Жанр: Электронное издание
Lustbad11
...рбатилась в клинике Сакса, не знала, плакать ей или смеяться при таких
заявлениях.
Но предпочитала смеяться, потому что думала, что любит Дика. Ей казалось, что
она никогда больше не встретит человека, который бы так понимал ее, с которым
можно вести такие захватывающие дискуссии о политике, религии, истории и
искусстве. В отличие от ее предыдущих возлюбленных, он не был туп в двух вещах,
которым она придавала значение: в вопросах мысли и чувства. Он был таким
понимающим, таким нежным любовником ей, и таким терпеливым и добрым отцом
Дэну.
Она смотрела на фотографию, запечатлевшую мгновение ее детства в Огайо, и
слезы навертывались ей на глаза. Как бы ей хотелось вновь сидеть на этой ветке, в
прохладной тени векового дуба! Она закрыла глаза и вновь почувствовала рядом
своего деда, такого сильного, вселяющего такую уверенность, что все в жизни будет
хорошо. Она даже почувствовала его запах: немного одеколоном и немного -
табаком. Как она любила, когда он, сам смеясь от удовольствия, разрешал ей набивать
ему трубку!
Она почувствовала его шершавые натруженные руки, когда он усаживал ее на
качели. "Готова, принцесса?" - шептал он ей в ушко, а потом одним сильным толчком
посылал ее вверх, к самому небу.
Почему же ее замужество не сладилось? Столько времени прошло, а Аликс все
задавала себе этот вопрос. Не то, чтобы они просто перестали любить друг друга, как
это довольно часто случалось с ее многими друзьями по колледжу. Как просто было
бы, думала Аликс, если бы она вдруг обнаружила, что Дик ей изменяет. Это все равно,
что обнаружить тараканов у себя в квартире. Все просто и ясно: бери в руки дихлофос
и полный вперед! Если бы Дик валял дурака на стороне, как некоторые мужчины, она
бы приняла это просто как рытвину на жизненной дороге, от которой все мы не
застрахованы. Все ее подруги ей посочувствовали бы, приняли бы ее в, так сказать,
клуб обманутых жен. Она могла бы чувствовать к Дику праведную ненависть и
понимать, откуда свалилась на нее эта неприятность.
Но жизнь никогда не отличается такой благородной простотой. Вдруг
вспомнилось, как дедушка однажды взял ее с собой на подводный лов рыбы. Она
стояла у лунки во льду и смотрела в глубину, где можно было различить что-то
движущееся - и больше ничего. И на душе появилось какое-то неприятное чувство:
не знаешь, что под тобой, и чем это тебе угрожает.
Но дело в том, что Дик ни разу ей не изменил. Даже теперь она по письмам,
которые он продолжал ей писать (она сразу вешала трубку, лишь заслушав его голос),
что он любит ее по-прежнему, что она, говоря его собственными словами, была
единственной женщиной, которую он когда-либо любил, и больше ему не полюбить
никогда.
Ее замужество кончилось, как кончился тот серый день на замерзшем озере, когда
она со смесью ужаса и любопытства смотрела под лед. Что-то таинственное и
непонятное двигалось там. Дик просто не смог смириться с тем, что ей удалось
добиться успеха на сугубо мужском поприще. (Где добрые старые деньки, - писал он,
- когда ты приходила от Сакса, пропахшая лекарствами?) Если бы она захотела стать
кем-то еще - терапевтом, учительницей или чем-нибудь более или менее
женственным или хотя бы бесполым, он бы простил ей успех в карьере, хотя и считал
его, в принципе, предосудительным.
Когда все это свалилось на нее, как нечистоты из трубы ассенизатора, это было уже
само по себе скверно. Но ему надо было непременно заставить Аликс почувствовать,
что крах их семейной жизни - на ее совести. Это ее вина, что она захотела стать
юристом, и это ее вина, что она добилась профессионального успеха. Как будто
честолюбие и успех - свидетельство слабоумия!
Так что, получается, она все еще не была свободна от Дика, хотя они давно не
жили вместе, хотя она не носила его имени (Дэн, правда, носил - как багаж, нажитый
в предыдущей жизни), и хотя он потерял даже права навещать сына. Как это
получается, думала она, что я, проведя такую основательную работу по отсечению его
от себя, все еще чувствую на себе лапы этого подонка?
Она со вздохом поднялась со стула. Кто-то играл на губной гармошке мелодию,
название которой она никак не могла вспомнить. Но что-то явно из сборника
"Каучуковая душа". Она пошла в ванную почистить зубы на ночь и увидела себя в
зеркале. Вспомнила выражение лица Кристофера Хэя, когда она засмеялась. Пожалуй,
он впервые увидел ее смеющейся.
Всю жизнь ей говорили, что она красива, но Аликс не очень этому верила. Она
слушала похвалы своей внешности, как будто они относились к кому-то другому,
например, к персонажу из фильма, который она видела. Потому что, когда она
смотрела на себя, она видела только одни дефекты: рот слишком широк, нос
недостаточно прям, и так далее. Пальцев не хватит перечислять их, да и времени тоже.
Это надо отложить на тот случай, когда ей опять захочется заняться самоедством или
когда она, взглянув на Дэна, подумает, что - как это сказал Кристофер? - мальчику
нужен отец.
Кристофер Хэй. Мысли ее так или иначе возвращались к нему, как реки в море.
Она давно обратила на него внимание, уже давно чувствовала, что ее тянет к нему. Но
пальцем не пошевелила, чтобы предпринять что-либо по этому поводу. Но теперь,
когда он сам сделал первый шаг, как она теперь поступит? Честно говоря, она этого и
сама не знала. Ей надоело разочаровываться в своих кавалерах, но, тем не менее, она
достаточно сильно любила мужчин вообще, чтобы не рискнуть еще раз. Пусть даже
все опять кончится провалом.
Битловская песня из альбома "Каучуковая душа", которую кто-то пытался
воспроизвести на губной гармошке, вернула ее в прошлое. Она снова танцевала с
дедушкой на широкой веранде их дома в Огайо, ветер шевелил листья дуба, жалобный
крик козодоя вторил музыке контрапунктом, и желто-лимонный свет падал на них
через открытую дверь гостиной.
Как проста была тогда жизнь! И какой счастливой девочкой была Аликс! Как это
произошло, что жизнь так круто переменилась?
Сутан сидела под полосатым навесом открытого ресторана "Сафари". Терри любил
здесь бывать. Здесь и та фотокарточка сделана.
Терри предпочитал это заведение, потому что оно, будучи расположенным в
восточной части Ниццы, было в стороне от избитых туристских троп, далеко за
зданием оперы, где они табуном ходили. А Сутан нравилось это место потому, что под
навесом был приятный холодок, и отсюда можно с удобством наблюдать за
одиночными любителями романтики, прогуливающимися по утру между цветочными
киосками открытого рынка на Кур-Салейа.
Было уже довольно жарко, и покупателей было не много. Большинство ларьков
уже закрылись, а те, что все еще торговали, мало что могли предложить. Продавцы
либо поливали из шланга свою территорию, либо стояли, облокотясь на прилавок,
лениво покуривая или попивая винцо с соседом.
Сутан выбрала это время и это место не случайно. В Ниццу она вернулась с виллы
Муна накануне вечером. А теперь вот сидит в "Сафари", потягивая "Кампари" с
содовой. Ее неизвестный преследователь искал что-то в ее отсутствие, что-то,
принадлежащее Терри. Но не нашел. Но не оставил надежды либо найти это, либо
разузнать, к кому перешел интересующий его предмет. Вот он и продолжает следить за
ней.
Через темные стекла очков она наблюдала за тем, что происходит на цветочном
рынке внизу. Солнце припекало и, будучи почти прямо над головой, почти не давало
тени. Она выбрала это время дня именно потому, что сейчас там мало народу. Приди
она раньше, она рисковала бы не заметить свою "тень" среди толпы, наводнившей
рынок. Приди она позже, там было бы вообще пустынно, и он, став более осторожным,
тоже ускользнул бы не замеченным.
Сутан была довольно высокого мнения относительно своей внешности. Она знала,
что красива. И не только красива, но и желанна многим мужчинам, что не обязательно
сопутствует красоте у женщин. Золотой цвет кожи и полуполинезийские -
полуазиатские черты лица. Длинные черные волосы не закрывают широкий лоб, а
убраны назад и заплетены в толстую косу. Единственное украшение, которое она
позволяла себе носить, это простое кольцо из красного жадеита, драгоценное только
тем, что его ей подарил Терри.
Она также знала о своей незаурядности. Ее дух закалился в страданиях. В ней
смешалась французская и кхмерская кровь, и это не могло не оказать влияния на ее
характер. С таким наследием нельзя быть слабой.
Ее мать имела несчастие возжелать могущества и богатства. Она вышла замуж за
француза. Но быть женой могущественного чиновника в колониальной Камбодже
имело кроме положительных - богатство и влияние - также и отрицательные
стороны. Горечь взаимоотношений между родителями - мать не могла оставаться
слепой к страданиям своей родины под гнетом чужеземцев - ожесточила Сутан и
сказалась на всей ее жизни. Взрывной темперамент входил в противоречие с
буддийской религией матери, основным достоинством почитающей терпение.
Вот что унаследовала Сутан от своих родителей. Конфликты между ними были
отражением истории ее страны и они послужили причиной двойственности,
характерной для Сутан с самого детства.
За те десять или около того минут, что Сутан находилась на своем наблюдательном
посту, пожалуй, около трех десятков людей попало в поле ее зрения. И, хотя каждый из
них задерживал ее внимание не более чем на тридцать секунд, было ясно, что это не то,
что ей нужно. Двое молодых французов, заметив ее, сели за столик, откуда было
наиболее удобно разглядывать ее ножки. Сутан скрыла улыбку за стеклами темных
очков.
Последний из продавцов цветов сложил свой столик и ушел. За соседний столик
уселось шумное семейство из шести человек. Долговязый официант подошел
обслужить двух молодых французов. Когда он подошел к Сутан, она опять заказала
"Кампари" с содовой.
Священник-иезуит привлек внимание Сутан, когда он попал в поле ее зрения во
второй раз, хотя она запомнила его уже с первого его появления на площади, как,
впрочем, и других прохожих. Он пришел на Кур-Салейа по улице, ведущей к оперному
театру, и, странное дело, второй раз он появился, идя тоже с этого направления. Это
могло означать только одно: он не возвращается откуда-то, выполнив какое-то дело, а
пришел по делу сюда, на рынок, и теперь ходит кругами.
Проходя по второму разу, он остановился перед навесом пиццерии, расположенной
на первом этаже здания ресторана "Сафари", но ничего не купил, что было его второй
ошибкой. Он достал большой платок и вытер вспотевший лоб.
Она отвела глаза от святого отца. Подошел официант, принес ее заказ. Заметив, что
иезуит все не уходит, она встала и, покинув веранду, прошла вглубь, к стойке бара, где
было прохладно и царила полутьма. На резной крышке бара из красного дерева лежали
красиво уложенные свежие фрукты.
Она справилась, где здесь уборная, хотя прекрасно знала, что надо идти направо и
вниз до самого конца.
В уборной было как на дне колодца. Свет и звуки, достигая этого места, странным
образом преломлялись. Гротескные тени скользили по стене, будто нарисованные
кистью сюрреалиста. Обрывки разговоров людей за столиками долетали сюда
окутанными многоголосым эхо.
Сутан вошла в кабинку, закрыла за собой дверь и замерла в неподвижности,
прислушиваясь. Наконец она услышала звуки осторожных шагов.
В тесной кабинке была тишина. Сутан не слышала движений своего
преследователя, но чувствовала его близость. Усилием воли она заставила тело
расслабиться, внимательно наблюдая за ручкой двери. Она не заперла ее за собой, и
вот теперь ручка начала медленно подниматься.
Сутан повернулась к двери правым боком и приподняла юбку, под которой у нее
ничего не было.
Дверка скрипнула ржавыми петлями. Она увидела, что на пороге стоит отециезуит.
Его черная сутана придавала ему зловещий вид, как у ворона.
- Oui, monsieur? - спросила она.
- Pardon, madame. - Но он замешкался. Всего на мгновение замешкался, не в
силах отвести глаз от курчавых волосиков у нее между ног.
Но этого мгновения было достаточно для Сутан, чтобы врезать святому отцу в
солнечное сплетение напряженными пальцами правой руки. Тот согнулся пополам и
она, ударив его головой о косяк двери, втащила в кабинку.
Заметив, что в левой руке священника зажат нож, который он сейчас попытается
пустить в ход, Сутан спокойно нажала подушечкой большого пальца правой руки на
болевую точку, расположенную в правой части носа, и жала до тех пор, пока он со
стоном не разжал пальцы. Нож звякнул, упав на кафельный пол.
- Кто ты? - спросила Сутан, опять нажимая на точку, где проходит лицевой
нерв.
От боли и ужаса глаза иезуита закатились.
- Зачем ты следишь за мной?
Опять нажатие.
- Что ты искал в моем доме?
Рот иезуита открылся. Он беззвучно шевелил губами, силясь что-то произнести.
Боль расплавленным свинцом залила ему глаза. - Ле-е-ее... Ле-е-с Мечей, - наконец
смог выговорить он.
- Что? - встряхнула его Сутан. - Что ты сказал? Иезуит повторил свои слова.
- Чушь. Не верю, - крикнула Сутан. Лес Мечей, насколько она знала, был
мифом. Это оружие с тремя лезвиями, сделанное специально, чтобы остановить Будду.
Так это или не так, но это оружие является символом власти, могущественным
талисманом, в который свято верят исповедующие "муи пуан".
Муи Пуан - так называется апокрифическая книга буддистов, ставящая под
сомнение официально признанное утверждение, что четыре состояния из 31 являются
своего рода адом. Согласно этому апокрифу, существует целая тысяча состояний,
которые можно классифицировать как ад, и в нем описываются способы вызывания
демонов и фальшивых "бодхисатва", которые управляют этим многоликим адом.
Молодое поколение кхмеров, особенно в больших городах, и слыхом не слыхивали
о Муи Пуан. Но северные племена, обитающие на плато Шан, знают эту книгу
прекрасно. Они являются наиболее убежденными сторонниками Теравадан-Буддизма,
и страх перед этими запрещенными текстами управляет их жизнью. Мысль о том, что
главный талисман, описанный в Муи Пуан, действительно существует, является
просто кощунственной для правоверных буддистов.
Человек, обладающий Лесом Мечей, будет иметь неограниченную власть в
провинции Шан. Он сможет положить конец вечной войне между местными князьками
за верховенство в наркобизнесе и взять это дело всецело в свои руки. А это значит, что
в руках этого человека будет не только неограниченная власть, но и неограниченное
богатство.
- Ты лжешь! - Сутан заметила, что она уже кричит. - Какой Лес Мечей? Это
миф, распространяемый невежественными людьми!
- Я видел часть, составляющую Лес Мечей, своими глазами, - возразил
священник. - И я упал на колени, увидав ее. Я чувствовал, как вся комната дрожит от
энергии, подобной холодному пламени, излучаемой им. Это был нож, описанный в
священной книге, - самый маленький из трех предметов, составляющих Лес Мечей.
- Его лицо перекосилось от боли, которой, казалось, не будет конца.
- И ты что, думаешь, я поверю тебе?
- А почему бы и нет? Будто сама не знаешь, что средняя часть, кинжал под
названием Преддверие Ночи, принадлежал Терри Хэю? А теперь он у тебя.
- Ах ты, поганец! - Сутан сделала со святым отцом что-то такое, отчего у него
глаза чуть не выкатились из орбит от боли.
Он без сил обвис на ее руках.
- Ну а теперь, - она встряхнула его, - ты мне скажешь всю правду!
Глаза священника медленно сфокусировались на ней. Боль стучала в висках, как
молот по наковальне. - Я говорю правду. Терри Хэй согласился продать Преддверие
Ночи. Однако пытался всучить нам подделку. Мне поручено завершить сделку, забрав
у тебя настоящий кинжал.
Какая чушь! - думала Сутан. Неужели он не врет? Что бы Терри - ее Терри -
держал у себя La Porte a la Nuit? Если это и было так, то почему он ей ничего не
говорил? Конечно, он не мог не знать, что этот кинжал - если это не выдумка -
значит для нее, человека с кхмерской кровью. Неужели она позволила бы его продать,
вместо того, чтобы вернуть его в Камбоджу, где он был сделан?
С другой стороны, раз он изготовил подделку, значит, он и не собирался продавать
настоящий кинжал. Тогда что он собирался с ним делать? Собрав у себя Лес Мечей, он
смог бы стать полновластным хозяином всей провинции Шан. Суеверные местные
князьки, которые свято верят в предначертания Муи Пуан о том, что демон Равана
смешает небо с землей, но заставит всех подчиняться тому, кто обладает Лесом Мечей.
А тех, кто откажется подчиниться ему, ждет страшная кара: ему придется коротать
вечность в компании с демоном. Он выпадет из колеса жизни и будет лишен
возможности возрождаться вновь и вновь. Для них это страшнее смерти: лишиться
своей кармы. Более страшное наказание даже вообразить себе невозможно.
Так что же все-таки замышлял Терри? В какие свои тайны он не посвящал даже ее?
Внезапно Сутан почувствовала с ужасающей ясностью, что не знала человека, с
которым прожила пять лет.
Ее взгляд снова сфокусировался на лице священника.
- Хотя я по-прежнему уверена, что ты врешь, но, сама не знаю, почему, пытаюсь
поверить тебе. - Она следила за выражением его глаз. - Значит, Терри собирался
продать La Porte a la Nuit. Кому?
Иезуит затряс головой.
- Этого я не могу тебе сказать, - прошептал он. - Меня убьют.
Сутан опять надавила ему на лицевой нерв, пока слезы не полились из его глаз и
она сама не услышала, как скрежещут его зубы.
- Тогда ты умрешь сейчас, поганец! Или это именно то, чего ты хочешь?
- Он... Он убьет меня. - Слезы и пот заливали лицо священника.
- Кто?
- Данте, - еле слышно прошептал он. - Вьетнамец, который называет себя
Данте.
Мосье Мабюс размышлял о Великом Будде, когда заметил, что его "источник
информации" остановился напротив большого дома. М. Мабюс отстал от него на
полтора квартала. Механически он сбросил скорость. но памятью он все еще был
рядом с Великим Буддой.
Это была картина, о которой он не только часто думал, но которую постоянно
оживлял в памяти во всех деталях. Будда лежал на правом боку, подперев голову
ладонью правой руки. Таким его изобразил безымянный скульптор, вырезавший его
фигуру из дерева много веков назад. Иностранные ученые, понаехавшие со всего света
еще в те времена, когда Франция целовала взасос Юго-Восточную Азию и все сильнее
сжимала ее в объятиях своей колониальной системы, уверяли, что знают с точностью
возраст этого Будды. М. Мабюс никогда не верил им. Как можно доверять людям,
которые в своем высокомерии изобрели для его вечной страны собственное название
- Кохинхина?
Так или иначе. Великий Будда возлежал на своем позолоченном постаменте в
храме как символ его божественного присутствия во Вьетнаме. Во всяком случае, М.
Мабюс верил в его присутствие.
Верил до войны. До того, как французы, а за ними и американцы, пришли на его
землю со своими автоматами, вертолетами и их смертоносным дождем.
Никто из них не хотел понять вечной истины - что Вьетнам вечен, и что он будет
противиться любым попыткам оккупационных войск вырвать бразды правления над
страной из рук его законных правителей и вручить их жадным политиканам, которым
было глубоко наплевать на саму душу их народа. Что он будет сопротивляться, даже
вопреки их смертоносному дождю, который без разбора сжигал военных, штатских,
дома, поля и сами джунгли. Веками вьетнамцы оттачивали свое военное мастерство.
Кто лучше их знал вкус смерти? И как бешеные псы они вцепились в глотки друг
друга, а также незваных пришельцев.
Для М. Мабюса, ведущего сейчас свою машину сквозь окутанный тьмой НьюЙорк,
этот Вьетнам жил в душе, как огонь живет под слоем пепла: уголь, тлеющий во
тьме ужаса и смерти. Этот Вьетнам распял его, как Иисуса, на кровавом кресте
страданий.
Великий Будда. Его полусонные, спокойные глаза видят весь мир. И не только мир
людей, но и бесконечные уровни существования, в которых может пребывать дух, как
и высшие сферы, где обитают святые, демоны и дьяволы.
Но в какой-то момент, думал М. Мабюс, что-то случилось с Великим Буддой, и его
глаза стали ему изменять. Иначе бы он не допустил картины, которая вновь и вновь
оживала в памяти М. Мабюса.
Устав от вечных сражений, он проделал долгий путь к святому месту, чтобы
очистить свой дух от ненависти и скверны убийства.
Но в этих усталых глазах он не увидел отражения бесконечных уровней
существования и даже отражения мира людей. Да и глаз самих не увидел, потому что
все пространство храма перед изваянием было заполнено человеческими черепами.
Кто убил этих людей? Американцы? Китайцы? Люди с юга, которые тоже называли
себя вьетнамцами? Этого он не знал. А чьи останки это были? Северных вьетнамцев?
Южных? Китайцев? Американцев? Невозможно узнать. Да и неважно все это. Важна
лишь смерть, и эта смерть теперь царила повсеместно.
М. Мабюс, перед глазами которого все еще стояли эти картины смерти, оставил
машину за ближайшей автобусной остановкой.
В своих долгих скитаниях по Индокитаю мосье Мабюс долго и упорно собирал
сведения о главных искусствах каждого региона. Так он называл боевые искусства.
Например, он провел довольно долгое время на Суматре, изучая таинственную
дисциплину под названием "пентьяк-силат". По преданию, основу этой дисциплине
заложила одна крестьянка, наблюдавшая своими глазами смертельную схватку тигра с
чудовищных размеров птицей. Она развила принципы, подмеченные ей во время этого
боя.
"Пентьяк-силат" использует оружие, данное человеку природой: костяшки
пальцев, сами пальцы, ребро ладони, пятка ноги и т. д. Искусство состоит в том, чтобы
каждому из этих видов оружия найти наилучшее применение, обратив их против
соответствующих частей тела противника. Поэтому мастер этого вида борьбы всегда
вооружен, даже когда он парится в бане или спит. И, конечно, разрозненные приемы
объединены в систему элементом духовности, что характерно для всех древнейших
понятий Индонезийского архипелага.
"Пентьяк-силат" помог М. Мабюсу разделаться с полицейским и избавиться от его
тела на дне сухого оврага на расстоянии пяти тысячи ярдов от того места, где убил его.
Он завалил тело камнями так, что даже дикие животные не унюхают его присутствия.
Затем он выключил все огни на полицейской машине, освободил тормоз и, держась
за руль через открытую дверцу, отвел машину подальше, чтобы ее не было заметно с
шоссе. Все это у него заняло не больше десяти минут. Гораздо больше времени
потребовалось, чтобы ликвидировать следы крови в салоне его собственной
автомашины.
Теперь он наблюдал через улицу, как человек, за которым он, как тень, давно
следовал, входит в жилой дом. Он обдумывал, каким приемом он выведет из строя
этого человека, после того, как узнает от него все, что ему надо. Указательным и
средним пальцами в глаза? Или костяшками пальцев в лоб? Или четырьмя костяшками
пальцев в солнечное сплетение?
М. Мабюс посмаковал боль, которую вызывает каждый из этих приемов в
отдельности, потом как серия. Так жонглер обдумывает свой номер с полосатыми
мячиками. Он даже закрыл глаза, представляя, какие круги вызовет камешек,
брошенный им в воду.
Он так мал, так ничтожен, по сравнению с космосом, в который он вперил свой
немигающий взгляд. Но какой властью над жизнью людей он обладает!
Теперь пора, подумал М. Мабюс, вдыхая запах горелой человеческой плоти,
достающий его даже в кабине вертолета, стрекочущего в дымном небе, - и он
закричал в душе, стараясь перекрыть вопли людей, горящих заживо на земле.
Наблюдая за этим ужасом разрушения, М. Мабюс чувствовал кровь, пропитавшую
его черную гимнастерку. Тьма, время и память - вот его вечные спутники, как
обточенные водой три камешка с реки детства. Кто они ему: друзья или враги? Скоро,
думал он, я буду на шаг ближе к ответу на свой вопрос, я уже чую его своей кожей.
Он выбрался из машины и растворился в ночи.
- Нет, тебе нельзя ехать домой, - сказала Диана Минг. - Не сейчас.
Сив сидел, откинувшись на подголовник сидения, с закрытыми глазами. Он
слишком устал, чтобы спорить. Долгое время он пробыл с Еленой Ху, вдовой его
погибшего детектива, пытаясь утешить ее. Фактически, Диане это бы лучше удалось
сделать. Елена сначала ударила его, потом прильнула к нему с каким-то детским
отчаянием в глазах, как будто он мог стереть смерть ее мужа с космической книги
судеб.
Хорошо, что Диана догадалась приготовить чаю. Знакомые звуки позвякивания
ложечки, знакомые запахи свежезаваренного чая были сами по себе успокаивающими,
вносящими ощущения реальности в эту абсурдную ситуацию.
Диана же позвонила сестре Елены, сообщив ей о беде и попросив срочно приехать.
Дождавшись, когда та, наконец, появилась - бледное озабоченное лицо и саквояж с
постельным бельем для себя в руке - Диана вытащила Сива из квартиры и затолкала в
машину. Вот тогда она и сказала эти слова: "Нет, тебе нельзя ехать домой. Не сейчас".
Потому что дом был для него темным и грустным местом, в котором ему покоя не
будет от грустных мыслей: как он мог бы спасти жизнь Ричарда Ху и кто и зачем убил
его брата Доминика, - жуткие вопросы, на которые сейчас он не мог дать никаких
ответов.
Сив уже спал к тому времени, как Диана подъехала к своему дому в нижней части
Ист-сайда в квартале, именуемом жильцами "Городок-алфавит".
Уже когда они подъезжали, на них обрушился целый каскад умопомрачительных
звуков: грохот музыкального автомата из кафе на углу, какофония рэпа из
портативного магнитофона, получившего за последнее время меткое название геттобластера,
рычание двух псов, раздирающих на части содержимое ящика с объедками,
только что выброшенного на помойку. Какой-то бомж, притаранивший сюда целую
тележку пустой тары из фирменного магазина "Эй-энд-Пи", пинками прогнал собак, а
потом сам встал на четвереньки и стал рыться в отвоеванной коробке.
Диана глубоко вздохнула. Она смотрела на лицо спящего Сива и думала, не
спятила ли она, привезя его сюда. Но сегодня она была слишком измучена, чтобы быть
осмотрительной и держать саму себя за воротник. Хватит, подумала она, я хочу его,
хочу таким, каков он есть.
Она начала будить его, и, хотя она и делала это очень нежно, он испуганно
вздрогнул, просыпаясь. Потом улыбнулся, узнав
...Закладка в соц.сетях
