Жанр: Электронное издание
akvitani
... себя отлично, но это было не так.
Он был потрясен.
- Погодите, Ларри, дайте мне разобраться в ваших словах. Следует ли мне
понимать, что Джоэл в Париже не по поручению "Тальбота, Брукса и Саймона"? Я
правильно вас понял?
- Нет, в Париже у нас дел нет. - Лоуренс Тальбот произнес эти слова после
минутной запинки, а затем мягко продолжил: - А он сказал, что есть?
- Может быть, мне это показалось. Тальбот снова помолчал.
- Я так не думаю, но в любом случае передайте Джоэлу, чтобы он обязательно
позвонил мне.
- В этом-то и заключается проблема, Ларри. Я не знаю, где он сейчас
находится. Он сказал, что вылетает восемнадцатичасовым рейсом в Лондон, но это
не так. Он выписался из отеля "Георг V" чуть позже и при довольно странных
обстоятельствах.
- Как это понимать?
- Он был зарегистрирован под чужим именем - кстати, подсказанным ему мной,
поскольку за ленчем он не хотел пользоваться собственным. А потом он покинул
отель через служебный вход в подвале.
- Все это очень странно.
- Боюсь, это ещё не все. Говорят, он напал на человека и возможно, убил
его.
- Господи!
- Я, конечно, не верю этому, - быстро добавил Маттильон. - Он не смог бы.
- Надеюсь.
- Но не думаете же вы...
- Я просто не знаю, что мне думать, - не дал ему закончить Тальбот. -
Когда он звонил из Женевы, я спросил его, имеется ли связь между смертью
Холлидея и тем, чем он в настоящий момент занят. Он ответил отрицательно, но
голос его звучал неубедительно.
- А чем он занят?
- Я не знаю. Постараюсь выяснить, но не уверен, что это удастся. Должен
признаться, я очень встревожен. С ним что-то происходит. Голос его звучал как из
подземелья... Вы понимаете, что я имею в виду?
- Понимаю, - тихо отозвался Маттильон. - Я сам его слышал и видел. И тоже
боюсь.
- Разыщите его, Рене, во что бы то ни стало. Дайте мне знать, я тут же все
брошу и вылечу к вам. Его что-то угнетает.
- Я сделаю все, что в моих силах.
Выйдя из кабинета, Маттильон предстал перед двумя сотрудниками Сюрте.
- Фамилия его Конверс. Джоэл Конверс... - начал он.
- Фамилия его Конверс, имя Джоэл, - говорил в трубку телефона-автомата на
бульваре Распай под аккомпанемент бьющих по стеклу капель дождя сотрудник Сюрте,
тот, что был помоложе. - Работает в юридической фирме в Нью-Йорке,
зарегистрированной под названием "Тальбот, Брукс и Саймон", расположена на Пятой
авеню. Псевдоним Симон, по-видимому, подвернулся случайно и не имеет отношения к
фирме.
- Не понимаю.
- Чем бы ни занимался этот Конверс, это не имеет никакого отношения к
фирме. Маттильон разговаривал с одним из её патронов, и ему ясно дали это
понять. Оба они были крайне встревожены и просят держать их в курсе дела.
Маттильон требует немедленного свидания с Конверсом в качестве адвоката, если
нам удастся его найти. Может, он и темнит немного, но встревожен не на шутку,
можно сказать, он в шоке. Совершенно ясно, у него нет ни малейшего представления
о том, с чем все это связано.
- И все же он что-то скрывает. Симоном его назвали ради меня, чтобы я не
узнал, кто этот Конверс. Маттильон это знает; он привел его туда и познакомил с
Любеком.
- Значит, Маттильон и сам оказался обманутым. Он не упоминал вашего имени,
генерал.
- Возможно, он и назвал бы его, будь у вас время заняться им. Но меня ни в
коем случае нельзя впутывать в это дело.
- Естественно, нельзя, - согласился человек Сюрте с определенным нажимом.
- А этот ваш начальник... как его фамилия? Тот, которому поручено это дело?
- Прюдомм. Инспектор первого класса Прюдомм.
- С вами он откровенен?
- Да. Он считает меня чем-то вроде оловянного солдатика, у которого
инстинкты превалируют над интеллектом. Видя мои старания, он бывает не прочь
просветить меня.
- Некоторое время вы будете работать вместе. Если же он вдруг решит снова
увидеться с Маттильоном, немедленно дайте мне знать. Очень может быть, что Париж
потеряет тогда одного из лучших своих юристов. Мое имя не должно всплыть в этой
истории.
- Он может вернуться к Маттильону, когда обнаружат Конверса. Но как только
весть об этом дойдет до Сюрте, я сразу же извещу вас.
- Может быть и другая причина, полковник. Настойчивый человек, вроде
Прюдомма, склонен пересматривать свои успехи - или отсутствие их - вопреки
полученным приказам.
- Вопреки приказам, сэр?
- Приказы будут отданы. Теперь Конверс наша забота. Нам только требовалось
узнать его имя. Мы знаем, куда он направляется. И мы его отыщем.
- Я не понимаю вас, генерал.
- Есть новости из госпиталя. Наш шофер пошел на поправку.
- Очень приятная весть.
- Если бы это было так. Пожертвовать даже одним человеком - вещь для
командира тяжелая. Однако он не может упускать из виду более широкие тактические
задачи. Вы согласны со мной?
- Так точно.
- Наш шофер не должен выздороветь. Это диктуется интересами стратегии,
полковник.
- Понятно. Если он умрет, Конверса начнут искать с особой настойчивостью.
И вы правы, тогда Прюдомм сразу же решит провести все расследование заново,
включая и допрос Маттильона.
- Это будет запрещено особым приказом. И тем не менее не теряйте его из
поля зрения.
- Слушаюсь, сэр.
- Сейчас нам понадобится ваш опыт, полковник. Я говорю о талантах,
приобретенных вами во время службы в Иностранном легионе, до возвращения к более
цивилизованной жизни.
- Моя благодарность не знает границ. Можете полностью располагать мной.
- Можете ли вы незаметно проникнуть в госпиталь Святого Жерома?
- Без всякого труда. Там по всем стенам есть пожарные лестницы, ночь
темная, и к тому же идет дождь. Даже полиция не высунет носа на улицу. Это -
детская игра.
- И работа настоящего мужчины. Она должна быть выполнена.
- Я не обсуждаю полученных приказов.
- Блокада дыхательных путей.
- Это достигается постепенным давлением через материю, сэр. Медленно и без
всяких следов - травма, нанесенная себе самим пациентом. Но я нарушил бы свой
долг, если бы не выполнил приказа, генерал. Частую сеть раскинут по всему
Парижу, охота будет вестись в небывалых масштабах. Убийца - богатый американец -
лакомый кусок для Сюрте.
- Никакой сети, никакой охоты. Не сейчас. Если что и произойдет, то позже,
и тогда в сети окажется легко опознаваемый труп... Итак, в бой, мой молодой друг.
Ваша задача - шофер. Таковы требования стратегии, полковник.
- Он уже мертв. - Человек в телефонной будке повесил трубку.
Глава 5
"Эрих Ляйфхельм... родился 15 марта 1912 года в Мюнхене, сын доктора Генриха
Ляйфхельма и его любовницы Марты Штёссель. Хотя незаконное происхождение стало
клеймом, помешавшим ему в условиях ханжеской Германии тех лет провести детство в
семье людей среднего сословия, именно это обстоятельство позднее сыграло
решающую роль в быстром возвышении его в рядах национал-социалистического
движения. При рождении ему было отказано в праве носить фамилию отца, и вплоть
до 1931 года он звался Эрихом Штёсселем".
Джоэл сидел за столиком кафе в копенгагенском аэропорту Каструп, пытался
читать. Это была вторая его попытка за последние двадцать минут, от первой он
отказался, внезапно обнаружив, что ряды черных букв, выстраиваясь в разрозненные
слова, никак не откладываются в его сознании. Он никак не мог сосредоточиться на
этом человеке - слишком много возникало помех, подлинных и воображаемых.
Двухчасовой рейс из Парижа он проделал в салоне самого дешевого, экономического,
класса, надеясь затеряться среди его многочисленных пассажиров. Надежда эта в
определенном смысле оправдалась - места были настолько узкими, а самолет был так
набит, что локти и плечи пассажиров оказались зажаты в полной неподвижности. Но
теснота эта помешала ему заняться изучением досье из страха перед любопытными
соседями.
"Генрих Ляйфхельм поселил любовницу и своего сына в небольшом городке
Эйхштадте в пятидесяти милях к северу от Мюнхена, время от времени навещая их и
обеспечивая приличное, хотя и не слишком роскошное существование. Доктор,
очевидно, буквально разрывался между необходимостью поддерживать довольно
солидную практику в Мюнхене, что требовало от него безупречности поведения, и
нежеланием бросить на произвол судьбы опозоренную мать с ребенком. По
свидетельству близких знакомых Эриха Штёсселя-Ляйфхельма, ранние годы наложили
отпечаток на всю его дальнейшую судьбу. Слишком маленький, чтобы осознать
значение Первой мировой войны, он все же заметил, что уровень жизни у них резко
упал, когда из-за военных налогов Ляйфхельм-старший был вынужден сократить им
свою помощь. Уже тогда редкие визиты отца приоткрыли завесу над тайной его
рождения. Ему стало ясно, что он не пользуется равными правами с двумя своими
сводными братьями и сестрой и что вход в отчий дом ему навсегда закрыт. Будучи
незаконнорожденным, чье происхождение не подтверждалось документами лицемерного
бюрократического аппарата и не получило благословения столь же лицемерной
Церкви, он чувствовал себя обойденным тем, что принадлежало ему по праву, а это
поселило в нем глубокое чувство обиды, зависти и непреходящую злость на
существующие социальные порядки. По его собственному признанию, его первым
сознательным стремлением было желание получить как можно больше - и признания, и
материальных благ, - полагаясь только на свои силы и стремясь уничтожить
существующее статус-кво, которое пыталось унизить его. К пятнадцати -
шестнадцати годам Штёссель-Ляйфхельм полностью отдался этому чувству ненависти".
Конверс прервал чтение, внезапно осознав, что по другую сторону
полупустого кафе сидит в одиночестве женщина, время от времени поглядывая на
него. Взгляды их встретились, и она отвернулась, опустив руку на низкую белую
ограду кафе, и принялась рассматривать редеющую ночную толпу в зале аэропорта,
как бы в ожидании кого-то.
Джоэл лихорадочно пытался определить, что крылось за этими бросаемыми в
его сторону взглядами. Знает ли она его или это оценивающий взгляд хорошо одетой
проститутки, подстерегающей одинокого бизнесмена, оказавшегося вдали от дома?
Ночные аэропорты зачастую становятся охотничьими угодьями для женщин этой
профессии. Женщина медленно повернула голову в его сторону, и на этот раз
чувствовалось, что ей неприятно его внимание. Потом, как бы спохватившись, она
поглядела на часы, поправила широкополую шляпу и раскрыла сумочку. Положив на
столик бумажную купюру, она быстро зашагала к выходу, направляясь к арке,
ведущей в зал выдачи багажа. Конверс, посмеиваясь над собой, проводил её
взглядом: с его атташе-кейсом и оправленным в кожу досье он наверняка показался
ей одним из работников аэропорта. Какой же это клиент для проститутки?
Я уже пугаюсь собственной тени, подумал он, следя за стройной фигурой,
приближающейся к арке. Вот и в самолете, в котором он летел из Парижа, внимание
его привлек человек, сидевший на несколько рядов впереди него. Дважды мужчина
этот срывался с места и отправлялся в туалет, и каждый раз на обратном пути он
пристально всматривался в Джоэла, как бы изучая его. Взгляды эти тут же вызвали
приток адреналина. Неужто его засекли в аэропорту де Голля? Может быть, это
человек Жака Луи Бертольдье?.. Как человек в переулке... Стоп! Не думать об этом!
- приказал он себе, соскабливая крохотное овальное пятнышко засохшей крови с
манжеты.
"Всегда узнаю старого доброго янки! Никогда не ошибаюсь. - Так
приветствовал его этот человек, когда оба они оказались рядом в очереди за
багажом. - Правда, однажды я все-таки дал промашку. Подвел меня один стервец в
рейсе на Женеву. Уселся прямо рядом со мной. Со стюардессой говорил поанглийски,
вот я и принял его за одного из этих набитых деньгами кубинцев из
Флориды - вы понимаете, кого имею в виду? И что вы думаете: паршивый итальяшка в
костюме-тройке - вот кем он оказался!"
Лазутчик в одежде коммивояжера - один из дипломатов.
"Женева. Все это началось в Женеве".
Слишком много призраков. Никаких страхов, никаких тревог! Женщина прошла
через арку, и Джоэл отвел в сторону взгляд, снова пытаясь сосредоточиться на
досье Эриха Ляйфхельма. Но тут какое-то легкое неожиданное движение приковало
его внимание. Он оглянулся на женщину. Откуда-то из тени возник мужчина и тронул
её за локоть. Они торопливо обменялись какими-то словами и быстро разошлись -
мужчина продолжил движение по залу, а женщина и вовсе исчезла из виду. Неужто
мужчина и в самом деле бросил взгляд в его сторону? Конверс старался понять, не
следит ли за ним этот человек. Ничего определенного - тот вертел головой в
разные стороны, как бы разыскивая кого-то или что-то. Затем, как бы обнаружив
то, что ему нужно, человек этот заторопился в сторону касс японской авиалинии,
достал бумажник и погрузился в разговор с кассиром явно восточной внешности.
Только без паники! Самый заурядный, охваченный дорожной лихорадкой
господин наводит справки о рейсе. Итак, все преграды на его пути скорее
воображаемые, чем реальные. Но юридический склад ума Джоэла тут же внес
поправку: преград - и вполне реальных - было уже немало. И сколько их ещё будет!
О Господи! Хватит об этом! Попытайся сосредоточиться на досье!
"В семнадцать лет Эрих Штёссель-Ляйфхельм закончил Вторую гимназию города
Эйхштадта, добившись отличных успехов не только в учебе, но и в спорте. Это был
период всеобщего финансового хаоса, когда крах американской фондовой биржи 1929
года только усугубил и без того шаткое положение Веймарской республики. Поэтому
пробиться в университеты могла только горстка выпускников, обладающих самыми
солидными связями. Одержимый яростным порывом, как потом признается сам
Штёссель-Ляйфхельм, он отправился в Мюнхен, намереваясь встретиться с отцом и
потребовать у него поддержки. То, что предстало там его глазам, не только
ошеломило его, но и явилось прекрасной возможностью, открывшей для него широкую
дорогу к успеху. Размеренная и уравновешенная жизнь доктора Ляйфхельма лежала в
руинах. Брачный союз, заключенный им не по любви и на весьма унизительных
условиях, привел к тому, что доктор все чаще стал прикладываться к бутылке, а
это привело к неизбежным профессиональным ошибкам. Осужденный медицинской
общественностью (в которой было довольно много евреев), он был обвинен в
некомпетентности и выведен из состава врачей Карлсторской больницы. Частная
практика была безвозвратно утрачена, жена выгнала его из дома, и все это - по
указке его старого, но все ещё весьма влиятельного тестя, который и сам был не
только врачом, но и членом совета директоров Карлсторской больницы. Когда
Штёссель-Ляйфхельм отыскал своего отца, тот ютился в дешевой квартирке в рабочем
квартале города, зарабатывая жалкие пфенниги липовыми рецептами на наркотики и
марки - подпольными абортами.
В порыве благородных чувств (опять-таки по словам друзей того периода)
папаша Ляйфхельм крепко обнял своего незаконного отпрыска и поведал ему
печальную повесть о своей злополучной жизни, о несговорчивости жены и о тиранах
родственниках. Это была типичная история самонадеянного человека с небольшим
талантом и широкими связями. При этом доктор не уставал твердить, что он никогда
не оставлял свою любовницу и любимого сына. В ходе этих весьма продолжительных
и, без сомнения, пьяных излияний души вскрылось ещё одно немаловажное
обстоятельство, о котором юный Штёссель-Ляйфхельм до этого не знал, - законная
жена его отца была еврейкой. Нашему юному герою это очень пригодилось.
Так лишенный прав наследства мальчишка стал настоящим отцом для этого
скатившегося в бездну человека".
По динамикам что-то объявили по-датски, и Джоэл посмотрел на часы.
Объявление повторили, на этот раз уже по-немецки. Он напряженно вслушивался в
слова, с трудом отличая одно от другого, но нужное ему все же уловил: "Гамбург -
Кельн-Бонн". Это было первое объявление о посадке на последний рейс в столицу
Западной Германии через Гамбург. Полет займет не более двух часов, посадка в
Гамбурге специально предназначалась для чиновников, которые хотели попасть за
свои столы к началу рабочего дня.
Конверс сдал свой чемодан в багаж, адресуя его прямо в Бонн,
предусмотрительно сложив в черную кожаную дорожную сумку самое необходимое.
Здравый смысл подсказывал, что задержки, связанные с получением багажа - когда
приходится стоять на виду у всех, - никак не способствуют быстроте передвижения
да к тому же привлекают внимание тех, кто может следить за ним. Он спрятал досье
Эриха Ляйфхельма в атташе-кейс и запер его, повернув бронзовые диски секретного
замка. Затем он встал из-за стола, вышел из кафе и направился по залу ожидания в
сторону выхода, ведущего на рейсы "Люфтганзы".
Пот выступил у него на лбу, а удары сердца превратились в настоящую
барабанную дробь. Сидящего рядом с ним человека он, несомненно, знал, но никак
не мог припомнить, где и когда они встречались. Испещренное морщинами лицо,
резкие черты которого подчеркивались густым загаром, пронзительные серо-голубые
глаза под широкими кустистыми бровями и каштановые волосы с обильной сединой -
он знал этого человека, но память отказывалась подсказать имя или хоть какойнибудь
намек на то, кем он был.
Джоэл надеялся, что, может быть, тот узнает его и как-нибудь проявит это.
Но этого не происходило, и в конце концов он поймал себя на том, что продолжает
краешком глаза следить за своим соседом: "исподтишка", пришло ему на ум не
очень-то лестное выражение. Сосед никак не реагировал на него, не отрывая
взгляда от пачки сшитых машинописных листов, напечатанных шрифтом более крупным,
чем тот, что используется в деловой переписке или даже в рекламе. Должно быть,
наполовину слепой, подумал Конверс, и пользуется контактными линзами. Но и этот
случайно обнаруженный физический недостаток ничего не приводил на память.
Возможно, он встречал его в Париже, как того в светло-коричневом плаще, который
оказался потом в подвале отеля. Он мог быть в числе посетителей "Непорочного
знамени" и даже одним из завсегдатаев той комнаты для игр для отставных военных...
Более того, он мог сидеть и за столом Бертольдье, спиной к Джоэлу, не видимый
американцем, которого он теперь выслеживает. А впрочем, действительно следит ли
за ним этот человек? - размышлял Конверс, крепче сжимая атташе-кейс. Повернув
голову на несколько дюймов, он стал изучать своего попутчика.
Неожиданно тот поднял голову от скрепленных машинописных страниц и
взглянул на Джоэла. В его глазах не было ни раздражения, ни любопытства.
- Извините, - смущенно произнес Конверс.
- Пожалуйста, пожалуйста... Валяйте, - последовал странный и лаконичный
ответ. Акцент был американским, и диалект - явно техасским или крайне западным.
Сосед его снова погрузился в свои бумаги.
- Мы... мы не знакомы? - не выдержал Джоэл. Сосед снова вскинул на него
глаза.
- Не думаю, - последовал сухой ответ, и человек опять занялся своим
докладом или что там у него было в бумагах.
Конверс принялся глядеть на черное небо за окном и на красные вспышки
огоньков, освещающие серебряную поверхность крыла. Он рассеянно попытался
вычислить угол крена самолета, но ведавшая летной практикой часть его мозга
спасовала даже перед этой примитивной задачкой. Человек этот, безусловно, ему
знаком, и его странное "валяйте" только усугубило беспокойство Конверса. Что это
- предупреждение, сигнал? Подобно тому, как были сигналом его слова, обращенные
к Жаку Луи Бертольдье и предупреждающие о том, что генералу лучше всего наладить
связь с незнакомцем, признать его.
Голос люфтганзовской стюардессы прервал его размышления:
- Герр Даулинг, для нас огромная честь принимать вас у себя на борту.
- Спасибо, милочка, - отозвался сосед, и его морщинистое лицо расплылось в
мягкую отеческую улыбку. - Вот ты и добудь мне немного виски со льдом, и я тогда
отвечу тебе точно таким же комплиментом.
- Сию секунду, сэр. Уверена, что вам надоело это выслушивать, но ваше
телевизионное шоу пользуется у нас в Германии страшным успехом.
- Еще раз спасибо, дорогая, но программа - не только моя. Там есть ещё
масса очень симпатичных парней, которые так и носятся по экрану.
"Актер! Актер, черт бы его побрал!" - подумал Джоэл. Никаких тревог,
никаких неожиданностей. Его страхи скорее воображаемые, чем реальные.
- Вы слишком скромны, герр Даулинг. Они все так похожи друг на друга и
вечно о чем-то спорят. А вы такой милый, такой мужественный, такой... все
понимающий.
- Все понимающий? Сказать по правде, я тут посмотрел в Кельне на прошлой
неделе кое-какие сценки и не понял ни одного слова из тех, что я сам наговорил.
Стюардесса рассмеялась, сообразив, что он говорит о дублированной на
немецкий язык передаче.
- Значит, виски со льдом, верно, сэр?
- Верней и не придумаешь, дорогая. Стюардесса отправилась выполнять заказ,
а Конверс все продолжал смотреть на актера.
- Извините ещё раз, - запинаясь проговорил он. - Я конечно же должен был
сразу узнать вас.
Даулинг повернул к Джоэлу свое загорелое лицо, внимательно посмотрел ему в
глаза, а потом перевел взгляд на великолепный, сделанный по заказу кожаный
атташе-кейс и лукаво улыбнулся:
- Очень может быть, что я поставил бы вас в неловкое положение, спросив в
свою очередь, а откуда вы меня знаете. Мне как-то трудно отнести вас к
поклонникам сериала "Санта-Фе".
"Санта-Фе"?.. А, конечно же, это - название сериала. Вот как оно бывает,
подумалось Конверсу. Одна из телевизионных поделок, которая имеет невероятно
высокий рейтинг и приносит такие доходы, что кадры из неё попадают на обложки
"Тайма" и "Ньюсуик". Он никогда их не смотрел.
- А, ну да, - продолжал актер, - вы наверняка увлекаетесь нравами племен...
невзгодами, выпавшими на их долю... а также полной превратностей драматической
хроникой царственной семьи Рэтчет с обширнейшими владениями к северу от СантаФе,
включая и нагорье Чимайа-Флэтс, которое они украли у разоренных индейцев.
- Чья семья? Как вы сказали?
Обветренное лицо Даулинга снова расплылось в улыбке.
- Да только добрый папаша Рэтчет, верный друг индейцев, и ведать не ведает
об этой последней проделке, хотя краснокожие братья обвиняют его во всех
смертных грехах. Им невдомек, что это - дело рук алчных сыновей папаши Рэтчета,
прослышавших о нефтяных месторождениях под Чимайами и совершивших свое черное
дело... Между прочим, я думаю, вы уловили звуковое подобие фамилии Рэтчет со
словом "рэт"? А может, вас больше устроит его сходство со словом "ретчит"?"Игра
слов: Rat ("рэт") по-русски - "крыса"; wretched - "несчастный", "жалкий""
Какая-то перемена произошла в актере, с удивлением отметил Джоэл, говорок
траппера"Траппер - охотник, промышляющий капканами" с Дикого Запада почти исчез.
- Понятия не имею, о чем вы говорите, но говорите вы об этом совсем подругому.
- Еще бы! Клянусь кремневым ружьем! - воскликнул Даулинг, рассмеявшись, и
тут же вернулся к нормальной речи, выходя из роли аборигена Дикого Запада. -
Перед вами бывший преподаватель английского языка и литературы, который полтора
десятка лет назад послал к черту надежды на пенсию и, повинуясь давней мечте,
изменил профессию. Последовала полоса забавных и малодостойных занятий, но
Мельпомена находит служителей на весьма странных дорогах. Мой давний ученик,
занимавший должность с непонятным названием "режиссер-координатор", разглядел
меня как-то в толпе на сцене и пришел в крайнее замешательство. Однако это не
помешало ему включить мое имя в список исполнителей мелких ролей. А пару лет
спустя появилось то, что стало называться сериалом "Санта-Фе". Тогда-то мое
вполне приличное имя Кальвин было переделано на Калеба. "Оно больше подходит
сценическому образу", - изрек обладатель пары лакированных штиблет, который
живую лошадь видывал разве что на съемочной площадке в Санта-Аните... Идиотство,
не так ли?
- Похоже, что так, - согласился Конверс, видя, как стюардесса с подносом
направляется к ним по проходу.
- Идиотство или нет, - вполголоса добавил Даулинг, - но этот старый добрый
ранчер не собирается никого разочаровывать. Им нужен папаша Рэтчет - они получат
его в полном объеме.
- Ваше виски, сэр, - объявила девушка, передавая актеру стакан.
- Ох, спасибо тебе, моя малышка! Не жить мне на этом свете, но ты на
голову выше всех этих замарашек из нашего шоу!
- Вы слишком любезны, майн герр"Господин (нем.)".
- Принесите и мне виски, - попросил Джоэл.
- Так-то лучше, сынок, - тут же отозвался Даулинг, поглядывая вслед
стюардессе. - Ну а теперь, когда я покаялся вам в своих грехах, признавайтесь и
вы, чем зарабатываете себе на хлеб?
- Я - адвокат.
- Значит, у вас есть какое-то приличное чтение. Чего не скажешь об этом
сценарии.
"Хотя почтенные обитатели Мюнхена и считали национал-социалистическую
рабочую партию сборищем кретинов и подонков, устроившим штаб-квартиру в их
городе, партия эта все шире заявляла о себе по всей стране. Радикальнопопулистское
движение было основано на зажигательных речах против тех, кто
является виновником всех несправедливостей, обрушившихся на Германию, - от
большевиков до пронырливых еврейских банкиров, от иностранцев, грабящих арийский
народ и его земли, до всех неарийцев, особенно евреев с их неправедно нажитыми
богатствами.
Космополитический Мюнхен и его еврейская община только посмеивались,
выслушивая все эти нелепости - выслушивая, но не слыша их. Остальная же Германия
слушала внимательно и слышала именно то, что хотела слышать. Жадно ловил эти
речи и Эрих Штёссель-Ляйфхельм. Здесь он видел для себя путь к признанию и
карьере.
В несколько недель молодой человек заставил своего отца полностью
измениться. Позднее он будет рассказывать об этом с изрядной толикой мрачного
юмора. Несмотря на отчаянные протесты старого врача, сын убрал алкоголь и табак
из их квартиры и держал отца под самым строгим наблюдением. Был введен
строжайший режим физических упражнений и диета. Подобно старательному тренеру,
Штёссель-Ляйфхельм выводил отца на загородные "гевальтмерше" - форсированные
марши и кроссы, которые постепенно сменились целодневными прогулками по горн
...Закладка в соц.сетях
