Жанр: Электронное издание
akvitani
...крываемую, а после выхода в
отставку - отрицаемую вовсе)".
Опустив все, что касалось Эриха Ляйфхельма, Конверс попытался вдуматься в
образ юного героя Сопротивления, которым некогда был Жак Луи Бертольдье. Будучи
по складу характера сугубо штатским человеком, Джоэл каким-то странным образом
понимал чувства военного, описанного на этих страницах. Не будучи героем, он и
сам пережил при возвращении торжественную встречу, уместную скорее для тех, кто
прославился подвигами на полях сражения, а не длительным пребыванием в плену. И
тем не менее оказанное внимание - просто внимание! - давало ему преимущества, от
которых трудно было отказаться. Смущаясь поначалу, человек довольно быстро
привыкает к ним, а затем уже и требует их. Признание кружит голову, а
сопутствующие ему привилегии начинают восприниматься как нечто само собой
разумеющееся. И когда внимание постепенно уходит, это вызывает горечь и
стремление повернуть все вспять.
Эти чувства испытал даже он, человек, который никогда не стремился к
власти, к успеху - пожалуй, но к власти - нет. Что же говорить о том, кто был
воспитан в атмосфере почитания власти и авторитетов и кто сам в юном возрасте
испытал радости головокружительной карьеры? Не так-то легко отобрать что-нибудь
у такого человека - тут озлобление неизбежно примет самые яростные формы. И все
же Бертольдье в пятьдесят пять лет уходит в отставку, в возрасте сравнительно
молодом для такого многообещающего военного. Подобное как-то не вписывалось в
образ этого Александра Македонского наших дней. Пока что картина была неполной.
"Следует обратить особое внимание на время, в которое происходил служебный
взлет Бертольдье. После службы в Марокко и Алжире, где назревало народное
восстание, его перевели во французский Индокитай. Там положение колониальных
войск становилось все более напряженным, а вскоре вспыхнула и ожесточенная
партизанская война. О его участии в боевых действиях сразу заговорили в Сайгоне
и Париже. Части под его командованием одержали несколько редких, но долгожданных
побед, которые хотя и не изменили общего хода войны, но утвердили твердолобых
милитаристов во мнении, что галльские доблесть и стратегическое искусство
способны одержать победу над презренными азиатами - нужны лишь материальные
ресурсы, в которых отказывает Париж. Капитуляция при Дьенбьенфу стала горькой
пилюлей для тех, кто утверждал, что лишь предательство Ке-д'Орсе"На набережной
Ке-д'Орсе находится здание министерства иностранных дел" довело Францию до этого
позора. И даже после этого разгрома Бертольдье остался одной из немногих
героических фигур, при этом благоразумно помалкивая и не становясь, по крайней
мере открыто, на сторону "ястребов". Многие объясняли это тем, что он просто
ждал сигнала, который так и не поступил. А потом он получил новые назначения -
сначала в Вену, а затем в Западный Берлин.
Через четыре года он все же отступил от столь тщательно создаваемого
образа. По его собственным словам, он был "возмущен и разочарован" отношением де
Голля к требующим свободы рук воинским контингентам в Алжире и перешел на
сторону ОАС под командой генерала Рауля Салана, выступавшего против
правительственного курса, который он называл "предательским". В этот бунтарский
период своей жизни Бертольдье стал участником одного из покушений на жизнь де
Голля. После ареста Салана в апреле 1962 года и разгрома повстанческих сил
Бертольдье снова всплыл на поверхность с репутацией ничуть не запятнанной
сотрудничеством с заговорщиками. Де Голль предпринял весьма неожиданный и не
вполне понятный шаг - он выпустил из тюрьмы Бертольдье и предоставил ему не
только свободу, но и высокий пост на Ке-д'Ор-се. О чем они говорили в беседе с
глазу на глаз, осталось неизвестным, но Бертольдье сохранил свой чин.
Единственным упоминанием де Голля об этой истории были слова, произнесенные им
на пресс-конференции 4 мая 1962 года (даны в дословном переводе): "Великий
солдат и патриот заслуживает, чтобы ему простили единственную ошибку. Мы
беседовали. И мы оба удовлетворены". Больше он никогда не возвращался к этому
вопросу.
Семь лет Бертольдье занимал весьма высокие посты, был произведен в
генералы и до выхода Франции из НАТО чаще всего служил военным атташе
французских посольств в ведущих странах. Нередко он сопровождал де Голля на
различные международные конференции. Фотографии его в непосредственной близости
от великого человека постоянно появлялись в газетах. Странно, однако, что по
окончании всех этих конференции - или саммитов, - несмотря на его большой вклад
в их работу, его неизменно отсылали по месту службы, а обсуждения поднятых на
них проблем проводились уже без него. Создавалось впечатление, будто его держат
в постоянной готовности, но так и не поручают ведение дел. Было ли это ожиданием
того самого сигнала, которого он ждал семь лет в Дьенбьенфу? На этот вопрос у
нас пока нет ответа, но мы считаем жизненно необходимым разобраться в этом.
После драматической отставки де Голля в 1969 году карьера Бертольдье пошла
на убыль. Все последующие назначения были весьма далеки от центров политической
власти и оставались таковыми вплоть до его отставки. Проверка банковских счетов,
кредитных карточек, равно как и списков регистрации пассажиров авиалиний
показала, что в течение последних восемнадцати месяцев данное лицо совершило
следующие поездки: Лондон - 3; Нью-Йорк - 2; Сан-Франциско - 2; Бонн - 3;
Йоханнесбург - 1; Тель-Авив - 1 (одновременно с поездкой в Йоханнесбург).
Картина ясна. Она вполне совпадает с размещением нервных узлов операций генерала
Делавейна".
Конверс энергично протер глаза и позвонил стюардессе. Дожидаясь порции
виски, он бегло просмотрел ещё несколько абзацев - малоинтересные, можно
сказать, второстепенные вещи. Именем Бертольдье не прочь были воспользоваться
некоторые ультраправые группировки, пытавшиеся втянуть его в политические
баталии, но из этого ничего не вышло. Тот призыв, которого он ждал всю жизнь,
так до него и не донесся. В пятьдесят пять лет он расстался с армией и стал
директором и номинальным главой довольно крупной фирмы на Парижской фондовой
бирже. Используя свое легендарное имя, он противостоял экспансии денежных мешков
и держал в узде социалистически настроенные элементы в руководстве.
"Повсюду он разъезжает в предоставленном ему компанией лимузине (читай -
штабной машине), и, куда бы он ни направлялся, прибытия его ждут и организуют
достойную встречу. Автомобиль этот - темно-синий американский "линкольнконтиненталь",
регистрационный номер 100-1. Излюбленные рестораны: "Ритц",
"Жюльен" и "Люкас-Карто". Однако обедает он в частном клубе под названием
"Непорочное знамя" три-четыре раза в неделю. Это весьма закрытое заведение,
членами его являются высокопоставленные военные, остатки богатой аристократии и
богатые прихлебатели, которые, не обладая достоинствами первых двух групп, щедро
оплачивают и тех и других только ради того, чтобы вращаться в их кругу".
Джоэл усмехнулся про себя - автор этих заметок не лишен юмора. И все-таки
в них чего-то недоставало. Его проницательный ум юриста находил здесь пассажи,
которые так и не получили объяснения. Что это за сигнал, которого Бертольдье
дожидался в Дьенбьенфу? Что сказал царственный де Голль восставшему против него
офицеру и что ответил этот бунтарь великому человеку? Почему его постоянно
готовили, но только готовили, так и не допустив к власти? Почему нового
Александра Македонского сначала натаскивали, потом помиловали, вознесли и после
всего этого попросту отбросили? В этих страницах содержалась какая-то скрытая
информация, но какая - Джоэл не мог понять.
Конверс обратился теперь к тому, что составитель досье считал завершающим
мазком, но это мало что добавляло к уже имеющейся информации.
"Частная жизнь Бертольдье едва ли имеет какое-либо отношение к
интересующим нас сторонам его деятельности. Брачный союз был заключен им в
полном соответствии с максимами Ларошфуко - он был весьма полезен для обеих
сторон как в смысле общественного положения и карьеры, так и в финансовом
отношении. Короче говоря, брак был чисто деловой сделкой. Детей у них не было,
и, хотя мадам Бертольдье зачастую появляется вместе с супругом на
правительственных и светских приемах, их редко видят оживленно беседующими. Как
и в случае с матерью, Бертольдье избегает в разговорах упоминаний о жене.
Возможно, это объясняется какими-то особенностями его психологии, однако для
таких выводов у нас нет серьезных оснований. Немаловажно и то, что Бертольдье
пользуется репутацией неутомимого поклонника женского пола, временами содержит
до трех любовниц одновременно, не говоря уже о мелких случайных связях. Среди
своих у него имеется прозвище, которое так и не попало на страницы светской
хроники, - Великий Тимон, и, если читающий это нуждается в переводе, можем
порекомендовать ему хорошенько напиться на Монпарнасе".
Этим своеобразным сообщением сведения о генерале исчерпывались. Досье
скорее поднимало вопросы, чем давало на них ответы. И все же в нем имелось
достаточно фактов, которыми поначалу можно было оперировать. Джоэл взглянул на
часы - прошел час. У него оставалось два часа, чтобы все перечитать, продумать и
постараться запомнить как можно больше. Про себя он уже знал, к кому первому
обратится в Париже.
Рене Маттильон был не только весьма проницательным юристом, к которому
часто обращалась фирма "Тальбот, Брукс и Саймон", поручая ему представлять её
интересы во французских судах, он был ещё и хорошим другом. Он был старше Джоэла
на добрый десяток лет, однако дружба их базировалась на общности пережитого,
общности, основанной на мировой географии, связанной с потерями и ощущением
тщетности всех усилий. Тридцать лет назад Рене Маттильон, адвокат двадцати с
небольшим лет, был призван в армию и направлен во французский Индокитай в
качестве военного юриста. Собственными глазами он увидел неизбежное, но так и не
смог никогда понять, почему его гордой свободолюбивой нации понадобилось
заплатить такую огромную цену, чтобы понять все. Он также не мог удержаться от
весьма едких замечаний по поводу последующего американского вмешательства в дела
этого региона.
"Мой Бог! - восклицал, бывало, он. - Вы полагали, что сможете с помощью
оружия добиться того, чего мы не смогли добиться с помощью оружия и ума?
Бессмысленно!"
Когда Маттильон попадал в Нью-Йорк или Джоэл в Париж, у них уже вошло в
обычай обедать вместе, сдабривая обед изрядной выпивкой. Кроме того, француз
весьма благодушно относился к языковой ограниченности Конверса - Джоэл просто не
в состоянии был выучить хоть какой-нибудь иностранный язык. Четыре года бывшая
его жена, дочь француза и немки, безуспешно пыталась вдолбить в него хотя бы
несколько самых простых фраз, но вынуждена была отступить признав его совершенно
безнадежным.
"Да как, черт побери, ты можешь называть себя специалистом в области
международного права, если тебя никто не понимает за пределами Нью-Йорка?" - не
раз спрашивала она.
"Отлично обхожусь переводчиками, натасканными швейцарскими банками, -
обычно отвечал он. - Они всегда рады подзаработать".
Приезжая в Париж, Джоэл обычно останавливался в двухкомнатных апартаментах
отеля "Георг V" - роскошь эта, как он догадывался, допускалась "Тальботом,
Бруксом и Саймоном" скорее чтобы произвести впечатление на клиентов, чем для
того, чтобы увеличить накладные расходы фирмы. Догадка эта, как пояснил Натан
Саймон, была правильной лишь наполовину.
"У тебя там прекрасная гостиная, - сказал ему однажды Натан Саймон своим
замогильным голосом. - Вот и пользуйся ею для совещаний. Таким образом ты
сэкономишь на до смешного дорогих французских ленчах и, что ещё дороже, обедах".
- "А если они все-таки захотят есть?" - поинтересовался Джоэл. "Скажи, что у
тебя ещё одна встреча. Подмигни и скажи: "Совершенно личная". И ни один
парижанин не станет спорить".
Столь солидный адрес может и сейчас сослужить ему службу, размышлял
Конверс, когда такси, совершая головокружительные виражи среди послеобеденного
транспорта, несло его по Елисейским Полям к авеню Георга V. Если он, хочет
добиться успеха у окружения Бертольдье или у него самого, столь роскошный отель
как раз и будет соответствовать образу безымянного клиента, который поручил
своему адвокату сугубо конфиденциальное дело. Правда, у него не заказан номер,
но это - промашка нового секретаря фирмы.
Вице-директор отеля приветствовал его весьма сердечно, хотя и с некоторой
долей удивления. Увы! Никакого телекса от "Тальбота, Брукса и Саймона" из НьюЙорка
они не получали. Однако администрация отеля, естественно, пойдет навстречу
своему старому другу. И они пошли навстречу: двухкомнатный номер на привычном
втором этаже, и не успел Джоэл распаковать свои вещи, как официант заменил
бутылку, стоявшую в маленьком баре его номера, другой бутылкой, именно той
марки, которую он предпочитал. Джоэл уже успел забыть, с какой тщательностью
отели такого класса ведут учет прихотям своих постоянных клиентов. Номер на
втором этаже, любимая марка виски, а вечером, без сомнений, у него осведомятся,
не разбудить ли его, как обычно, в семь утра. Все идет заведенным порядком.
Но сейчас около пяти часов дня, и если он собирается застать Маттильона в
его конторе, то нужно поторапливаться. Для начала будет неплохо, если Репе
согласится с ним выпить. К тому же Маттильон может оказаться полезным в этом
деле, и потому Джоэлу не хотелось терять и часа. Он потянулся к лежавшему на
полочке под телефоном парижскому справочнику, отыскал в нем контору Репе и
набрал номер.
- О Господи, Джоэл! - раздался голос француза. - Я читал об этом ужасном
деле в Женеве! О нем писали утренние газеты, я тут же попытался дозвониться до
тебя, но мне сказали, что ты уже выехал. С тобой все в порядке?
- У меня все отлично. Просто я оказался рядом, вот и все.
- Он - американец? Ты был с ним знаком?
- Только в деловом плане. Но вся эта чушь с наркотиками - действительно
чушь. Его зажали в тесном углу, ограбили, пристрелили. И потом началась вся эта
ерунда.
- А-а, понятно... Ревностный префект, спасая честь города, ухватился за
подсунутые улики. Так я и подумал... Ужас какой-то. Ограбления, убийства,
терроризм... Это расползается повсюду. Слава Богу, в Париже такие вещи ещё не
стали повседневностью.
- Вам грабители ни к чему, вполне хватает шоферов такси. Только они ещё
понахальней.
- Ты, как всегда, просто невозможен, дружище! Когда встретимся?
Конверс помолчал.
- Надеюсь, сегодня вечером. Как только ты освободишься.
- Откуда такая спешка, мой друг? Ты хоть бы предупредил.
- Я вошел в номер десять минут назад.
- Но из Женевы ты вылетел...
- У меня было дело в Афинах, - прервал его Джоэл.
- Понимаю, понимаю... В наши дни деньги идут от греков. Сомнительные
источники, как я полагаю. Совсем как здесь.
- Так как насчет встречи, Рене? Это важно.
Теперь замолчал Маттильон. Непринужденный тон Конверса не обманул его, он
уловил напряженность в голосе друга.
- Отлично, - произнес наконец француз. - Я полагаю, ты в "Георге V"?
- Да.
- Постараюсь быть там как можно скорее. Скажем, минут через сорок пять.
- Огромное спасибо. Я займу пару кресел в галерее.
- Хорошо, отыщу тебя там.
Пространство, занимаемое огромным холлом с мраморными стенами перед
полированной стеклянной дверью, ведущей в бар "Георга V", завсегдатаи отеля
называли между собой галереей. В остекленном коридоре по левой его стороне и в
самом деле располагалась картинная галерея, однако название это очень подходило
и к самому холлу. Глубокие бархатные кресла с диванами и низенькие столики
полированного дерева, расставленные вдоль мраморных стен, представляли собой
подлинные произведения искусства, не говоря уж об огромных гобеленах, свезенных
сюда из каких-то забытых замков, и соперничающих с ними размерами полотнах
старинных и современных художников. Гладкий мраморный пол покрывал роскошный
восточный ковер, а с потолка свисали затейливые канделябры, бросающие мягкий
свет сквозь кружевную золоченую филигрань.
В этом укромном пристанище среди доставшейся в наследство от ушедших веков
роскоши мужчины и женщины, наделенные богатством и властью, вели тихие неспешные
разговоры. Зачастую они были начальной стадией переговоров, окончательное
решение которых оформлялось в конференц-залах с их председателями, генеральными
директорами, казначеями и целыми тучами юристов. Люди, стоящие у истоков всех
этих комбинаций, чувствовали себя здесь совершенно непринужденно, так как вели
лишь предварительные, ни к чему не обязывающие беседы. Помпезная атмосфера
создавала некоторую легковесность. Галерея ещё в одном смысле оправдывала свое
название: среди братства тех, кто добился значительного успеха на арене
международного бизнеса, утверждалось, что если он пребывал длительное время в
этом элегантном салоне, то рано или поздно обязательно столкнется почти с
каждым, кого он здесь встретил. Поэтому иногда, во избежание таких встреч, коекому
приходилось искать себе пристанище в каком-либо ином месте.
Публика начинала стекаться, и официанты из глухо рокочущего бара принимали
заказы, отлично сознавая, что именно здесь сосредоточены настоящие деньги.
Конверс нашел два кресла в дальнем и более затемненном конце галереи, уселся и
посмотрел на часы, с трудом различая цифры на циферблате, - с момента звонка к
Рене прошло сорок минут, какое-то время ушло на душ и отмывание грязи после
путешествия с Миконоса, занявшего весь день. Положив сигареты и зажигалку на
стол, он заказал виски и с ожиданием уставился на Камерную арку входа.
Он увидел Маттильона через двенадцать минут. Тот энергичным шагом вошел из
ярко освещенного входной холла отеля в мягкий полумрак галереи. На мгновение он
приостановился, огляделся прищурившись и приветственно кивнул. С широкой,
искренней улыбкой на лице, так и не сводя глаз с Джоэла, он двинулся к нему по
устланному ковром проходу в центре зала. Рене Маттильону было уже под
шестьдесят, но благодаря походке и манере держаться выглядел он значительно
моложе. Его окружала аура преуспевающего адвоката, во всех его действиях
сквозила уверенность в себе - основа его успеха, она была результатом его
настойчивой работы, а не просто игрой и не проявлением эгоистической сути. Роль
свою он играл отлично, а седеющая шевелюра и мужественные черты лица только
облегчали эту задачу. "Есть в нем кое-что и помимо внешности", - подумал Джоэл,
поднимаясь ему навстречу. Рене был абсолютно порядочным человеком, и это решало
все. Видит Бог, недостатков у них обоих хватает; но они - честные люди и, может
быть, поэтому так любят общество друг друга.
Крепкое рукопожатие предшествовало коротким объятиям. Француз занял место
напротив Конверса, и Джоэл тут же подал знак официанту.
- Закажи ему сам по-французски, - попросил он, - а то окажется, что я
заказал горячее мороженое.
- Этот человек говорит по-английски лучше любого из нас. Кампари со льдом,
пожалуйста.
- Мерси, мсье. - Официант удалился.
- Еще раз спасибо, что пришел, - сказал Конверс - Я на самом деле страшно
благодарен тебе.
- Верю, верю... Выглядишь ты неплохо, хотя заметно, что устал. И вся эта
жуткая история в Женеве... У тебя, наверное, от неё ночные кошмары.
- Ничего страшного. Я уже говорил тебе: просто я оказался рядом.
- И все же на его месте вполне мог бы быть и та. В газетах писали, что он
умер у тебя на руках.
- Я первым оказался около него.
- Ужас!
- Я уже видел такое раньше, Рене, - тихо напомнил Конверс.
- Что и говорить, ты подготовлен к такому лучше остальных.
- Не думаю, что кто-то может быть готов к этому... Но теперь все в прошлом.
Ну а как ты? Как дела?
Маттильон покачал головой, изобразив на своем суровом, обветренном лице
полное отчаяние.
- Франция - самый настоящий сумасшедший дом, но мы умудряемся оставаться
на плаву. Из месяца в месяц выдвигаются все новые и новые планы, проектов теперь
столько, что их не уместить на полках архитектурных ведомств, но авторы их
вцепляются друг другу в горло во всех правительственных коридорах. Суды полны
исков, и наше дело процветает.
- Рад это слышать. - Официант принес заказ, и оба они только молча кивнули
ему. Маттильон не отрываясь смотрел на Конверса. - Нет, я действительно рад за
тебя, - продолжил Джоэл. - Мы ведь там у себя питаемся всякими слухами.
- Потому ты и оказался в Париже? - Француз испытующе вгляделся в Джоэла. -
Наслушался историй о нашем пресловутом подъеме и махнул сюда? Ну что ж, ничего
особенного, как ты понимаешь, не происходит, все сильно смахивает на прежнее. До
поры до времени. Большинство частных предприятий открыто финансировалось
правительством. И естественно, государственные чиновники оказались неспособными
управлять ими, боюсь, что теперь нам придется за это расплачиваться. Именно это
и беспокоит тебя, а вернее, твоих клиентов?
Конверс сделал небольшой глоток.
- Нет, я здесь совсем по другой причине.
- Я вижу, ты чем-то встревожен. Пустой болтовней меня не обмануть. Уж
слишком хорошо я тебя знаю, так что выкладывай начистоту: почему это так
"важно". Именно это слово ты употребил в телефонном разговоре.
- Сказать-то сказал, но, пожалуй, это сказано слишком сильно. - Джоэл
допил содержимое стакана и потянулся за сигаретами.
- Нет, друг мой, по глазам вижу, что темнишь. Да и взгляд У тебя
озабоченный.
- Ну уж не знаю, что ты разглядел в моих глазах. Как ты сам заметил, я
просто устал. Целый день с одного самолета на другой, а тут ещё эти чертовы
задержки. - Он взял зажигалку, но ему пришлось дважды щелкнуть ею, пока появился
огонек.
- Мы болтаем всякую ерунду. В чем дело? Конверс наконец прикурил и,
стараясь придать своему голосу самое невинное звучание, спросил:
- Ты знаешь частный клуб под названием "Непорочное знамя"?
- Знаю, но я в него не вхож, - посмеиваясь, ответил француз. - Я был всего
лишь молоденьким жалким лейтенантиком, прикомандированным к юридической службе,
в задачу которой входило придать видимость законности тому, что мы там
вытворяли. Вот именно - только видимость. Убийство у нас считалось легкой
провинностью, а насилие и вообще поощрялось. "Непорочное знамя" - прибежище её
les grands militaires"Великие военные мужи (фр.)" и тех, кто достаточно богат и
достаточно глуп, чтобы выслушивать, как они трубят о своих подвигах.
- Мне нужно встретиться с человеком, который приезжает туда обедать три
или четыре раза в неделю.
- А почему бы тебе просто не позвонить ему?
- Он меня не знает и не должен знать, что я хочу с ним встретиться. Все
должно произойти как бы случайно.
- Да? Так решили "Тальбот, Брукс и Саймон"? Что-то не похоже на них.
- Совершенно справедливо. Но нам приходится иметь дело и с теми, с кем не
хотелось бы его иметь.
- А-а... Значит, нечто вроде миссионерской работы. И кто же этот человек?
- Обещаешь сохранить это в тайне? Никому ни слова, понимаешь?
- А разве я болтлив? Если человек этот связан с нашей фирмой, я честно
скажу, чтобы ты не рассчитывал на мою помощь.
- Справедливо. Речь идет о Жаке Луи Бертольдье. Маттильон высоко поднял
брови, и на этот раз изумление его не было притворным.
- Его императорское величество во всем его великолепии, - тихо рассмеялся
француз. - И горе тем, кто думает иначе. Ты начинаешь с верхнего эшелона, так,
кажется, говорят у вас в Нью-Йорке. Мы не ведем с ним дел. И вообще, мой друг,
он не из нашей команды. Тоже ваше выражение.
- А почему?
- Он вращается в кругу святых и воителей. Воителей, которые могли бы
оказаться канонизированными, и святых, вполне достойных быть воинами. Кто
рискнет вмешиваться в их дела?
- Ты хочешь сказать, что его не воспринимают всерьез?
- О нет! Он воспринимается очень серьезно теми, у кого есть время и
желание штурмовать абстрактные вершины. Он - столп, Джоэл, неколебимый монумент,
триумфальная колонна, высеченная из мрамора. Его считали де Голлем, но только не
способным на уступки, и многие говорят о нем с ностальгией.
- А сам ты что скажешь на все это?
Маттильон нахмурился, а потом с чисто галльским легкомыслием пожал
плечами:
- Трудно сказать. Бог свидетель - страна нуждалась в сильной личности, и
очень может быть, что именно Бертольдье мог бы вывести её на более правильный
курс, но время было неподходящим. Елисейский дворец превратился в подобие
императорского двора, всем надоели королевские эдикты и имперские проповеди.
Теперь, правда, от этого мы избавлены. Но на смену им пришли пошлые банальности,
изрекаемые от имени народных масс. Глупо сожалеть о том, чего не произошло, но,
как я полагаю, ошибка Бертольдье состояла в том, что штурм политического Олимпа
он предпринял в слишком юном возрасте.
- А его связь с ОАС? С салановцами в Алжире? Они ведь полностью
дискредитировали себя и считаются национальным позором.
- Подобная трактовка нуждается сейчас в пересмотре, это, хотя и неохотно,
признают даже самые ярые интеллектуалы. Учитывая то, что происходит сегодня в
Северной Африке и на всем Ближнем Востоке, события во французском Алжире
Бертольдье, пожелай он того, мог бы использовать в качестве козырной карты. -
Маттильон умолк, задумчиво потирая подбородок. - А если так, то с чего бы,
скажите на милость, "Тальботу, Бруксу и Саймону" чураться Бертольдье? Не
отрицаю, в глубине души он ярый монархист, но одновременно он считается и
олицетворением чести. Он величествен и даже помпезен, но, исходя из всего
сказанного, вполне приемлем как ваш клиент.
- Просто до нас докатились кое-какие слухи, - сказал тихо Конверс, в свою
очередь пожимая плечами в знак своего якобы пренебрежительного отношения к
слухам.
- Бог мой, но не о женщинах же идет речь? - со смехом воскликнул
Маттильон. - Господи, когда же вы, американцы, повзрослеете?
- Нет, дело не в женщинах.
- А в чем же?
- Ну, скажем так - некоторые его деловые связи, знакомства.
- П
...Закладка в соц.сетях
