
сделали в аэропорту?
- Села на такси и уехала.
- Так. Кузнецова, что вы сделали в аэропорту?
- Села в троллейбус и уехала.
Она так ответила, что Рябинин понял - не уехала бы на троллейбусе, да теперь все равно
бы не сказала. Напрасно он их допрашивает вместе, не зря закон запрещает, но ему нужно
только спросить.
- Так, - сказал Рябинин, встал и отбросил ногой стул, который сейчас ему мешал. - Вы
прилетели, дома беспокоятся родственники, а вы сели и поехали?!
- Да, вспомнила, - вдруг оживилась Гущина.
- Конечно! - вскрикнул Рябинин так, что Гущина чуть не забыла того, что она
вспомнила. - Ну?!
- Я зашла на почту и подала маме телеграмму.
- Почему же вы раньше молчали? - укоризненно спросил Рябинин. - Я же просил
сообщить каждую мелочь.
- Это так естественно, - вмешалась Кузнецова. - Я тоже дала телеграмму.
Рябинин торжествующе глянул на Петельникова - тот сидел, как шахматист за партией.
Он ничего не понимал. Может быть, поэтому в очках Рябинина и засветилось легкое
самодовольство.
- Какие писали тексты? - спросил он сразу обеих.
- Наверху адрес, фамилию, имя, отчество, - начала перечислять Гущина, - а текст
такой: "Долетела благополучно Целую Тоня".
- У меня вместо "благополучно" написано "хорошо", - сообщила Кузнецова.
- Кто-нибудь около вас был?
- Там полно народу, - пожала плечами Гущина. - Даже очередь стояла.
- Видал! - гордо сказал Рябинин инспектору и заложил бланк в машинку. В пять минут
он отстучал два коротких, как справки, протокола. Потерпевшие молча расписались и ушли,
заверенные им, что сделан еще один шаг к адресу преступника.
- Вот где разгадка! - нервно потер руки Рябинин. - В телеграмме есть все данные:
адрес, имена родителей, имя потерпевшей. Ну и факт налицо - человек приехал. А?!
Петельников только расстегнул пиджак, из-под которого сразу выскочил и повис
маятником длинный галстук, расписанный не то цветами, не то попугаями. Радость следователя
до него не дошла, как не доходит тепло солнца в рикошетном свете луны.
- Вадим, ты что? - подозрительно спросил Рябинин.
- Понимаешь, на почте и телеграфе я всех проверил, - задумчиво ответил инспектор. -
Даже не могу представить, кто там ее соучастник.
- Какой соучастник? - не понял Рябинин.
- Кто телеграмму-то ей показывал? - впал в окончательное недоумение Петельников.
- Да проще все, гораздо проще! - обрадовался Рябинин, что это оказывается не так
просто и не зря он думал день и ночь. - Она ходит по залу и заглядывает в телеграммы.
Человек пишет... Или стоит в очереди - долго ли подсмотреть и запомнить. Элементарно
гениально! А потом иди к старушке, плачься. Вадим, теперь она у тебя в руках,
- Почему? - спросил инспектор и выпрямился.
Галстук сразу лег на его широкую грудь. Рябинин видел, что Петельников лукавит - он
уже знал, почему. Он уже заработал мыслью, расставляя ребят по аэропорту. И его длинные
ноги уже заныли под стулом от оперативного зуда.
- Она будет "работать" на телеграфе, пока ее не спугнут, - все-таки ответил Рябинин.
Инспектор встал.
- Сергей Георгиевич, на всякий случай, где будешь?
- Спать дома.
Петельников кивнул и сразу вышел - теперь у него появилась конкретная оперативная
работа. Искать преступника нужно медленно, чтобы наверняка. А ловить его надо быстро.
Через два часа, когда Рябинин, как подрубленный, свалился на диван и спал, вокруг
здания аэропорта медленно бродила симпатичная молодая женщина. Казалось, она чего-то
выжидала. Впрочем, она могла ждать самолет и не хотела сидеть в душном зале.
В субботний день народу в аэропорту много. Теперь в аэропорту всегда народ, потому что
люди спешат и уже не любят ездить в поездах.
Женщина заглянула в кафе, посмотрела на взлетавшие самолеты, медленно вошла в
почтовый зал и села в уголке скромно, как Золушка на балу. Теперь она ждала кого-то здесь.
Казалось, она забыла то лицо, поэтому разглядывает всех внимательно, чтобы не ошибиться.
Прошел час. Она не шелохнулась, не спуская глаз с людей, которые входили, писали
телеграммы, отправляли и уходили. Прошло еще полчаса. Женщина вытащила из сумки
зеркальце, посмотрелась и встала, поправив пышнющую связку волос. Она не ушла, а
принялась медленно ходить вокруг овального стола, как ходила вокруг здания аэропорта. Ее
круги, а вернее, эллипсы, все плотнее прижимались к людям, сочиняющим телеграммы. Теперь
она рассматривала стол, словно то, что она ждала, должно оказаться на столе. Около одной
женщины она даже склонилась. Та удивленно подняла голову, но пышноволосая пригнулась
ниже и поправила что-то в туфле.
Походив, она сделала восьмерку и оказалась у очереди к телеграфному окошку. Она
встала последней. Никакой телеграммы у нее в руке не было, да она ничего и не писала.
Сначала держалась рассеянно, смотря по сторонам, но потом ее взгляд как-то сам собой замер
на телеграмме стоящей впереди женщины.
- Вы последняя? - услышала она над ухом и вздрогнула.
Перед ней стоял вежливый молодой человек и улыбался.
- Я, - вяло ответила она и сразу отвернулась, будто застеснялась.
- А у вас ручки не найдется? - опять спросил молодой человек.
- Нет.
- А чем же вы писали телеграмму? - поинтересовался он.
- А вам какое дело?! - Она резко обернулась к парню.
- Ну-ну-ну, - успокоил ее молодой человек, не переставая улыбаться. - Да у вас, я
вижу, и телеграммы-то нет...
Его рот улыбался, но глаза смотрели серьезно, даже зло, и поэтому лицо показалось
маской, которую он только что нацепил. Она поправила волосы, чтобы не рассыпались и не
закрыли ее с головы до ног, - они еле держались.
- Не ваше дело! - сердито отчеканила женщина и неожиданно вышла из очереди.
Быстрым сбивчивым шагом она двинулась из почтового зала, и ее небольшая фигура
понеслась по переходам. Она пробежала все пролеты, двери, залы и выскочила из здания
аэропорта... Когда женщина миновала его длинное распластанное тело и направилась к
троллейбусу, то опять увидела этого молодого человека - он спешил за ней.
- Подождите! - Парень встал на ее пути. - Зря вы обижаетесь. Я просто хотел с вами
познакомиться.
- А я просто не знакомлюсь, - сурово ответила она, делая шаг в сторону.
- Давайте познакомимся не просто, - предложил он и сделал такой же шаг в ту же
сторону.
Она посмотрела ему в глаза: они по-прежнему светились злостью и съедали улыбку, как
вода съедает сладкий сахар.
- Повторяю, что не хочу с вами знакомиться, - уже громко сказала она, и ее лицо
залилось краской.
- Может, вы со мной хотите познакомиться? - раздался голос сзади.
Она даже вздрогнула, потому что сзади вроде бы никто не подходил и вдруг оказался
человек, точно вылез из люка. Человек был высок, изысканно одет, чисто выбрит. Пальцами он
перебирал радужный галстук, будто вырезанный из павлиньего хвоста; смотрел на нее
черными, слегка выпуклыми глазами и ждал ответа.
- Вас тут что - шайка? - удивленно спросила она.
- Да, - подтвердил высокий, - шайка из уголовного розыска. Прошу ваши документы.
- Какое вы имеете право? - спросила молодая женщина.
- Работа такая, - усмехнулся парень с галстуком.
- Нет у меня документов, - тихо ответила она, сразу потускнев.
- Тогда назовитесь, пожалуйста.
- Ничего я вам не скажу, - вдруг вспыхнула она.
- Вы задержаны, гражданка. Пойдемте с нами, - сказал Петельников и взял ее под руку.
Днем Рябинин всегда спал тяжело и чутко, как зверь в норе. Он ворочался, постанывал,
часто просыпался и даже сквозь дрему ощущал головную боль. Потом уснул крепче, но все
равно знал, что спит и видит сон...
Якобы... мчался на место происшествия под вой сирены и все думал, зачем шофер так
сильно воет, ведь тому, ради которого ехали, уже спешить некуда, - у них же не "скорая
помощь". Затем он стоял в квартире, и, как всегда, было много народу. Все смотрели в пол и
что-то искали - и работники уголовного розыска, и эксперты, и понятые. Трупа нигде не было.
Тогда он спросил про труп начальника уголовного розыска, но тот хитро прищурился: мол,
следователь, а не знаешь. И сразу все перестали искать. Начальник громко объявил, что
приехал следователь и сейчас труп найдет. В притихшей комнате Рябинин подошел к шкафу,
открыл его и показал понятым - там стоял труп и давился смехом, потому что его никак не
могли найти...
Рябинин тяжело поднялся с дивана. Сон получился не страшный, даже веселый. В снах,
как и в кино, неважно, что показывают, а важно, как показывают.
- Даже снов человеческих не снится, - сказал он вслух.
Они ему виделись двух типов: страшные и хлопотливые. Страшные бывали редко. Чаще
смотрелись хлопотливые, как и его жизнь. И те, и другие сбывались с точностью графика.
Страшные - были к неприятности. У какого следователя не случается неприятностей?
Хлопотливые - какие-нибудь пожары, бега, собрания - к хлопотам, а они у следователя
ежедневно.
Но были и третьи сны: неясные, непонятные, дрожащие синеватым рассветным
воздухом... В них причудливо соединялось самое дорогое для него, которое ложилось на вечно
больную рану, потому что самое дорогое всегда болит. В этих синеватых снах мелькала его
семилетняя Иринка, которую он боялся обделить интересным детством. Мелькала Лида,
которой боялся не дать счастья... Мелькал его отец, которому теперь он ничего не даст, да тот
бы и не взял ничего, как всю жизнь ни капли не взял лишнего у государства. В этих снах
бежали теплые ветры, невероятно по-русски пахли березы, руки матери мыли ему голову
теплой водой, и мир еще казался алмазно-свежим, каким бывает солнечное утро только в
детстве... От этих снов он просыпался и уже не мог уснуть до утра. Но они снились только
ночью и редко - может быть, несколько раз за всю жизнь - и оставались в памяти на всю
жизнь.
Проспал он часа два. По радио передавали дневную зарядку. Свежесть не появилась.
Болела голова, вялое тело висело само по себе, как сброшенный мятый костюм. Во рту
растекалась горечь.
Рябинин попробовал сделать несколько упражнений с гантелями, но в висках сразу
болезненно застучало. Он принял теплый душ, и вроде бы стало полегче. Крепкий чай,
любимый его напиток, который он пил часто, как старушка, освежил больше сна.
После чая Рябинин начал бесцельно бродить по квартире. На столе лежала торопливая
записка: "Ушла в магазин, скоро вернусь. Спи побольше". Днем спать побольше он не мог.
Получалось ни то ни се: ни работа, ни отдых.
Сидеть дома один Рябинин не любил. Даже если работал за своим столом, ему нравилось,
что мимо ходит Лида, копошится по углам Иринка, и обе без конца мешают и пристают с
разными вопросами. Оставшись один, он сразу впадал в грусть, как невзятый в кино ребенок, и
не мог видеть квартиры. Лидины янтарные бусы казались брошенными, будто они больше
никогда не лягут на ее грудь. На Иринкину куклу, самую обтрепанную и плюгавую, которую он
все хотел спустить в мусоропровод, сейчас смотрел, как на саму Иринку...
Зазвонил телефон, и Рябинин обрадовался - мысли об Иринке, которая была за городом,
довели бы его до тоски.
- Слушаю.
- Сергей Георгиевич, - ошалело сказал Петельников, - поймали!
- Брось шутить, я не выспался.
- Да в камере сидит!
Рябинин вылез из кресла, не зная, что спросить и что сказать, - не мог поверить, что его
теория сработала так быстро.
- Ну и что? - задал он дурацкий вопрос.
- Я машину за тобой послал. Задержанная требует следователя.
- Сама?
- Сама. Только, - замялся Петельников, - по-моему, это не та, а ее соучастница.
- Не та?
- Я уж начинаю путаться. Ходила и заглядывала в телеграммы, фамилию не называет,
документы не предъявляет. По-моему, соучастница. А может, сама. Волосы русалочьи,
наверняка парик.
- Одеваюсь, - сказал Рябинин и повесил трубку.
Есть и у следователя радости. Обвиняемый признался - значит, поверил, раскаялся.
"Глухарь" раскрылся - значит, дрянь больше не гуляет на свободе. Дело в суд направил и
прекратил - значит, сумел разобраться. Потерпевший пришел спасибо сказать - что может
быть приятнее! Есть у следователя радости, и всегда они связаны с одним - с торжеством
истины.
Он мчался в машине по городу, мысленно подталкивая ее по забитым улицам. Ему не
терпелось, и в одном месте шофер, словно уловив его состояние, гуднул сиреной. Доехали они
быстро - минут за двадцать.
Рябинин выскочил из кабины и бросился к зданию аэропорта. Он не знал, где находится
пикет милиции. Как назло не было ни милиционера, ни дежурного по аэропорту. Он уже
пробежал два зала ожидания, оказался на летном поле, где его и поймал Петельников.
- Опять галстук новый? - радостно спросил Рябинин,
- Конечно! - засмеялся Петельников, хотя оба понимали, что радуются они не галстуку.
- Значит, так, - на ходу говорил Рябинин. - В пикете ее обыщем и повезем
допрашивать в прокуратуру.
- Конечно, - опять весело согласился инспектор.
Пикет состоял из небольшой комнаты со столом и маленькой камеры для пьяных. В
комнате сидели оперативники, которые при их появлении встали.
- На всякий случай двое сидят с ней, - объяснил Петельников. - Пока ведь не
обыскана.
- Нужно трех женщин, - сказал Рябинин. - Двух понятых и одну оперработницу для
обыска.
Петельников что-то шепнул одному из ребят, и тот моментально исчез.
Поправив галстук, Рябинин вошел в камеру и замер - в голову бросилась жаркая кровь,
от которой, кажется, шевельнулись на затылке волосы и осели очки на переносице...
Посреди камеры стояла его жена.
Великие слова Рябинин старался не произносить: по пустякам не поворачивался язык, а
крупных событий в жизни случалось немного. К таким большим понятиям он относил и слово
"любовь". Ему казалось, что они с Лидой его вроде бы ни разу не употребили - не было
нужды, как здоровому человеку нет нужды говорить о здоровье.
Рябинин, Лида и Петельников сидели в ресторане аэропорта. Инспектор с удовольствием
ел солянку - он вообще много ел. Лида рассеянно ковыряла блинчики с мясом. Рябинин свои
полпорции уже съел. Он смотрел на жену, то и дело поправлял очки, которые в жарком
помещении всегда съезжали, и думал о ней, о женщине...
В основе цивилизации лежит гуманизм. В основе гуманизма лежит жалость. А вся
жалость - у женщины. Да и детей рожают женщины, и жертвуют собой чаще женщины, и
мужчины зачастую стараются ради женщин...
- Лида, - деликатно прожевав, спросил Петельников, - я все-таки не совсем понимаю
вашу акцию. Вы хотели сами ее поймать?
Рябинин видел, что жена расстроена. Вообще-то она слегка кокетка и в присутствии
такого галантного парня, как инспектор, обязательно бы чуточку водила глазами и поигрывала
бы латунной косой. Но сейчас Лида сидела тихо, стараясь быть незаметной.
- Не поймать, а проверить Сережину теорию, пока он спит. Можно ли увидеть адрес...
- Ну и как - мож
...Закладка в соц.сетях
