Жанр: Электронное издание
Conand10
... - Что здесь такого? Мы танцуем. Его зовут Йоган, - она улыбнулась партнеру, - он немец и ничего не понимает порусски.
- Ах, немец! - Я посмотрел на ухмылявшегося Йогана. - Так пусть и танцует со своими фрау. И руки не распускает.
- Жора, он ни при чем. Я же тебе говорила: давай расслабляться вместе. Потанцевали бы...
Не слушая Галку, я зло уставился на немца. Тот откровенно надо мной издевался, оскалившись в беззвучном смехе. Я
размахнулся и... очутился на полу. От удара Йогана шумело в голове. Я потряс ею и встал на карачки. До ушей донесся чейто
громкий смех.
Собравшись с силами, я вскочил и бросился на немца. Не помню, кажется, я достал его правой, но от сильного удара
вновь повалился на пол.
- Йоган, стоп! Хватит! Не бей его! - закричала Галина, помогая мне встать на ноги.
- Зер гут, майн либен фрау! Аллее! Нокдаун! - голосом рефери констатировал свою победу немец, потирая ушибленную о
мою скулу руку. Он поклонился Галине, посмотрел на меня и похлопал по плечу:
- Фройндшафт, геноссе?
Какая к чертям дружба! На боксера нарвался... Шатаясь, я направился к выходу.
Жена, бросив обиженный взгляд на Йогана, пошла со мной, поддерживая за предплечье.
В голове у меня все кружилось...
Все-таки море - это великий целитель!
Утром, поплавав вволю и повалявшись на пляже, я быстро пришел в себя. Было только обидно, что какой-то фриц уделал
меня двумя ударами. Меня, когда-то крутого опера, не раз задерживавшего вооруженных бандитов. А может, уже годы
берут свое?
...Гусарова я узнал сразу. Он сидел в таверне, примыкавшей к отелю "Странджа", за столиком и мирно беседовал с Лехой
и его корешом. На столике стояли маленькие чашечки с кофе и бутылка, наверное, с минералкой. Я подкрался поближе и
спрятался за кустом. До моих ушей доносились отдельные слова: "братва гарантирует", "в Питере тебя никто не тронет",
"Удаленький не жилец"... Естественно, все вперемешку с матом. Похоже, что посланники Лома уговаривают Гусарова
вернуться. Конкуренты хреновы!
Внезапно разговор перестал быть мирным. "Ах ты, сука!" - заорал Леха, вскочив со стула и схватив Гусарова за
футболку.
Гусар среагировал мгновенно. Ногой отбросив стул, он отработанным движением завернул руку бандита за спину и
двинул ему коленом в пах. Леха закричал от боли, согнулся и стал заваливаться. Увернуться от удара ногой другого бандита
Гусаров не успел...
Я бросился к бандиту, с размаху ломанул его сзади правой ногой между ягодиц и тут же добавил ребром ладони по шее.
Бандит упал, зацепив столик. На пол рядом с ним покатились чашки с блюдцами; бутылку я успел схватить за горлышко.
"Может, Леху отоварить?" - мелькнуло в голове, но я передумал и швырнул бутылку в кусты.
Угловым зрением увидел двух официантов, наблюдавших за нами. "Бежим, пока нет полиции!" - крикнул я Гусарову,
помогая ему подняться. Мы помчались вниз по ступенькам к морю. На бегу я заметил, как у причала какой-то мужик
возится с моторной лодкой. "Давай туда!" - махнул я рукой в сторону причала, припоминая, сколько левов в моем кошельке.
Через четверть часа мы затерялись среди отдыхающих на другом краю Солнечного Берега...
- Владимир Федорович, я все понимаю: не хочется вам в Питер, да? Нет у нас пока закона о защите свидетелей и
потерпевших. - Гусаров меня не перебивал. - Но ведь без вас, главного свидетеля, дело Удаленького развалится. И выйдет
Андрей Анатольевич на свободу. Как думаете, не захочет ли он с вами поговорить? - Я замолчал и внимательно глянул на
собеседника.
- Георгий Михайлович, тьфу, можно просто Жора? Мы же не в эфэсбэшной конторе. - Гусаров выудил из пачки
"Виктории" сигарету, глубоко затянулся. - Слабый табачок, однако. Какой ты, на хуй, журналист? Ты же из органов. Я
вашего брата за версту чую!
- Врать не буду, Володя. Был опером, даже начальником угрозыска был в районе.
Но здесь - по заданию "Золотой пули". Может, слышал про такое Агентство Андрея Обнорского?
- Нет. Мне до лампочки ваше Агентство. Ты приехал меня уговорить вернуться?
Ни хрена не получится. Я выжил в Афгане не для того, чтобы меня грохнули отморозки Удаленького. Не дождутся,
уроды! - И Гусаров выдал матерную тираду.
- Они тебя и здесь достанут, Федорыч.
Вот, люди Лома уже нашли... А там - РУБОП все-таки, Журавлев Игорь со своими парнями. Он, кстати, уже начальник
отдела, майор. Защита ненадежней будет...
Вернуться в Питер Гусаров отказался наотрез. Деньги, мол, есть, ежели что - махнет из Болгарии еще куда-нибудь
подальше.
Я уговорил Гусара поселиться временно в нашем отеле - место безопасное, потому как незасвеченное. Паспорт, к
счастью, был у него с собой, вместе с солидной пачкой долларов и болгарских левов. Проблему с номером для него в отеле
"Среден" решили быстро.
...Усатый болгарин-полицейский почесал затылок и вручил мне ответ из софийского бюро Интерпола.
- Похож? - спросил он меня, положив рядом ксерокопию паспорта Петрова и ориентировку Интерпола.
- Очень похож. Один и тот же человек, только без усов, и прическа другая, - рассмотрев обе фотографии, констатировал
я.
- И фамилия другая, - добавил болгарин. - Будем разбираться.
Я продолжал разглядывать снимки, а болгарин листал свою записную книжку.
- Если вам интересно, вчера из России прибыл адвокат. - Он положил передо мной открытую записную книжку. - Вот,
читайте...
"Печерникова Валентина Андреевна, - вслух прочитал я запись, - сотовый телефон номер..." Все, как говорится,
срослось. Бывший судья Печерникова - один из адвокатов, защищающих Удальцова и его подельников. Значит, так
называемый "Петров" - из банды Удаленького. То есть они с напарником действительно ликвидировали мужика, думая, что
тот - Гусаров.
...Мои беседы с Гусаровым приобрели затяжной характер. Впрочем, он показался мне неплохим парнем и хорошим
собеседником. Много знал, много видел, но про Афган рассказывать не желал ничего. Вообще, в этом человеке было много
всякого намешано. И хорошего, и плохого. Наверное, как у всех нас.
- Послушай, Володя, ты же наш человек, - настойчиво продолжал я "капать ему на мозги". - Представь себе, что
Удаленького отпустят. Он тут же сколотит новую банду, и все вернется на круги своя: избиения, трупы, отрезанные
пальцы... Ведь ты же сам говорил, что у него "крыша съехала", что он уже не сможет никогда остановиться.
- Да, жаден Удальцов до одури. - Гусаров вздохнул. - Патологически жаден. И весь его "комсомольский коллектив" такой
же.
Старые куртки снимали с несчастных, ботинки рваные... Конечно, не остановится. У него самый любимый фильм -
"Однажды в Америке". Ну и все, что про японскую мафию.
- Вот я и говорю: надо этого "комсомольца" упаковать. Может, он станет наконец одним из тех немногих, кого реально
посадят за организацию банды. Ты, конечно, в курсе, что большинство бандитских уголовных дел рассыпаются в судах.
Никак нельзя допустить, чтобы Удаленький вышел. Он потом над слабостью твоей, Володя, смеяться будет. Ты же сильный
мужик!
- Ладно тебе, Жора. Не агитируй меня за Советскую власть. Да и власть нынче больше бандитская... - Я видел по глазам
Гусарова, как трудно ему принять окончательное решение. - Куда ни кинь - везде клин.
Весь день мы просидели в номере, не показываясь, - нас могли выследить. Нас - потому что Леха, кажется, меня
запомнил.
Все мои аргументы были исчерпаны. Ситуация зашла в тупик. Надо было что-то предпринимать. Но что?
Вечером Гусаров вдруг предложил мне сразиться в бильярд. И я уловил ход его мысли: игра - это вроде как не ты
решаешь, а за тебя судьба решает... Как кость выпадет: шестерка или единица. В бильярде, правда, необходимо мастерство
ударов. Но все равно - игра.
- Так что, Зудинцев, договорились? - Гусаров брусочком мела потер кончик кия и тыльную сторону ладони. - Если
выигрываешь ты, я лечу в Питер. И будь, что будет. Если я - извини. Полетишь без меня!
- Согласен, Володя. - Я взял другой кий, провел рукой по его лакированной поверхности. - Сто лет не играл в бильярд.
Попробую. Даешь слово офицера, что будешь в суде? А, Гусаров?
- Слово офицера! Кто разбивает? Бросай монетку!
Разбивать пирамиду выпало мне. Начало партии было удачным - сразу два шара залетели в лузы. Потом я "киксанул", но
подставки, к счастью, не сделал. Гусаров точными ударами забил в лузы двух "свояков" подряд, потом промазал... Играли
осторожно и долго. Никому из нас проигрывать не хотелось.
- Повезло тебе, Жора. - Гусаров отложил кий и посмотрел на ровный ряд шаров на моей полочке. - Перевес в один шар.
Придется теперь схлестнуться с бывшим друганом Удальцовым. Конечно, эта сволочь должна сидеть...
- Ладно, Гусар, не переживай. Давай по рюмочке ракии. Очень мне штука эта болгарская понравилась. Вроде грузинской
чачи. Пошли, угощаю...
И, плюнув на бандитов Лома и Удаленького, рыскавших по Солнечному Берегу в поисках Гусарова, мы затарились
болгарской виноградной ракией и снова поднялись в номер. Галка поначалу скромничала, а потом присоединилась к нам.
Все-таки хорошо иногда, когда у тебя жена - опер!
Пару раз посылали ее в ресторан за добавкой. От ракии перешли к мастике, слегка разбавляя эту анисовую водку водой
из-под крана. "Капли датского короля" свалили Гусарова с ног. Я тоже был хорош. Сидел возле него и тормошил: "Гусар,
проснись! Давай же! На посошок!"
Гусаров рухнул на диван и захрапел. А я долго рылся в своей сумке, отмахиваясь от жены, пытавшейся меня раздевать.
Наконец нашел, что искал - наручники. Пристегнув свою руку к руке Гусарова, я улегся рядышком и погрузился в сон. Мне
снилось Черное море...
ДЕЛО О КРУЖЕВНОМ ВОРОТНИЧКЕ
Рассказывает Валентина Горностаева
"Горностаева Валентина Ивановна, 30 лет. Работала в репортерском отделе и отделе расследований. В настоящее
время - сотрудница архивно-аналитического отдела. Незамужем. Проживает с матерью, сестрой студенткой
медицинского института и племянницей. Обладает неуживчивым характером. Эмоционально не уравновешена, склонна к
непредсказуемым поступкам. Язвительна, но в глубине души романтична, хотя эту романтичность часто прячет за
нарочитой грубостью. Периодически вокруг Горностаевой возникают слухи о ее нетрадиционной сексуальной
ориентации, которые ничем не подтверждаются".
Из служебной характеристики
Лето обрушилось на город небывалой жарой. Под вечер обычно начинались грозы. Они грохотали с такой силой, что
казалось - еще немного, и обязательно наступит конец света. Но утром снова вылезало солнце, и от духоты некуда было
деться.
Я шла на работу и с грустью думала, что к перемене климата в Петербурге следовало уже привыкнуть, но мой организм
упорно сопротивлялся глобальному потеплению, каждая его клеточка молила о прохладе. Больше всего на свете мне
хотелось в отпуск. Но из-за того, что Агеева, которая решила сделать золотое армирование, никак не могла определиться с
днем операции, сроки моего отпуска все время переносились. Сегодня было уже 10 августа, а я по-прежнему находилась в
подвешенном состоянии, и это более всего выводило меня из равновесия. Я проклинала Завгороднюю, которая надоумила
Марину Борисовну сделать армирование, Агееву, непременно желающую выглядеть моложе своей дочери, а заодно и тот
день, когда впервые переступила порог "Золотой пули".
В последнее время со мной определенно что-то происходило. Не радовали даже отношения со Скрипкой, которые после
истории с дуэлью вновь стали прежними и даже лучше. Несколько раз Алексей являлся в Агентство с цветами, чего за ним
раньше никогда не водилось. Но странное дело: чем нежнее и внимательнее становился он, тем безразличнее делалась я,
словно где-то внутри сломалась маленькая пружинка, и все происходящее воспринималось теперь в искаженном виде. Моя
сестра Сашка называла это кризисом тридцатилетнего возраста. Возможно, она была права, хотя мне такое объяснение
напоминало медицинский диагноз и потому казалось обидным. "Нет, мне срочно нужно в отпуск!" - подумала я, подходя к
дверям Агентства.
На часах было 15 минут одиннадцатого.
Я просунула голову в кабинет Спозаранника, чтобы доложить ему таким образом о своем появлении на работе. Глеб,
который после очередной реструктуризации именовался куратором архивно-аналитического отдела, посмотрел на меня так,
словно я опоздала по крайней мере на два часа.
- Валентина Ивановна! - строго произнес он. - Вам давно надлежит заниматься мониторингами. Помните, что шестьдесят
страниц в день - это норма, которую вы можете позволить себе только перевыполнить.
- Уже иду, - буркнула я.
Агеева стояла перед зеркалом и сокрушенно разглядывала себя.
- Нет, с таким лицом невозможно жить, - говорила она.
Реагировать на это замечание не имело смысла, поэтому я включила компьютер и разложила перед собой ворох газет,
который предстояло завести в ненавистный мониторинг. С некоторых пор наши отношения с Мариной Борисовной
перестали быть доверительными и дружескими. Я не могла простить ей историю со Скрипкой. Впрочем, Агеева вела себя
так, будто ничего не произошло.
- Представляешь, Валентина, когда в мое тело вживят золотые нити, оно станет молодым и упругим, а лицо обретет
прежнюю привлекательность. Светлана говорила...
Продолжение этого монолога я постаралась не слышать, злорадно подумав о том, что Скрипка все же вернулся ко мне. В
течение некоторого времени в нашей комнате было слышно только щелканье клавиш компьютера, потом Агеева подняла
голову от монитора и сказала:
- Я звонила в клинику. Лазарь Моисеевич записал меня на третье сентября.
- Так, значит, с понедельника я могу пойти в отпуск? - обрадовалась я.
Очевидно, Марина Борисовна ожидала от меня другой реакции, но я уже лихорадочно писала заявление: "Прошу
предоставить очередной отпуск с 13 августа по 3 сентября..."
Просить больше не стоило и пытаться - получить четыре недели сразу в "Золотой пуле" удавалось лишь Спозараннику,
да и то не всегда. К концу дня я узнала, что Обнорский подписал мое заявление только на две недели - не иначе, как это
были происки Глеба.
Но это уже не могло испортить мне настроения. "Все к лучшему, - думала я. - Оставшиеся дни можно будет взять зимой,
поеду на Рождество в Париж или еще куда-нибудь".
С особой торжественностью заявив Спозараннику, что убываю в очередной отпуск, я распрощалась со всеми, кроме
Скрипки, который еще вчера уехал добывать для Агентства импортную сантехнику и должен был вернуться не раньше
субботы.
Домой я летела как на крыльях, радуясь тому, что сегодня пятница и впереди у меня целых две недели отдыха. Сейчас я
любила всех: Светку Завгороднюю, Агееву, Скрипку и особенно Лазаря Моисеевича Гольцикера, который назначил день
операции на 3 сентября, а не на середину августа. У метро я купила банку малины и бутылку пива. Сочетание продуктов
довольно странное, но упрекать меня в этом было некому, потому что домашние мои находились в отъезде.
Сашка каким-то чудом умудрилась выиграть путевку в университетском профкоме и укатила на месяц в Крым, а мать с
племянницей уже месяц пили парное молоко в Новгородской области. В квартире царил полнейший кавардак, но, по моему
глубокому убеждению, начинать отпуск с генеральной уборки глупо. Поэтому я включила видеомагнитофон, поставила
кассету со "Служебным романом" и, усевшись в кресло с малиной и пивом, стала размышлять о том, как распорядиться
долгожданной свободой.
О том, чтобы остаться в городе, не могло быть и речи. Хотелось к морю, но в таком случае следовало заранее
позаботиться либо о путевке, либо о билете на юг, а в железнодорожных кассах творится сейчас нечто невообразимое. Так
ничего и не придумав, я легла спать.
На следующий день я уехала в Репино.
Весь день провалявшись на пляже, окончательно одурев от солнца и от запаха тины, зеленым ковром устилавшей кромку
берега, я решила не возвращаться в город и отправилась в ближайший цансионат. Взятых с собою пяти тысяч хватило на
оплату пятидневного пребывания здесь. Ужин не входил в оплаченную путевку, поэтому, выпив кофе в баре, где толклись
отдыхающие, я отправилась в номер. Он был крошечный, но вполне уютный. С наслаждением приняв душ, я улеглась
поверх девственно чистой постели и стала листать забытый прежними постояльцами журнал со странным названием
"Энотека". Как выяснилось, это непонятное слово означало собрание вин, само собой разумеется не каких-нибудь там
плебейских, а очень дорогих и изысканных.
Ознакомившись с тем, что едят и пьют в элитных ресторанах, я решила позвонить Скрипке.
- Привет, Горностаева! Ты куда пропала? - спросил Алексей. - Я тебе целый день звонил.
Отметив про себя этот отрадный факт, я сказала ему, что пребываю в пятизвездном отеле на берегу Средиземного моря.
- Ну и как тебе там? - поинтересовался Скрипка.
- Прекрасно. На ужин подавали фуа гра и белое "Шардонне".
- Фуа что? - не понял он.
- Ты исключительно дремучий тип! - возмутилась я. - Фуа фа - это жареная гусиная печенка под соком из свежих лесных
ягод.
- Ясно, - сказал Алексей. - Я, пожалуй, навещу тебя в этом райском уголке, если ты скажешь мне, где он находится.
- Так и быть, - засмеялась я и сообщила ему название пансионата.
Утром меня разбудил легкий шум дождя.
Я вышла на лоджию. Небо было пасмурным.
Внизу, накрывшись зонтами и куртками, тянулись к столовой отдыхающие. "Вот и кончилось лето", - подумала я,
спускаясь к завтраку и досадуя, что не догадалась взять зонтик.
Около столовой на скамейке-качелях сидела женщина. Она проводила меня взглядом-улыбкой, и лицо ее показалось мне
знакомым. Я тщетно пыталась вспомнить, где я могла ее видеть, но, кроме того, что она, возможно, была одной из
посетительниц, которых принимала в "Золотой пуле" Агеева, мне ничего не приходило в голову.
Завтрак был скучным. Вместо фуа фа подали кусочек зеленоватого омлета, две лопнувшие сосиски и чай с привкусом
питьевой соды (Агеева рассказывала, что когда они в период расцвета стройотрядовского движения ездили проводниками
на поездах дальнего следования, то, экономя на пассажирах, добавляли в чай соду - от этого заварка становилась темной,
насыщенной).
Соседи за столом тоже попались скучные.
Ребенок, младший член молодой супружеской семьи, капризничал и плевался омлетом. Два молодых парня были
мрачными и прыщавыми. Интересно, вот Завгородняя в такой хилой компашке нашла бы себе объект для внимания?
К счастью, небо прояснилась, и я собралась загорать. Выходя из корпуса, снова увидела женщину, которую встретила
утром. Она сидела на поваленном стволе сосны и, заметив меня, чуть кивнула головой. Я ничего не понимала, потому что
готова была поклясться себе, что никогда прежде не видела эту женщину. И все же она откуда-то меня знала.
Женщина отложила в сторону сумку с рукоделием: тонким крючком она вязала какое-то воздушное бежевое кружево.
- Здравствуйте! снова улыбнулась она. - Вы меня не узнаете? Помните Александро-Невскую лавру, очередь к мощам
Пантелеймона-целителя?
И тут я наконец вспомнила. Ну конечно, это была та самая женщина с маленькой складной скамеечкой, которая помогла
мне тогда отыскать свое место в очереди. Очередь двигалась крайне медленно, и люди в ней постоянно менялись.
Отлучившись на некоторое время, чтобы перекусить и позвонить своим, я уже не узнавала никого, кто стоял рядом, и
совсем было отчаялась, когда услышала голос: "Вы стояли вот здесь".
Отправляясь в тот день в Лавру, я не надеялась на какое-то конкретное чудо. Это была совсем другая потребность,
которая не имела ничего общего с просьбами. Я вспомнила миг, ради которого мы 14 часов стояли в очереди. На секунду,
не более, ты прикасаешься к драгоценной реликвии, и мощная волна вздымает тебя вверх, а сердце мгновенно заполняется
радостью.
- Вам помогло? - спросила женщина.
Этот вопрос заставил меня смутиться.
- А вам? - спросила я.
- Я просила здоровья, - грустно улыбнулась она и указала на палочку, стоящую рядом со скамейкой. - Да вы садитесь.
Мою собеседницу звали Нина Викторовна. На вид ей было лет 60 или чуть меньше.
Светлый костюм, собранные в узел каштановые волосы, чуть тронутые помадой губы - во всем ее облике не было ничего
запоминающегося. "Интересно, каким чудом она сумела запомнить меня?" - недоумевала я. Нина Викторовна словно
почувствовала мой вопрос.
- Я всю жизнь проработала в школе, поэтому у меня профессиональная память на лица.
- И что вы преподавали? - спросила я, чтобы поддержать разговор.
- Историю.
История никогда не входила в число моих любимых предметов, скорее, напротив - она казалась мне скучным
нагромождением дат.
Но признаться в этом сейчас я не решилась.
- Жизнь человека кажется подчас бессмысленной; отдельные поступки, мысли, слова - все это напоминает спутанную,
изнаночную сторону ковра, узор на котором можно разглядеть только с лицевой стороны. - Нина Викторовна мягко провела
рукой по воздушному кружеву. - Так вот, история всегда была для меня способом увидеть другую сторону вышивки или
кружева, и этому я пыталась учить своих учеников.
- И вам это удалось? - спросила я, жалея о том, что мне в свое время не повезло с учительницей истории.
- Лучше сказать, удавалось, - поправила меня она. - Вы знаете, Валенька, среди моих учеников есть и такие, которыми по
праву можно гордиться.
- Не иначе, как вы учили Владимира Путина, - усмехнулась я.
- Нет, Путина не учила, но начальник Ревизионной палаты Северо-Западного федерального округа Карачаевцев - мой
ученик.
Я хотела было сказать, что Карачаевцев - личность скорее одиозная, чем вызывающая уважение, но, взглянув на
собеседницу, осеклась:
- Как он учился?
- Средне, - сказала она. - Звезд с неба не хватал, особой популярностью у одноклассников не пользовался. Но мне всегда
было обидно за этого мальчика, я чувствовала, что он интереснее, глубже, чем кажется.
- Особенно, когда в качестве полковника КГБ пытал диссидентов, - не удержалась я.
- Не пытал, а допрашивал, - возразила Нина Викторовна. - Ведь нельзя же верить всему, что сегодня пишут в газетах.
Вот, полюбуйтесь, - она извлекла из полиэтиленового пакета свежий номер "Вариации", - сколько гадостей льется на голову
Карачаевцева, а главное - все не правда.
- По-вашему, он правильно сделал, что забрал под свою резиденцию Дворец бракосочетаний?
- Так ведь должен же быть у начрева достойный офис! - изумилась она и, переводя разговор на другую тему, спросила:
- А чем занимаетесь вы?
После всего услышанного я не смогла заставить себя сказать правду и выбрала первое, что пришло мне в голову:
- Я работаю библиографом в Российской национальной библиотеке.
Моя маленькая ложь оказала на Нину Викторовну благотворное действие. Она стала восторгаться возможностью каждый
день находиться в обществе книг, расспрашивала меня о том, как живет бывшая Публичка. Поскольку мне приходилось
бывать в библиотеке достаточно часто, я с полной ответственностью сказала, что там творится полная неразбериха в связи с
переездом в новое здание.
- Да, я читала об этом, - горестно вздохнула Нина Викторовна. - Но вы не расстраивайтесь: профессия библиографа будет
востребована всегда.
Я со страхом стала ожидать новых вопросов, на которые уже вряд ли смогла бы ответить, потому что имела весьма
туманное представление о том, как работают библиографы.
Но, к счастью, стал накрапывать дождь, и наша беседа закончилась.
Случилось так, что мы подружились. Общество старой учительницы было необычайно интересным. Она заново
открывала для меня историю, и я с удивлением убеждалась в том, какой интересной может быть эта наука. Мы часто гуляли
вместе, я провожала ее на процедуры. Нина Викторовна была одинока, и единственным светом в окошке был для нее
любимый племянник, которого после трагической смерти родителей она воспитывала как сына.
- Гене было тогда тринадцать лет, - рассказывала Нина Викторовна. - Я думала, он никогда не оправится после трагедии.
Но Гена всегда был сильным мальчиком, он выстоял. Потом Геннадий окончил университет, работает, правда, не по
специальности, но кому в наше время нужны математики. Сейчас он живет отдельно, сделал неплохую карьеру, у него свое
дело. Но меня не забывает, без его помощи я бы пропала со своей пенсией и болезнями. Вот и путевку сюда тоже он купил.
Я слушала Нину Викторовну очень внимательно, понимая, что племянника она видит нечасто и скучает по живому
общению.
О Василии Карачаевцеве мы больше не говорили, я развлекала ее забавными историями о собственной племяннице,
которая к пяти годам превратилась в домашнего тирана, и расспрашивала учительницу о том, как следует воспитывать
детей. Несмотря на разницу в возрасте, у нас с ней было много общего. Мы любили одни и те же фильмы и книги и
помнили наизусть строки из одних и тех же стихотворений. Единственное, в чем наши мнения не совпадали, было
отношение к современной журналистике, которую Нина Викторовна, мягко выражаясь, не жаловала.
- И знаете за что? - с жаром говорила моя собеседница. - Для журналистов факт важнее истины, а событие - важнее
человека. Все эти так называемые расследования имеют единственную цель - зацепить, шокировать или, на худой конец,
развлечь. Посмотрите, что творится в киосках печати сегодня? Заголовок аршинными буквами на первой полосе: "Целки
умирали на кресте!"
И это - об убийстве в монастыре. По-вашему, это смешно?
- По-моему, это ужасно, - отвечала я. - Но вряд ли на основании этого следует делать вывод обо всей журналистике.
Теперь наставала моя очередь горячиться и отстаивать честь своей профессии. Я доказывала ей, что не следует всех
стричь под одну гребенку, что "желтая" пресса существует во всех цивилизованных странах, потому что каждый должен
иметь право выбора.
- Валя! Успокойтесь, - говорила мне Нина Викторовна. - Что вам до этих писак?
Ведь вы библиограф, а не журналист. - И добавляла:
- Знаете, чем хороша работа учителя? Тем, что в качестве профессиональной задачи здесь ставится необходимость если
не любить, то уважать каждого своего ученика.
Наша беседа
...Закладка в соц.сетях
