Жанр: Электронное издание
kgbark
...офицер с красной повязкой на рукаве. На разветвлении дорог стоял
столб с двумя стрелками, на одной из них черной краской было написано:
"Пенза". Хозяйство Степанова". На другой: "Тамбов". Хозяйство Соборова".
Второе - Соборова - был аэродром, и мы, показав свои удостоверения и
пропуска, свернув на "Тамбов", спустя десять минут уже очутились на
вместительном и уютном аэродроме, приспособленном для взлета и спуска как
легких, так и тяжелых военных самолетов.
Соборов, пожилой, веселый и любезный полковник, прежде чем посадить нас
в уже поджидавший самолет, заставил, как он говорил, "по летному обычаю",
выпить по стакану виноградного вина - "за счастливый отлет", и только после
этого мы втроем поднялись в воздух и, сделав круг над аэродромом, взяли курс
на Тегеран.
Утро было теплое и ясное. Воздух чист и так прозрачен, что синевшее
слева море, расстилавшиеся под нами леса и высившиеся впереди горные кряжи
были словно нарисованы в своей неповторимой красоте. Мы летели уже довольно
долго. Самолет шел, ускоряя полет, ревели моторы, свистел ветер, и нельзя
было расслышать того, что хотел сказать Сеоев, показывавший пальцем вниз.
Генерал взглянул, кивнул ему утвердительно головой и, достав из кармана
блокнот, коротко написал: "Менджиль... ущелье и мост, о котором говорил".
Пригнувшись к оконцу, я посмотрел вниз. Длинная глубокая трещина
разрывала горы на две части. Темнел перекинутый через нее кирпичный мост.
Шоссе обрывалось на одном и продолжалось на другом конце моста, а под ним,
на большой глубине, билась и сверкала, ниспадая с камней, горная река. Да,
такое препятствие, да еще с помощью техники 1920 года, мудрено было осилить.
За Менджилем колорит местности изменился. Горы разошлись в стороны, и
на широком плато, в дымках знойного субтропического утра стали показываться
селенья, сады, дороги.
Самолет снизился и шел прямо над ровным как лента шоссе. Замелькали
автомашины, конные транспорты, караваны, пешеходы, засверкали реки,
показались пахотные поля, арыки, и, наконец, огромным черным, окутанным
пылью и голубой мглой, встал Казвин - один из крупнейших городов Ирана.
Мы летели над садами, улицами, площадями и зданиями города. С высоты
было видно своеобразное смешение прямых и широких обсаженных деревьями
проспектов с бегущими под ними арыками и кривых, пыльных, безводных
переулочков и тупичков; больших площадей с цветной мозаикой мечетей, с
голубыми куполами, с высокими богатыми домами и кварталов с прилепившимися
друг к другу маленькими саклями, нищенскими пристройками без единого деревца
во дворе.
Еще мгновение - и Казвин остался позади. Самолет шел на Тегеран.
На горизонте выступала из мглы темная гряда гор, а в стороне от них,
вынырнув прямо из воздуха, поднялся белоголовый, снежный хребет Эльборус, у
подножья которого в зелени и неге раскинулся Тегеран. Но до него не близко,
и самолет все несся в сторону сверкавшего своими льдами Демавенда.
Прошло уже пять дней, как мы прибыли в Тегеран. Нам сразу же пришлось
окунуться в сложную организационную работу. В основном она состояла из
составления ориентировочного плана работы по управлению и охране
переходившей под наше наблюдение северной части Трансиранской железной
дороги, а также и всех шоссейных, проселочных и караванных путей, шедших к
Бендер-Шаху и другим портам Каспийского моря. Надо было из небольшой
приданной нам группы офицеров создать штаб управления, найти помещения,
позаботиться об аппарате, установить тесную связь с командованием наших
войск, обеспечить охрану и безопасность личного состава и сделать еще много
непредвиденного, на что уходит немало времени, напряжения и труда. И,
наконец, мы должны были встречаться как с руководителями англо-американских
союзных отделов координации, так и с представителями иранского министерства
путей сообщения, а все это означало, что не только дни, но и часы нашего
пребывания в Тегеране были расписаны по графику.
На следующий день после прилета мы явились с официальным визитом к
управляющему американским сектором Трансиранской железной дороги генералу
Чейзу. После обычных учтивых и ничего не говорящих фраз генерал вдруг
сказал:
- Как я сожалею, господа, что вы не были вчера в столице... Ведь вы так
были необходимы здесь...
На наш вопрос, что же произошло день назад в Тегеране, американец
сказал:
- Была полуофициальная встреча всех управляющих союзными секторами и
зонами дорог с представителями директората железных дорог Ирана. Ввиду
отсутствия русских пришлось встречу провести без них, но протокол этого
совещания вы, конечно, получите.
Выкурив по сигарете и выпив по рюмке ликера, мы распрощались с
американцем.
Утром я вышел на веранду, где сидел генерал. Тут же был прекрасно
одетый господин, сбоку от него сидели два иранских офицера в полковничьих
погонах. Генерал представил нас друг другу. Господин Митчелл - историк и
археолог, один из давно живущих здесь членов американской колонии.
Полковники - офицеры гарнизона столицы, кавалеристы, бойко говорили и
по-русски и по-английски. Когда мы уселись, разговор снова вернулся к теме,
оборвавшейся при моем появлении. Митчелл расспрашивал генерала о великой
Орловско-Курской битве, только что закончившейся на полях нашей страны.
- О-о, это будет иметь для войны не меньшее значение, чем
Сталинград!.. - восторженно сказал он.
Полковники закивали головами.
Мне после долгой кабинетной работы хотелось прогуляться по улицам
Тегерана.
Посидев минуты две, я извинился и вышел на улицу.
Несмотря на обилие зелени и бегущие арыки, воздух был знойный и
неподвижный. Ни один листок не шевелился на деревьях. Огромные платаны,
каштаны и карагачи сплошной шапкой закрывали небо. Белая вершина Демавенда
сверкала вдали. Родники и фонтаны журчали в садах, и все-таки воздух был
неподвижен и напоен ленивой, тяжелой истомой.
Проезжавший мимо "дрожке" (извозчик) остановил свой фаэтон. Такси,
прятавшееся в прохладе деревьев, тихо тронулось навстречу. И извозчик и
шофер с надеждой смотрели на меня. Безработица и дороговизна велики, и
каждый пассажир, да еще "ференги" (иностранец) - верный заработок.
Я взглянул на худое, испитое лицо извозчика, на его угодливо
улыбающееся лицо, тревожные глаза и молча сел в фаэтон. Помимо всего, я
много лет не только не сидел в таком фаэтоне, но даже и не встречал их, так
как они давно уже вытеснены у нас автомобилем и метро.
- Коджа мери, саиб?* - приподнимая шапку, спросил извозчик.
______________
* Куда ехать, господин?
- Мейдан*, - коротко ответил я. Коляска тронулась с места.
______________
* На базар.
- Яваш, яваш!..* - вдруг раздался крик сзади. Коляска остановилась, и я
увидел Сеоева, сбегавшего по лестнице ко мне.
______________
* Стой, стой!..
- Товарищ полковник, разрешите сопровождать вас, ведь я, как свои пять
пальцев, знаю Тегеран и буду вам полезен всюду, - сказал он.
- Садитесь, сержант, - предложил я, подвигаясь на сиденье, ничем не
показав ему, что отлично разгадал маленькую хитрость генерала, пославшего
мне в помощь этого рослого чичероне.
- Боро!* - махнул рукой сержант, и коляска покатила по широким,
несколько лет назад реконструированным улицам европеизированного Тегерана.
Мимо бегут нарядные "дрожке", несутся навстречу автомобили самых
разнообразных марок от "Бьюика" и "Испано-Сюизы" до "Форда" и "Мерседес".
Нарядные дамы с зонтами в руках, в легких шелковых одеяниях прогуливаются по
бульвару. Франтоватые молодые люди полуевропейского типа, "фоколи", как их
презрительно называют здесь, стоят у витрин магазинов или прохаживаются
группами, громко переговариваясь меж собой. Девушки-цветочницы снуют возле
них со своим товаром.
______________
* Пошел!
Зеркальные витрины магазинов, яркие плакаты кинотеатров, киоски с
прохладительным, кафе и большие четырехэтажные дома... Здесь европейская
часть Тегерана.
"Дрожке" свернул на улицу Аля од-Доуле, или "Бульвар посланников", как
называют ту тенистую, всю в садах и фонтанах улицу, на которой расположены
почти все дипломатические миссии Европы, аккредитованные при шахском дворе.
"Дрожке" выезжает на главный проспект - "авеню Лалезар" - нерв и гордость
столицы (как пояснил Сеоев). Здесь уже не Восток, а Европа, или вернее
американизированно-европеизированный Иран.
Рослый полицейский в белых перчатках, с густыми нафабренными усами и
резиновым "клобом" на боку управляет движением, регулируя поток велосипедов,
экипажей, машин. На тротуарах женщины с открытыми лицами, толстые чиновники
в форме, офицеры с гремящими палашами и шпорами, степенные купцы, горожане в
шерстяных аба, студенты в желтых ботинках. Иногда промелькнет пробковый шлем
или соломенная шляпа англичанина.
Попадаются английские "томми", группами и в одиночку гуляющие по авеню.
Шумные высокие американцы в шапочках-пирожках, бесцеремонно расталкивая
гуляющих, идут по тротуару. Две англичанки на пони и усатый майор на
огромном гунтере проносятся мимо нас.
"Дрожке" пересекает Топ-Хане (Пушечная площадь) и, стегнув по бойко
бежавшим лошадям, сворачивает к базару, близость которого чувствуется и в
кривых улочках, и в обилии горожанок, спешащих со своими корзинами и
соломенными "зимбилями", а также в обилии нищих, которых не видно в центре и
на проспектах Тегерана. Там властитель - полицейский, "ажан", здесь
хозяева - купец и рынок.
Я оставляю фаэтон и, расплатившись с довольным извозчиком, иду к одному
из входов в крытый тегеранский базар. Сеоев, много раз бывавший здесь,
шествует сбоку.
Крики, вопли, звон бубенцов и караванных колоколов, заполнили воздух.
Неистовый рев ослов, звонкие голоса мальчишек, зазывания купцов, выкрики
нищих и вопли дервишей сливаются в общий шум.
- Хабардар (берегись)! - вопит краснобородый человек, едущий на ослике
прямо в толпу. За ним видны головы верблюдов, на спинах которых покачиваются
тюки. Толпа не спеша теснится, пропуская караван. Пахнет пряностями, иногда
носится и запах терьяка. Духота и прохлада вместе с гамом охватили нас. Свет
и воздух скупо проникают через отверстия, прорезанные в куполах крыш.
Мы прошли уже ряд галерей, но лабиринт все еще продолжается, и если бы
не Сеоев, то вряд ли я сумел бы выбраться из этого огромного и шумного
торжища. Пройдя ремесленное отделение базара с его сапожными, портновскими и
кузнечными рядами, мы выходим к месту, где торгуют продуктами питания. Здесь
тоже галереи, но они шире и с просторными площадями (майданами), на которых
возле наваленных горами арбузов, дынь, тыкв, яблок, огурцов и помидоров
висят освежеванные туши быков, баранов, коз. Тут же вяленые кутумы, соленые
окуни, судаки. Со стен свисают гроздья винограда, на земле стоят табахи
(подносы) со сладостями - белыми гязи, засахаренными орехами, соленым
миндалем, конфетами, медом, рахатом и гузинаками.
Груши, яблоки, хурма, инжир, гранаты, кишмиш, рис, мешки с сахаром,
фасолью, банки с медом, огромные бутылки с уксусом, соль, овес, ячмень - все
это выставлено в рядах, перед глазами сотен медленно передвигающихся
покупателей.
- Эй, эй, вот арбу-у-з так арбуз! - несется визгливый тенорок
фруктовщика.
- Балух! Ой балух-балух! - перебивает его торговец рыбой, подбрасывая
над головой огромного уснувшего судака.
Десятка три полудохлых рыб еле передвигаются в большой кадке у его ног.
Покупатели суют руки в кадку, шумно спорят друг с другом, одновременно
торгуясь с продавцом.
- Хур-ма! Пах, пах, пах, вот ханская хурма! - ревет над ухом третий.
- Аб-хордам (холодная вода)!
Надрываются продавцы воды, размешивая пальцами кусочки льда, плавающие
в сосудах.
- Райская еда - кябаб!..
- Во-от купите люля-кебаб! - поет сидящий на корточках человек. Около
него жаровня, на угольях жарятся нанизанные на вертела кусочки мяса и
помидоров. Сок стекает прямо на дымящиеся уголья. Ароматный запах жареного
разливается в воздухе. Вокруг стоят, облизываясь, голодные бедняки. Двое
мальчишек, засунув в рот пальцы, глотая слюну, смотрят, как ловкие руки
продавца заворачивают дымящееся сочное мясо в тонкий лаваш.
- Только десять шай за порцию! Только десять шай! - поет кябабщик. Сам
бы ел, да денег надо! - кричит волосатый продавец в грязном балахоне,
похлопывая по кадке со льдом, в котором лежит его "султанский товар".
По базару, окруженные зеваками, медленно проходят два бородатых
крестьянина. В руках - длинные однозарядные ружья, старинные "пибоди",
стреляющие пулей весом чуть ли не в фунт. Это - охотники, жители
Мазандеранских лесов. Впереди них плетется фигура, покрытая огромной
пятнистой шкурой и увенчанная страшной головой тигра с оскаленной пастью.
При ближайшем рассмотрении под шкурой тигра можно увидеть человека, изредка
высовывающего наружу свое лицо.
Это - крестьяне, выследившие и убившие огромного зверя, который наводил
панику на людей и скот в их районе.
Один из идущих впереди охотников останавливается, принимает
воинственную позу и, потрясая ружьем, вдруг начинает кричать диким голосом:
- Правоверные! Люди!.. Сюда, сюда, скорее! Смотрите, смотрите!..
На его вопль сбегаются любопытные. Образуется большой и тесный круг.
Вращая белками глаз, охотник неистово кричит:
- Вот он, страшный зверь, пожравший сто и еще семьдесят коров и ослов в
нашем районе!..
Слушатели испуганно ахают и галдят...
- ...Вот тот кровопивец, который разорвал десять бедных мусульман,
мирно живших в Мазандеране. Он не щадил никого... - высоким фальцетом кричит
охотник. Ему вторит другой, в свою очередь потрясая допотопным оружием:
- Этот кровожадный зверь не пощадил даже самого муллу, не говоря уже о
простых людях, которых он глотал просто, как пилюли...
Зеваки вздрагивают и жмурятся. Кое-кто в толпе улыбается.
- ...Он рвал их на части, он терзал их, как злой дух, он мучил и тащил
из них душу... - скороговоркой муками погибших устрашает слушателей
рассказчик.
При этих словах облаченный в пятнистую шкуру полутигр, получеловек
внезапно рычит, прыгает, беснуется, скачет и извивается, иллюстрируя этим
поведение кровожадного зверя.
Кто-то в страхе взвизгивает, некоторые смеются, большинство же в
полуиспуге, как зачарованные, сочувственно слушают удалого враля.
- Но мы, трое храбрецов, охотники со стальными мускулами и крепким
сердцем, бросились на помощь правоверным... Три дня мы стерегли зверя, два
дня следовали за ним, целый день бились бесстрашно с ним... и вот свирепый
зверь убит нами, - кланяясь толпе, смиренно заканчивает рассказчик.
Второй охотник неожиданно вступает в дело.
- Взгляните, правоверные, на это чудовище, на его страшные ногти, на
его острые зубы, на его кровавые глаза и подумайте, что стало бы с вами,
если бы он встретил вас!
Все потрясенные молчат.
- А теперь возблагодарите аллаха за то, что он спас вас от неминуемой
смерти и платите, что сможете, храбрецам.
Деньги сыплют в шапку первого охотника-краснобая, но он, видимо,
недовольный сбором, укоризненно кричит:
- Не скупитесь во имя Алия! Суньте руки в карманы и бросьте сюда первую
попавшуюся монету. Каждому, кто бросит, воздастся в сто раз больше.
- Не продадите ли вы ваш трофей, уважаемые господа? - раздается вдруг
грудной женский голос, и, раздвигая толпу, выходит хорошо одетая дама,
сопровождаемая лейтенантом.
- Да, да! Я к вам обращаюсь, доблестные нимвроды, - продолжает она,
показывая на удивленно смотревших охотников. - Я хочу... ку-пить у вас шкуру
этого ве-ли-колепного зверя, - раздельно говорит она, указывая пальцем в
длинной шелковой перчатке то на пышный мех тигра, то на себя.
- Ин чи гофт?.. Чи михаит ханум?* - удивленно переглядываясь,
спрашивают владельцы шкуры. Часть толпы зашумела, загалдела, замахала,
догадываясь о предложении дамы, но дело от этого не идет дальше, так как
никто из присутствующих, видимо, не знает английского языка.
______________
* Что она говорит?.. Что хочет госпожа?
- Как, однако, это скучно, Генри, жить в стране, языка которой не
знаешь... - устало говорит дама, - да есть ли вообще здесь хоть один, кто
мог бы помочь мне купить у азиатов эту чудную шкуру? - обводя глазами толпу,
продолжает она. - Ах вот, русский офицер! Хотя ни вы, ни я не знаем русского
языка, но, быть может, он в состоянии.
- Вряд ли, - лениво говорит лейтенант, похлопывая стеком по ноге.
- Я говорю по-английски, сударыня, и немного знаю персидский язык, поднося
руку к козырьку фуражки, сказал я. - Если позволите, переведу ваше
желание.
- О, прошу вас, прошу! Извините, что, не будучи знакомой, обращаюсь к
вам с просьбой, но в этой стране азиатов европейские условности излишни. Я Эвелина
Барк, журналистка, а это - сэр Генри Марккрайт, лейтенант воздушного
флота... - она смолкает, выжидательно глядя на меня.
В свою очередь представляюсь и я, раскланиваясь с офицером и его дамой.
- А теперь прошу вас, полковник, передайте этим господам, что я хочу
купить у них шкуру, она очень подойдет к коврам моей гостиной.
Я перевожу озадаченно слушающим меня охотникам. Продажа шкуры,
по-видимому, не входит в их планы, помолчав, они вполголоса советуются между
собой о цене. Добровольные помощники из толпы громко подают голоса:
- Бери побольше, не жалей этих иностранцев...
- У них риалы мешками лежат... - просовывая голову между спорящими
охотниками, шепчет один из толпы.
- Проси двести туманов, - возбужденно кричит второй.
- Триста! Разве за двести найдешь такую! - убежденно говорит какой-то
зевака и, восхищенно чмокая губами, гладит шкуру зверя.
- О чем они так галдят? - спрашивает англичанка.
- Боятся продешевить, никак не найдут сходную цену.
- Пятьдесят туманов, - вдруг неуверенно говорит старший из охотников и
вопросительно смотрит на меня.
Я перевожу его слова.
- Только-то? Да у нас за такую сумму я бы не купила шкурки порядочной
кошки, - смеется дама и, вынув из перламутрового кошелька деньги, отдает
ошалевшему от удивления, приготовившемуся к долгому спору и торговле
охотнику.
- Ах, пах-пах! - с сожалением качает головой один из советчиков. - Ай,
дурная голова, чего спешил! Говорил тебе, проси триста... Ищи теперь второй
раз такого счастья...
Солдат, провожавший даму, перебрасывает через плечо тяжелую шкуру тигра
с оскаленной мордой и под смех и улюлюканье толпы несет ее к выходу, где на
площади ждет даму ее экипаж.
- Вы позволите, полковник, еще немного воспользоваться вашей
любезностью? Здесь, на Востоке, европейцы должны помогать друг другу.
- Я к вашим услугам, мадам, - говорю я, к своему удивлению не видя
возле себя Сеоева.
Голос у женщины приятный, грудной и, кажется, тот самый, который так
недавно я слышал в Баку и затем на палубе нашего парохода. Я не ошибаюсь, я
мог бы отличить его из тысячи других женских голосов. Мы идем мимо
торговцев, истошными криками расхваливающих свой товар.
- Хурма! Ах, пах-пах!.. Вот хурма, так хурма! Сам английский шах не
сдал такой... Да я ему, неверной собаке, ни за какие деньги и не отдам ее, а
вам, правоверные, только за два шая, только за два шая!.. - размахивая
руками, кричит торговец фруктами.
- Какая забавная фигура, - указывая на продавца хурмы, говорит дама. Переведите,
пожалуйста, что он говорит.
Я слегка замялся, желая смягчить фразу, так красочно сказанную иранцем.
- Не стесняйтесь. На Востоке я научилась слышать самые разнообразные
выражения, - заметя мое смущение, говорит спутница. - Все это забавно и
интересно. Я, правда, и раньше бывала в Багдаде и Бомбее, но здесь впервые,
и этот Восток очень отличается от Месопотамии и Индии, - внимательно
разглядывая ряды, рассказывает дама. - Ведь сюда я приехала не через Багдад
или Мохаммеру, а из... - она смеется, - Баку. Да, да, из вашей страны. Я
была больше десяти дней в Москве и уж оттуда выехала в Тегеран.
Я не ошибся, это была она. Ее простые правдивые слова несколько
успокоили меня.
Журналистка очень красива, ей, наверно, не больше 32 - 33 лет. Она
белокура, чуточку полна, на щеке крохотная, изящная родинка. Кожа ее белая,
оттененная золотистой копной волос.
Лейтенант молчалив, учтив и скучен, во всяком случае, кроме двух-трех
банальных фраз, он не сказал ничего.
- Так переведите, пожалуйста, что он говорит, - просит дама.
Я перевожу. Она звонко смеется, а ее молчаливый спутник воинственно
поводит глазами в сторону продолжающего расхваливать свой товар продавца.
- Я немедленно же запишу эту превосходную фразу, - смеясь говорит дама
и, достав маленькую записную книжку, что-то пишет, потом небрежно кладет
книжку в боковой карманчик своего тонкого шелкового плаща-накидки.
Мы с трудом выбираемся к одному из выходов на площадь. Здесь дама и ее
кавалер благодарят меня, прощаясь со мной. В стороне, у фонтана, стоит
небольшой автомобиль. При виде моих спутников шофер дает сигнал и медленно
едет навстречу.
- Еще раз благодарю вас, сэр, и уверена, что встретимся вскоре, ведь
Тегеран невелик, а европейцев в нем не так уж много. Во всяком случае в
четверг от трех до четырех часов дня я дома и буду рада видеть вас у себя, и
она протягивает мне маленькую изящную визитную карточку с приписанным ниже
от руки адресом.
Мои неожиданные знакомые уехали. Я иду обратно к базару. Неожиданное
исчезновение Сеоева удивляет меня. Всегда такой точный и исполнительный, он
непонятно как затерялся в толпе именно в тот момент, когда был особенно
нужен мне.
Я снова вхожу в крытый рынок. Ко мне, запыхавшись, подбегает с
радостными, сияющими глазами иранец. Он низко кланяется и, вытаскивая из-под
полы своего аба изящную с золотым обрезом и перламутровым тиснением
маленькую записную книжку, говорит:
- Саиб серхенг (господин полковник). По милости аллаха я нашел
утерянную ханум вещь и поспешил за вами. Другие люди спрятали бы находку, но
я, ага, честный человек и как можно скорее побежал искать вас. - Он
улыбается жалкой, просящей улыбкой.
Я беру книжку и, достав пять риалов, отдаю их иранцу.
- Да не уменьшится тень ваша на земле, дорогой саиб, раб ваш всегда
будет помнить о щедрости господина, - витиевато, старинной фразой отвечает
бедняк и, еще раз поклонившись, исчезает в толпе ротозеев, окруживших и
слушающих нас.
Спрятав находку в карман, я иду дальше, и в ту же секунду вижу Сеоева,
энергично шагающего навстречу. Великан продирается сквозь толпу пешеходов,
словно по дремучему кустарнику. Люди отодвигаются, сторонятся и отступают,
пропуская сержанта.
- Куда вы исчезли, Сеоев, я прямо не пойму, как это случилось? спрашиваю
я.
- Надо было, товарищ полковник, - оглядывая прохожих, вполголоса
говорит он. - Пойдемте к выходу, мне надо поговорить с вами.
По его тону, быстрым наблюдающим взглядам и строгому, деловому тону
голоса я понимаю, что сержант чем-то взволнован.
Первым попавшим переулком мы выходим из-под сводов базара на воздух.
Сеоев оглядывается и потом тихо говорит:
- Товарищ полковник, вы знали раньше эту женщину, которая заговорила с
вами?
- Нет, а что?
- Почему она обратилась к вам по-английски? О чем она просила вас? все
тем же тоном продолжает сержант.
- Она хотела купить тигровую шкуру у охотников и, не зная персидского
языка, случайно обратилась ко мне.
- "Случайно", - повторяет Сеоев. - Товарищ полковник, она лучше меня
знает по-фарсидски, и, кроме того, она говорит по-русски не хуже вас.
- Как... и по-русски?
- Точно! Я ее встречал еще три года назад в Багдаде и Мохаммере, а в
Тегеране она жила несколько месяцев перед самой войной с немцами. Я ведь
работал здесь шофером и отлично знаю всех европейцев, проживавших подолгу в
Иране, особенно же красивых женщин...
- Почему особенно?
- Шоферы, товарищ полковник, народ общительный и любопытный. Мы всегда
знаем о тех или иных сплетнях, семейных делах, тайнах любого тегеранского
купца, вельможи или европейца больше, чем знает он сам, и уж, конечно,
больше, чем тегеранская полиция.
- Ну, и что же вы можете сказать об этой даме?
- Пока только то, что она великолепно говорит по-русски. Я потому и
спрятался, как только увидел, что она подошла к вам.
- Так вот что, товарищ Сеоев, мы сейчас отправимся домой разными
путями. Я поеду на фаэтоне, а вы возвращайтесь немедленно, и мы дома как
следует обсудим это открытие.
Сеоев кивнул головой и, отстав от меня, затерялся в шумной толпе. Наняв
первого попавшегося "дрожке", я вернулся домой.
Не заходя к генералу, я занялся ознакомлением с так неожиданно попавшей
в мои руки записной книжкой.
Обронила ли она ее случайно или все подстроено нарочно? Но для чего?
Для того, чтобы я обязательно явился к ней в четверг, привезя эту книжку?
В то же самое время, если Сеоев не ошибается, то эта дама уже не раз
бывала в Иране, знает персидский язык и, конечно, не нуждалась в моем
посредничестве.
Дальше - она говорит по-русски. Тогда зачем она дважды разыграла
комедию со мной, и случаен ли приезд вместе с нами на "Тургеневе"?
Это была красивая изящная книжка с вложенным в нее крохотным
карандашиком, отделанным слоновой костью. От книжки исходил запах пудры и
дорогих французских духов. Я открыл ее и... остолбенел.
На первой странице тонким женским почерко
...Закладка в соц.сетях
