Жанр: Электронное издание
Tureck09
... толстый слой пыли. Видно, что хозяин уехал отсюда
спешно, беззаботно, полагая вскоре вернуться. Громадный телевизор со
спутниковой антенной, огромное количество ваз на полочках, дорогой
аквариум - все свидетельствовало о холостяцком достатке. Турецкий подошел к
суперсовременному музыкальному центру. Шторки проигрывателя открывались
сами - стоило поднести к ним руку. Лазерных дисков тут же валялась в
беспорядке целая куча, на любой вкус - классика, попса, рок, барды.
"Любил, видать, изверг на досуге посентиментальничать, поплакать над
хорошей мелодией". Ящики стенки, которая занимала всю гостиную, как и
предполагал Турецкий, были в основном пусты. Так, какие-то цветные
любительские снимки Чиркова в лесу, на морских пляжах - ерунда, не
представляющая интереса. Везде он один, нечетко, общим планом, без ярко
выраженного состояния - сытый, спокойный, закрытый человек. Понятное дело,
ни записных телефонных книжек, ни неосторожных клочков бумаги, ни даже
обычных в каждом доме квитанций по оплате за коммунальные услуги обнаружить
не удалось. Только из лежащего на окне богато иллюстрированного альбома
Третьяковской галереи, который Турецкий пролистал больше по инерции, выпали
две черно-белые глянцевые фотографии. Одна большая, на которой одинаковые
дети сидели в три ряда и в два стояли.
Внизу значилась подпись: "Яхромской детский дом No 12". Среди похожих
детских мордашек Александр с трудом, да и то без стопроцентной уверенности,
выбрал Витю Чиркова. Вспомнилась беседа, записанная Болотовым, со
старенькой воспитательницей детского дома, где вырос мальчишка.
Родственников у Чиркова никогда не было. Бабушка умерла на Урале, с тех пор
Витю и отдали на воспитание государству. За десять лет учебы никто его не
навещал. Правда, женщина рассказала историю, что в самые первые
детдомовские годы приезжала к мальчику однажды супружеская чета с
ребенком - такая чопорная, недоступная - конфет привезли, поинтересовались
условиями и через полчаса уехали. Витя потом долго плакал. Но кто они,
воспитательница, убей бог, не помнила - может, дядя с тетей, может,
знакомые погибших родителей.
Вторая фотография изображала пожилую женщину с малышом на руках.
Старуха не смотрела в объектив, а обращалась к кому-то не попавшему в кадр.
Открытые, светлые глаза ребенка смутно напоминали холодный металлический
блеск взгляда Чиркова. Турецкий внимательно осмотрел снимок. Та сторона
фотографии, куда глядела женщина, была аккуратно отстрижена ножницами.
"Чистая случайность или кто-то убрал ненужный персонаж?" Александр сложил
находки в папку.
На дачу Чиркова он ехал с твердым предчувствием, что именно там стоит
искать нечто важное, - крючок, за который можно зацепиться. На эту мысль
навела его обстановка в квартире Чиркова, ее неуловимый сентиментальный
дух, сочетающийся с бравадой. Предельно осторожный, хитрый, коварный
волчара имел в душе какую-то сквозную рану, слабое место, которое
обязательно должно было сочиться незаметной сукровицей. Снег в обширном
чирковском имении уже почти растаял, обнажая кострище с мангалом для
шашлыков и кучу мусора, которую, по-видимому, не убирали, дожидаясь таяния.
В отличие от квартиры в загородном доме обстановка была скромной, с
обветшалыми массивными шкафами, резными пуфиками и столиками, тоже не
первой свежести. Казалось, ожидания обманули Турецкого - здесь не только
все дышало первобытной пустотой, отсутствием какого-либо клочка бумаги, но
даже не красовались такие любимые хозяином вазы. Вещей было мало - две-три
рубашки, бритвенные принадлежности да пухлый, едва втиснутый на короткую
книжную полку том "Птицы и рыбы".
Турецкий пошлялся по просторному двухэтажному дому, вяло отмечая
засохший кактус, картину с видом Италии и засыпанную кормом, невычищенную
клетку для птицы. Обитательница клетки, по-видимому, приказала долго жить.
Рядом валялись ванночки.
"Странно, опять эти ванночки", - подумал Турецкий. Но так,
отстраненно. Мол, бывают же совпадения. В другой раз он за эти совпадения
уцепился бы мертвой хваткой. Но здесь - совсем другой случай. Как
говорится, где бузина и где Киев.
Но стоило ему отвернуться от клетки, как горячая волна нахлынула к
сердцу. Что-то внезапно промелькнуло в его голове, вспышка мгновенного
озарения - узелки разорванного клубка.
И так же мгновенно погасло... Турецкий объяснил это накопившейся
усталостью, беспрерывным напряжением сил. В голову лезли чудовищные,
невероятные картины, как непрошеные сны в навязчивом кошмаре. Но вдруг его
словно пригвоздило к полу. Александр стоял в спальне второго этажа, такой
же пустой и гулкой, как и другие комнаты. Раздольная кровать с двумя
тумбочками по бокам и кресло напоминали гостиничный номер, однако справа за
спинкой кровати притаилась крохотная дверца. Это был не чулан, не выход на
чердак - маленькое отверстие, где помещалась колонка для обогрева дачи.
Сюда в бачок следовало заливать тосол. Согнувшись в три погибели, Турецкий
зажигалкой осветил темный уголок. Скрываясь от посторонних глаз, у желтой
трубы примостилась школьная тетрадка. Это была домашняя бухгалтерия Виктора
Чиркова. Расчеты с домработницей, затраты на электричество, зарплата
дворнику на даче. Но одна запись в разлинеенной строчке хозяйской тетрадки
стоила многих изысканий. Каждый месяц Чирков аккуратно выставлял три буквы
"ЛАС", а напротив них сумму в семь тысяч долларов. Между отсыревшими
страницами нашлось и несколько квитанций, на которых значился счет
переводимой суммы.
Добыча оказалась в общем-то неплохая; во всяком случае, теперь у
Турецкого был план дальнейших следственных мероприятий.
Глава пятьдесят вторая. СТАЯ
Леонид Аркадьевич Сосновский весь год проживал с семьей на даче. В
московскую квартиру наезжал только в случае неотложных дел, да и то
ненадолго, а при первой же возможности бежал из грязного, шумного города на
природу к горячо любимой жене, детям и внукам. Семья у Леонида Аркадьевича
разрасталась, словно ползучий вьюнок по стенке. Три сына обзавелись тремя
эффектными требовательными невестками, и появление внучат стало чуть ли не
ритуальным ежегодным действом в семье Сосновских.
- Какие люди! - Леонид Аркадьевич явно не слишком обрадовался, увидев
у калитки "важняка" из Генпрокуратуры. Сам хозяин, несмотря на прохладную
погоду, расположился в шезлонге на дворе и просматривал какие-то
листочки. - Люблю на природе поработать. Едва весны дождался и сразу на
улицу. Не нам сидеть в душных кабинетах. Вы, я вижу, тоже предпочитаете
путешествовать.
- Не геройствуйте без толку, Леонид Аркадьевич, ваша профессия к
особой подвижности не располагает.
- Ну да, адвокат, как и бухгалтер, в народную молву вошел с
непременным геморроем. Но все же хочется выпасть из обоймы похожих типов.
Как вы считаете, пойдем в дом или поговорим здесь?
- Это как вы считаете, Леонид Аркадьевич, но разговор у нас с вами
долгий, серьезный. Вам, как хозяину, решать, где лучше гостя принимать.
По лицу Сосновского пробежала нервная улыбка, которая быстро исчезла,
стертая усилием воли, зато руки продолжали аккомпанировать внутреннему
волнению и мелко семенили по длинному вертикальному ряду застежки пальто.
- С одной стороны, больно не хочется мне вас в дом вести, Александр
Борисович, к родному очагу, можно сказать. Не буду обманывать, ничего
хорошего от следователей ожидать не приходится.
- Это кому как, Леонид Аркадьевич. А иначе зачем бы нас держали,
денежки платили.
- Хотите сказать, что все в мире относительно, но ведь это не вы
открыли - Эйнштейн. Да и то ученые спорят, не ошибся ли гений. Пожалуй, я
приглашу вас к себе.
Кабинет Сосновского был помпезен. Красное дерево, широкий, неподъемный
стол, чернильница со львами. На стене - портреты уважаемых мыслителей
человечества. Все чинно, благородно, консервативно.
- Вы, я вижу, Леонид Аркадьевич, на века устроились, чтобы музей
вашего имени внукам и правнукам удобнее было организовывать. - Турецкий
осматривал кабинет - и вправду словно попал в какой-то мемориальный
комплекс.
- Вы что-то против имеете? Садитесь же, наконец, рассказывайте, не
тяните душу.
- Вы, Леонид Аркадьевич, человек опытный, сами, наверное, догадались о
цели моего прихода, но не хотите в это поверить.
За дверью раздалось детское хихиканье, несколько пар черных пуговичек
засветились в открытой щелке. Наконец, кто-то самый смелый закричал:
- Деда, а деда!
- Идите, идите, сорванцы. Я занят, - и столько отчаяния прозвенело в
голосе Леонида Аркадьевича, что ребятишки поняли: на сегодня обычная игра
закончена. - Любопытные. Всегда прибегают, если ко мне посетители.
Внуки адвоката несколько расстроили агрессивные планы Турецкого.
Тяжело было пускаться с места в карьер, прижимать человека, на попечении
которого целый выводок детишек.
- Сколько же их у вас?
- Шестеро. Три сына и у каждого по двое. Простая арифметика.
- Сочувствую, но сами понимаете, поступить по-другому не могу. Ясно,
что деньги вам позарез нужны были. Небось вся большая семья на вашей шее
кормится?
- Вся. Сыновья какие-то непутевые получились. По тридцать, а все себя
ищут. Детей плодить - это у них без экспериментов задалось, а вот
зарабатывать - на потом отодвигают.
- Не хотелось мне, Леонид Аркадьевич, разрушать ваше гнездо, но пару
вопросов все же придется задать. Как вы помогли Чиркову бежать? Отвечать
нужно честно, без увиливаний, ибо вам, как адвокату, лучше меня известно,
что чистосердечное признание смягчает наказание. Вы, конечно, знаете -
подозреваемый имеет право не отвечать на вопросы следователя. Но вы
наверняка понимаете, что в такой ситуации нам лучше разобраться лично и
наедине.
Сосновский задумался, его отполированная лысина покрылась испариной,
голова вжалась в плечи, а глаза сделались страдальческими, словно он
смотрел на дурного ребенка, который невольно причиняет огорчение своим
близким.
- По-моему, Александр Борисович, врачу, осознающему собственную
болезнь, умирать не легче, чем невежественному обывателю.
- Тем более. Вы, и только вы, Леонид Аркадьевич, можете помочь
отловить Чиркова. И если вы не самоубийца, то сделаете это.
- А если я буду отрицать?
- Глупо. Мы с вами слишком хорошо знаем друг друга и предмет
разговора. Вы хотите прощупать, что мне известно о ваших связях с Чирковым?
Ну так вот, я играю честно. Известно самое главное - вы получали от него
деньги в течение как минимум трех лет. И суммы не маленькие. И ни за что,
так, за красивые глаза ваших внуков.
- А?.. - Сосновский постоянно менял цвет лица - из белого оно
окрашивалось в малиновый и наоборот. Он зло сопел, изнывал от пота,
казалось, что еще немного - и его хватит апоплексический удар.
- Доказательства вашего участия в побеге у меня имеются. Будьте
уверены. Неужели вы полагаете, что я так наивен - приду к известному на всю
Москву адвокату без достаточных оснований. Если хотите всю подноготную -
квитанции переводов денег на ваш счет. Как, хватит?
- Вполне, - Леонид Аркадьевич сидел как каменный, только пальцы
постукивали по раритетной чернильнице. Адвокат с самого прихода Турецкого
внезапно утерял свою живость, предчувствуя неприятности, но теперь он и
вовсе казался похожим на молитвенного болванчика давно исчезнувшей
религии. - Но что это доказывает? Мало ли адвокатов стоят на зарплате?
- Согласен, это доказывает только, что вы честным ничегонеделаньем
зарабатывали свои семь штук в месяц. Возможно, для суда, тем более с
опытным защитником, этого и недостаточно. А вот для долгого и мучительно
продвигающегося дела с отсидкой в изоляторе временного содержания знакомой
вам Бутырки - вполне. Прокурор меня поддержит. Кто семью это время будет
кормить, Леонид Аркадьевич?
Сосновский молчал мучительно долго.
- Чего вы от меня хотите? - произнес он наконец сакраментальную фразу.
- Я уже сказал: помогите нам изловить Чиркова. Его связи, явки,
знакомства. Где он будет брать деньги, документы? Словом, кто его "крыша".
- Какая глупость! Какая глупость! С какой стати вор-рецидивист будет
делиться со мной самым сокровенным? - Сосновский, по-видимому, хотел
вскочить, по обыкновению, но что-то удержало его в кресле. Время его форы
еще не пришло, он оставался болванчиком. - И где гарантии? Где гарантии,
что вы меня не обманете. Я вам помогу сделать карьеру, а вы меня - под суд!
И что уж совсем смертельно - подставляете меня преступнику.
- Торговаться мы с вами, Леонид Аркадьевич, не будем. Придется вам
положиться на мое честное слово, иного выхода у вас нет. Исходя из вашего
поведения, я и буду решать вашу судьбу. Итак, доля вашего участия в побеге
Чиркова?
- Минимальная, минимальная. Записочки на волю передавал и на словах,
понятное дело. Встречались мы с человеком два раза в неделю в кафе
"Ростикс" на Маяковке. Он такой, среднего роста, лицо землистого оттенка,
глаза маленькие, нос прямой, - Сосновский дал исчерпывающий портрет по всем
правилам сыскной науки. Леонид Аркадьевич очень старался облегчить бремя
вины. - Но вы же понимаете, что это фиктивное лицо, которое не играет
никакой роли. Чирков все время требовал организовать побег. Он просто
одержим был этой идеей. Но в последний момент его кто-то подставил, кому-то
он порядком поднадоел.
- Однако побег все-таки состоялся. Таинственный покровитель нашего
героя переменил свои чувства к подопечному? Почему?
- Ей-богу, не в курсе.
- Постарайтесь, Леонид Аркадьевич, вспомнить, какой последний текст вы
передали от Чиркова? Это очень важно, и прежде всего для вас.
- Да мне и вспоминать нечего. У хорошего адвоката должна быть отличная
память. Это входит в необходимые профессиональные качества. Чирков сильно
нервничал перед побегом, просто сам не свой - с ума сходил. Едва дождался
дня связного и сказал такую фразу: "Помни, ворона выпустил я".
Не понимая смысла этих слов, Турецкий разгадал самое главное - Чирков
угрожал своему покровителю каким-то разоблачением, поэтому шеф и
организовал с такой тщательностью его побег. Теперь не оставалось сомнений,
что патрон рецидивиста - человек высокосидящий, что по походке или по цепям
на шее его не разглядишь, что достать его нелегко, но еще труднее заставить
засыпаться, открыться, показаться миру. На прощание Турецкий отдал
приказание Сосновскому - разузнать, на какие деньги существовал Чирков.
- Сдается мне, что есть у этого прохвоста счет в банке. И счет этот
впрямую связан с его покровителем. Деньги должны вывести на хозяина.
- Как же я этот счет найду? Я не Шерлок Холмс, - захныкал адвокат. Он
уже заискивающе заглядывал в глаза Турецкому, пытаясь отгадать свою будущую
судьбу.
- Ничего, побудете Штирлицем. А еще лучше Матой Хари. Поработаете на
две разведки, такая деятельность сплошь и рядом встречается - и нашим, и
вашим. А то, что у вас нет связей в криминальном мире, говорите, только не
мне. В конце концов, вам есть что терять. - Последние слова Турецкий
произнес, надвинувшись почти вплотную через стол на сидящего адвоката,
подчеркивая судьбоносность момента для этого дома, для детей, которых
сегодня обидели и выставили за дверь дедушкиного кабинета.
"Итак, ворон..." Турецкий неожиданно вспомнил: в показаниях Чиркова
иногда всплывал друг - почти мифическая, бесплотная фигура, на которую
почти никто не обратил должного внимания. "Что скрывается за почти
сказочным содержанием последнего сообщения Чиркова? Какая такая птица
отпущена на волю стараниями арестанта?"
Если и бывают странные, почти мистические совпадения, то именно теперь
они со всей силой овладели Турецким. Сиплый голос на магнитофонной пленке в
такси базлал какую-то тюремную песню: "И стая воронов кружилась над моею
головой..." "Шта... што... ста..." - тарабанило в ухе Александра.
"Стая, стая!.. - что-то мучительно отозвалось в его душе. - Конечно,
нерасшифрованная фраза "черного ящика", последние неясные слова пилота
перед крушением - "огромная ста...". Как же он сразу не догадался?
Обгоревшие трупы птиц на новогорском стадионе. Но при чем тут птицы? Бред
какой-то.
Турецкий высунулся из окна машины, возбужденно глотая весенний воздух.
В Новогорск! Проверить предположение! Разрубить этот гордиев узел с
причинами катастрофы! "Огромная стая..."
И еще! И самое главное! Надо все довести до конца.
Сердце как-то мучительно сжалось от воспоминаний о Савельевой. С ней
тоже надо разобраться. Не могла она убить...
Первым сюрпризом на сибирской земле стал звонок портье в номер
Турецкого:
- Александр Борисович, вы еще спите? Тут дама прорывается к вам.
Говорит, если я не позову вас, она по веревке заберется. Отчаянная девушка.
Выругавшись и проклиная свою чертову работу, Турецкий натянул штаны и
зевнул. После долгого перелета и смещения во времени ему отчаянно хотелось
спать, он только успел прилечь, чтобы хоть часок подремать, но отложить
визит незнакомой дамы ему не позволяло профессиональное чутье.
- Пустите, - Турецкому не больно хотелось встречаться с ночной особой
в номере, однако выхода не было. Ресторан провинциальной гостиницы еще был
наверняка закрыт.
После тихого стука дверь осторожно отворилась и на пороге Александр
увидел статную, ярко накрашенную девицу с вызывающим конским хвостом.
"Проститутка, что ли?" - мелькнуло у него в голове. И только по голосу,
грудному и низкому, следователь узнал Надю, бывшую секретаршу Лебедева.
- Ну вот и свиделись, - Надя в этот ранний час была изрядно пьяна,
глаза ее расползались по лицу, а губы кривились не то в улыбке, не то в
плаче. - Я деньги пришла вам отдать. Помните, вы за квартиру заплатили.
- Удачное время выбрала. Мне именно сейчас они нужнее всего.
- А вы не шутите. Думаете, москвич, так вам все можно. Неотразимый
мужчина, герой-любовник. - Надя неприлично близко подошла к Александру, ее
пухлые губешки призывно раскрылись.
Турецкий, не двигаясь, стоял у кресла и смотрел на девушку. Надя
неловко дернула рукой, провела ею по щеке Александра и неожиданно прильнула
к нему всем телом.
- Ну вот, мы и вместе. Я хочу тебя. Поцелуйте! Скорее поцелуй в губы.
Сегодняшний день будет самый запоминающийся в твоей жизни, - шептала она,
собирая прочитанные ею где-то в романах фразы.
Турецкий шутливо дернул девушку за хвост:
- Надюха, дурочка. Чего это ты придумала - соблазнять пожилого,
усталого мужика? Тебе нужно отдохнуть, отойти от всего этого кошмара. Ведь
так? Ты же хорошая девчонка. Что тебя мучает? Ну, чего ты куксишься?
Надя уселась на подлокотник кресла и заплакала:
- Ага... Вы такой умный, положительный, а я плохая, никчемная. Все у
меня наперекосяк. В институт не поступила, родителям не пишу, они меня уже
искать приезжали - я убежала. Я отца ненавижу - он мне всю жизнь испортил.
Теперь еще это... - Надя заревела белугой, в голос, навзрыд. - Я боюсь. Не
выгоняйте меня! Помогите!
- Не сомневайся, девочка, я не брошу тебя. Иди помойся, убери эту
боевую раскраску, приведи себя в порядок, а я пока сварю кофе. Ты хоть
спала сегодня?
- Не-а!
- И я - не-а.
Пока Турецкий занимался хозяйством, Надя плескалась в ванной и
выскочила оттуда посвежевшая, с капельками воды на веснушчатом носу:
- Я тут в ваш халат забралась. Не против? Как здорово все-таки иметь
горячую воду в квартире. Прямо человеком себя чувствуешь. У меня, наверное,
никогда не будет такой ванной.
- Будет, все у тебя будет, Надюха. Чего ты раньше времени крест на
себе ставишь?
Девушка помрачнела, боком, несмело опустилась в кресло и кинула голову
на руки:
- Спасите меня, Александр... Борисович. Я запуталась. Вы меня тогда
предупреждали, но я не решилась... А теперь все еще страшней повернулось.
Вокруг меня смерть ходит, а я одна, никому не нужна, не с кем
посоветоваться. Выпить у вас нет?
- Тебе хватит, Надя. Принимать нужно на веселую голову, а не по поводу
невозможности решить свои проблемы. Так ты совсем увязнешь и никогда не
выберешься. Давай рассказывай. Знаешь, я однажды в детстве книжку у дядьки
украл, потом страдал, мучился, перепрятывал ее, спать ночами не мог. А
когда эту самую книжку нашли, ругали меня, мать даже ударила разок по шее.
Но ты не представляешь, какое я облегчение испытал, когда унесли от меня
эту неправедную книжку. Сейчас странно даже, чего ради меня бес попутал.
Наверное, чтобы научить. Попасть в дурную ситуацию может любой - это ты
навсегда запомни, - а вот выйти из нее - только сильный человек, личность.
Поняла?
Надя долго молчала, слушала, раскрыв широко глаза, верила, но сама
решиться на поступок не могла. Надо было как-то ее подтолкнуть.
- Иди домой! Поздно, день у меня завтра тяжелый, а я тут
воспитательные беседы с тобой веду. Не доросла ты еще, я вижу.
Надя снова заплакала, но как-то обреченно, тихо и просветленно.
- Я виновата в смерти Алексея Сергеевича. Вы правильно поняли, я
наврала, все наврала в показаниях. И сначала, и потом.
- Рассказывай,- подталкивал Турецкий девушку. - К директору вечером
прибежал сын?
- Да, я уже собиралась уходить. Алексей Сергеевич, возбужденный такой,
что-то все ходил по кабинету, руки потирал, курил, как всегда;
приговаривал: "Мы еще повоюем". Я сидела у себя, когда влетел молодой
человек. Его я почти не знала, пускать не хотела, но он закричал, слюной
брызгал. Но вы же помните, я не из робкого десятка - порой как баран
упрусь. От таких делегаций крутых Алексея Сергеевича спасала! Ой-ой-ой! А
тут пацан сопливый. Мы чуть не подрались. И я бы, конечно, его переломила,
но вышел отец. Такое началось в кабинете у директора - святых выноси. Сын
угрожал, что он убьет его. Я сидела, слушала, мне на моем месте отлично
было слышно. В общем, как в кино! Потом сын выскочил, обернулся и крикнул в
дверь: "Все равно ты умрешь".
"Наверное, бедный мальчишка до сих пор клянет себя за эти слова и
поэтому искренне считает, что убил отца", - подумал Турецкий. Надя снова
замолчала. Она подступала к самому сложному моменту своего рассказа и
оттягивала его, как ребенок, закрывающий глаза перед тем, как окунуться в
холодную воду.
- Потом пришел еще кто-то? Сразу после мальчишки? След в след?
- Да, - одними губами выдохнула девушка.
- Кто? Савельева? Резник?
- Откуда вы знаете? - Надя смотрела на Турецкого, как на фокусника,
который только что проглотил огонь. - Да... Пришел Михаил Ефимович... Я не
слышала их разговора. Только однажды директор вскрикнул: "Бурчуладзе?!" Я
еще запомнила - странная такая фамилия. А потом стук. Резник выскочил
перепуганный: иди, говорит, Надя, взгляни. А там уже все...
- Что - все?
- Алексей Сергеевич упал... за окно. Резник мне сказал: на нас
подумают. Я стояла, как ватная, а он сразу стал все на место ставить,
платочком все стаканы протер, чтобы отпечатков не осталось. Потом тетрадку
какую-то достал...
- Это он листок из школьного сочинения на стол подложил?
- Ну да. А потом, говорит, реви, Надька, как резаная, наша совесть
чиста. И молчи. Чмокнул меня в щеку и ушел. Это он его из окна выбросил.
Роман у меня с ним был... - Надя больше не плакала, но ее глаза,
покрасневшие от слез, приобрели какую-то трагическую, мутную окраску. Она
казалась еще сильнее опьяневшей, чем тогда, когда постучалась в дверь
Турецкому. - А потом Резник пришел, говорит: попадемся мы, Надька. Тебе
надо про сына все в милиции рассказать. Я и изменила показания. Помните, вы
спрашивали.
- Ложись спать. Я и так обо всем догадался. О другом завтра поговорим.
Надя устроилась на постели Александра, а сам он прикорнул в кресле.
Значит, вот как было - Лебедева попросту выбросили из окна.
Теперь у Александра была главная забота в Новогорске - Савельева. Для
начала он решил отправиться к ней домой, чтобы еще раз осмотреть квартиру.
Что-то больно много из этой квартиры выходило всяких сюрпризов. Может, и на
этот раз повезет.
В комнатах царил беспорядок, оставленный после обыска. Турецкий еще
раз просмотрел ящики письменного стола, фотографии, книги, документы, даже
заглянул на антресоли. Но ничего интересного не нашел.
Зазвонил телефон. Турецкий трубку не поднял. Он тут не хозяин. Звонки,
впрочем, быстро прекратились.
"Что я здесь ищу? - сел в кресло Турецкий. - Чего я тяну, в самом
деле? Мне стыдно, что я предал, да, предал эту женщину? Да, наверное. Как я
давеча учил Надю: только сильный человек может и так далее... Не такой уж
ты сильный, выходит, московский "важняк".
Турецкий тяжело поднялся и шагнул к выходу, когда в дверь вдруг
позвонили.
Александр инстинктивно достал пистолет и рывком открыл дверь,
оставаясь чуть в стороне с направленным на звонившего пистолетом.
На пороге стоял изможденный мужчина. Лицо его заросло щетиной,
...Закладка в соц.сетях
