Жанр: Электронное издание
bez_dogmata
...й.
10 августа
Сегодня я весь день думал о том, что сказала мне Анелька на
Шрекбрюке. Особенно потрясло меня вырвавшееся у нее восклицание: «Ты не
знаешь, как я несчастна!» Сколько тяжкого горя было в этой жалобе! Было и
невольное признание, что она не любит мужа, не может любить его, и сердце
ее, вопреки всем усилиям воли, принадлежит мне. Значит, и она страдала так
же, как я! Я говорю «страдала», потому что сейчас это уже не так. Сегодня
она может сказать себе: «Я буду верна мужу, останусь честной, а
остальное — в божьей воле».
11 августа
Мне приходит в голову, что я не имел права требовать и ожидать от
нее, чтобы она всем для меня пожертвовала. Неверно это, что любви приносят
все в жертву. Вот, например, если бы у меня вышла ссора с Кромицким и
Анелька, во имя нашей любви, приказала бы мне на коленях просить у него
прощения, я не сделал бы этого. Предположение нелепое и фантастическое,
однако при одной мысли об этом кровь бросается мне в голову. Да, Анелька,
ты права: есть вещи, которых нельзя и не должно делать даже ради любви.
12 августа
Сегодня утром мы побывали на вершине Виндишгрец. Ходьбы туда три
четверти часа, поэтому я достал для Анельки верховую лошадь. Всю дорогу я
вел лошадь под уздцы и, опираясь одной рукой на ее шею, касался при этом
платья Анельки, а садясь в седло, она на миг оперлась на мое плечо — и во
мне тотчас ожил прежний человек. Чтобы его в себе убить, мне надо было бы
уничтожить свою телесную оболочку и стать духом. Я обязался держать в узде
свои страсти — и держу. Но я не обещал, что их у меня не будет, как не мог
бы обещать, что перестану дышать. Если бы прикосновение ее руки волновало
меня не более, чем прикосновение куска дерева, это означало бы, что я ее
разлюбил, и тогда все обязательства были бы излишни. Я не лгал, говоря
Анельке, что под ее влиянием переродился, — я просто не сумел объяснить
того, что со мной произошло. В действительности я только преодолел себя.
Отрекся от полного счастья, чтобы обладать хотя бы половинчатым: лучше
было хоть так сохранить Анельку, чем совсем потерять ее. Думаю, что
каждый, кто любил, легко поймет меня. Поэты иногда сравнивают страсти со
свирепыми псами. Так вот я этих псов в себе посадил на цепь и буду их
морить голодом, но я не властен помешать им рваться с привязи и выть.
Я вполне отдаю себе отчет, что я обещал, — и сдержу обещание, так как
другого выхода нет. Непреклонность Анельки исключает какое-либо проявление
с моей стороны доброй или злой воли. Достаточной уздой будет для меня
также страх утратить и то, что мне обещано. И я теперь даже преувеличенно
осторожен в своем стремлении не спугнуть той птицы, которую я называю
«духовной любовью», а Анелька — «дружбой». Я запомнил это ее слово, ибо
оно подействовало на меня как легкий укус, который сначала нечувствителен,
а потом вызывает зуд и боль. В первый миг слово «дружба» показалось мне
попросту слишком невыразительным, а теперь я уже вижу в нем чрезмерную
осторожность и суровое предостережение. Странная это черта у женщин —
боязнь называть вещи своими именами! Я ведь ясно сказал Анельке, чего я
прошу у нее, и она также ясно меня поняла, а все-таки назвала наш союз
«дружбой», словно желая заслониться этим словом от меня, от себя самой и
от бога.
Правда, такие оторванные от земли чувства можно называть как
угодно... В этом сознании много горечи и печали, Такая осторожность,
свойственная очень чистым женщинам, несомненно объясняется их крайней
стыдливостью, — но она же мешает им быть великодушными. Я мог бы сказать
Анельке: «Я ради тебя уже отрекся от половины своего «я», а ты торгуешься
даже из-за слова. Куда это годится?» В душе я говорю ей это с горькой
обидой. Так трудно представить себе любовь без великодушия, без
самоотверженности.
Сегодня на Виндишгреце мы с Анелькой беседовали, как близкие и
любящие друг друга люди, но ведь так же могли беседовать между собой и
любящие родственники или друзья. Будь это до нашего уговора на Шрекбрюке,
я пытался бы целовать ее руки, ноги, обнять ее хоть на мгновение, —
сегодня же я шел рядом с ней спокойно, глядя ей в глаза, как человек,
которого пугают даже ее нахмуренные брови. Более того — я почти не
заговаривал об этой нашей «духовной любви». Впрочем, молчал я отчасти
умышленно — чтобы заслужить доверие и милость Анельки. Своим молчанием я
как бы говорил ей: «Видишь, я тебя не обману, я скорее готов умалить свои
права друга, чем нарушить наш уговор».
Однако немного обидно, когда твою жертву принимают с такой же
готовностью, с какой ты ее приносишь. Тут уж невольно в душе заклинаешь
любимую: «Хоть бы ты на этот раз не осталась у меня в долгу».
Молил об этом и я — но тщетно. Что из этого следует? Некоторое
разочарование для меня. Я думал, что, заключив договор с Анелькой, я в его
пределах буду свободен как птица, с утра до вечера смогу повторять слово
«люблю» и буду с утра до вечера его слышать. Я надеялся, что мне
возместятся долгие мучительные страдания, что я буду королем в новом моем
королевстве. А между тем до сих пор все складывается как-то так, что
перспективы сужаются, а в душе возникают сомнения, рождается вопрос: чего
же ты добился?
Я стараюсь гнать от себя такие мысли. Нет, кое-чего я все-таки
добился. Я вижу ее счастливое, сияющее лицо, встречаю ее улыбку. Ее ясные
глаза теперь смело смотрят в мои. И если мне пока тесно и неуютно в новом
доме, то это потому, что я еще не освоился в нем как следует.
В конце концов я и прежде был бездомным, и если я еще не вижу ясно,
что выиграл, зато хорошо знаю, что терять мне было нечего. И это я буду
помнить всегда.
14 августа
Тетушка уже поговаривает о возвращении в Плошов. Она все больше
скучает по дому. Я спросил как-то у Анельки, хочется ли и ей в Плошов. Она
ответила утвердительно — так что теперь и мне загорелось ехать туда. В
былые времена у меня всегда с переменой места связывались какие-то смутные
надежды. Теперь я уже ни на что не надеюсь. Но с Плошовом связано столько
блаженных воспоминаний, что я рад буду снова его увидеть.
16 августа
Дни проходят все однообразнее — я размышляю и отдыхаю. Думы мои часто
бывают невеселы, иногда не без горечи, но я так устал душевно, что
наслаждаюсь отдыхом. Он помог мне осознать, насколько мне сейчас лучше,
чем было. Я много времени провожу с Анелькой, читаем, беседуем о
прочитанном. Что бы я ни говорил, все это тем или иным образом связано с
нашей любовью, раскрывает ее, наполняет ее содержанием. Но странно — я
ловлю себя на том, что почти никогда не говорю о ней прямо, как будто мне
передалась чисто женская боязнь называть вещи по имени. Я и сам не
понимаю, почему это, но так оно есть. Это меня удручает, порой даже сильно
удручает, но и радует, потому что я вижу, что Анелька этим довольна и даже
стала ко мне нежнее. Желая создать между нами как можно большую духовную
близость, я стал говорить ей о себе. Мне думалось, что после нашего
договора я ничего не должен от нее таить. Умалчивал я только о таких
вещах, которые могли оскорбить чистоту ее мыслей и нравственную
щепетильность. Я старался раскрыть ей свою душевную драму, порожденную
скепсисом и отсутствием всякой опоры в жизни. Я сказал ей напрямик, что,
кроме ее души, у меня нет ничего на свете, описал, что со мной творилось,
когда она вышла замуж, какие потрясения и перемены произошли в моем мозгу
и сердце после возвращения моего в Плошов. Говорил я обо всем этом тем
охотнее, что, поверяя ей свои переживания, в сущности, беспрестанно
признавался ей в любви, и все, что я говорил, означало: «Я тебя любил,
люблю и всегда буду любить больше всего на свете». Анелька, обманутая
формой моих признаний, слушала так, словно это не о ней шла речь, — с
волнением и сочувствием, а быть может, и с бессознательным удовольствием.
Я видел, как глаза ее не раз наполнялись слезами, как бурно вздымалась
грудь, чувствовал, что вся душа ее стремится ко мне, и словно слышал немой
призыв: «Приди, потому что и ты заслужил немного счастья». А я, понимая
это, отвечал ей глазами: «Я никогда больше ничего не буду домогаться и
полагаюсь на твое великодушие».
Я поверял ей все еще и для того, чтобы такая откровенность вошла и у
нее в привычку; я хотел внушить Анельке, что при наших отношениях так и
должно быть, и заставить ее платить мне тем же, рассказывать все, что она
думает и чувствует. Но это мне не удавалось. Я пробовал расспрашивать, но
отвечала она так неохотно, видно было, что ей это очень трудно... И я
скоро перестал задавать вопросы. Если бы Анелька захотела быть со мной
вполне откровенной, ей пришлось бы говорить о том, что она чувствует ко
мне и как относится к мужу. Именно этого мне и хотелось, но этого не
позволяла ей стыдливость и честность по отношению к Кромицкому.
Я все это прекрасно понимаю, но не могу отделаться от весьма
неприятного чувства; мой пессимизм нашептывает мне, что я один, так
сказать, несу издержки, отдаю Анельке все, а взамен почти ничего не
получаю, верю, что ее душа принадлежит мне, а между тем душа эта для меня
закрыта, — так что же я, собственно, обрел?
Я понимаю, что все это верно, — и рассчитываю уже только на будущее.
17 августа
Мне часто вспоминаются теперь слова Мицкевича: «Увы, я был спасен
только наполовину». И если бы даже в моем «полуспасении» не было столько
отрицательных сторон, оно все равно не принесло бы мне полного душевного
покоя. Он был бы возможен только в том случае, если бы я ничего больше не
желал, то есть если бы разлюбил. Все чаще и чаще бывают у меня приступы
уныния, когда я говорю себе, что я только из одного заколдованного круга
попал в другой. Правда, мне полегчало, я не испытываю больше прежних
невыносимых мучений. Но облегчить боль еще не значит исцелиться от нее.
Когда умирающий от жажды араб в пустыне берет в рот вместо воды камушки,
он этим жажды не утоляет, только пытается обмануть ее. Спрашивается, не
обманываю ли и я вот так себя самого? Опять во мне проснулось два
человека: зритель и актер. Первый начинает критиковать второго, а
частенько и насмехаться над ним. Плошовский-скептик, далеко не твердо
верующий в существование души, любит душу женщины, только ее душу! Этот
Плошовский мне уже смешон. Что такое наш союз с Анелькой? Порой я вижу в
нем только искусственный плод моей болезненной экзальтации. Вот теперь я
уж несомненно похож на птицу, которая волочит по земле подбитое крыло. Я
обрек на паралич половину своего «я», живу вполовину и приказываю себе
любить только половинчатой любовью. Тщетные усилия! Отделить любовь от
жажды обладания так же невозможно, как отделить сознание от бытия. Я
способен мыслить и любить только так, как свойственно человеку. Даже свои
религиозные чувства, самые идеальные из всех, человек выражает словами,
коленопреклонением, целует священные предметы. А я хотел, чтобы моя любовь
к женщине была бесплотна, утратила всякую связь с землей и существовала в
жизни как явление иного мира.
Что значит любовь? Желать и стремиться. А что я хотел отнять у своей
любви? Желания и стремления. Это все равно, что прийти к Анельке и сказать
ей: «Так как я люблю тебя больше всего на свете, я даю обет не любить
тебя».
В этом кроется какая-то чудовищная ошибка. Я был похож на человека,
заблудившегося в пустыне, и не удивительно, что видел мираж.
18 августа
Вчера мне не давали уснуть всякие гнетущие мысли. И, чтобы не
бередить себя, я перестал углубляться в мрак пессимизма и стал думать об
Анельке, вызывать в памяти ее образ. Это всегда приносит мне облегчение.
Взволнованное воображение рисовало мне ее так живо, что хотелось
заговорить с ней. Я вспомнил тот бал, на котором впервые увидел ее
взрослой девушкой. Вспомнил все так ясно, словно это было вчера: белое
платье, украшенное фиалками, обнаженные руки, несколько миниатюрное,
свежее, как утро, личико, которому придавали столько своеобразия смелый
рисунок бровей, удивительно длинные ресницы и густой пушок на щеках... Я
так и слышу ее голос: «Не узнаешь меня, Леон?» В те дни я записал в своем
дневнике, что лицо ее — музыка, запечатленная в человеческих чертах. В ней
было одновременно очарование юной девушки и соблазнительной женщины.
Никогда ни к какой женщине не влекло меня так сильно, как к Анельке, и
только разлука и семейная катастрофа, а потом — такая Цирцея, как Лаура,
виноваты в том, что я позволил отнять у себя мою избранницу, почти
невесту.
Я, как никто другой, знаю, что слова: «Я во власти твоих чар», —
могут быть не поэтической метафорой, а жестокой действительностью. Да,
Анелька меня околдовала. Я не только влюблен, не только хочу обладать
ею, — она мне бесконечно дорога. Она совершенно в моем вкусе, она
удовлетворяет всем моим представлениям о женской красоте и прелести, она
притягивает меня с необъяснимой силой, как магнит железо. Иначе и быть не
может: ведь это та же прежняя Анелька, она ничуть не переменилась. То же
сочетание чистой девушки и пленительной женщины, то же выражение глаз, те
же ресницы, брови, губы, руки, стройная фигура. Теперь я нахожу в ней еще
новое очарование: очарование потерянного рая.
Но какая глубокая пропасть между нашими прежними отношениями и
теперешними!
Когда я вспоминаю ту прежнюю Анельку, как спасения ожидавшую от меня
слов «будь моей», мне просто не верится, что и вправду было такое время. Я
думаю о нем с таким чувством, с каким, вероятно, вспоминает прошлое
разорившийся вельможа, который в годы блеска сорил деньгами, удивляя всех,
а теперь живет милостыней и подачками.
Сегодня ночью, когда я думал об Анельке и мысленным взором
вглядывался в нее, мне вдруг пришло в голову, что с нее никогда не писали
портрета, и вдруг ужасно захотелось иметь ее портрет. Я жадно ухватился за
эту мысль и так ей обрадовался, что мне окончательно расхотелось спать.
«Вот тогда ты будешь со мной всегда, — говорил я Анельке, — я смогу
целовать твои руки, глаза, губы, и ты не оттолкнешь меня». Я тут же стал
соображать, как это устроить. Не мог ведь я пойти к Анельке и сказать ей:
«Закажи свой портрет, а я уплачу художнику». Но от тетушки я всегда
добивался, чего хотел, и она по моему наущению, конечно, выразит желание
иметь портрет Анельки. В Плошове есть целая галерея фамильных портретов,
гордость тетушки. Меня они приводят в отчаяние, ибо некоторые из них
ужасны, но тетушка настойчиво желает, чтобы в галерее были все наши более
или менее близкие родственники. К Анеле она очень привязана, и я был
уверен, что даже ее обрадую, подсказав ей идею заказать портрет Анели.
Пятиминутного разговора будет достаточно, чтобы уладить дело. Но кому же
заказать портрет? Размышляя об этом, я со вздохом сказал себе, что никак
не удастся уговорить моих дам ехать для этого в Париж, где я мог бы
выбирать между точностью и объективностью Бонна, смелостью и размахом
Шарля Дюрана и мягкой лиричностью Шаплена. Закрыв глаза, я представлял
себе, как справился бы со своей задачей каждый из этих художников, и
любовался воображаемыми портретами Анельки. Но это была несбыточная затея.
Я заранее знал: тетя пожелает, чтобы Анельку писал польский художник.
Помня, что на выставках в Варшаве и Кракове я видел портреты ничуть не
хуже полотен знаменитых заграничных мастеров, я не стал бы возражать
против такого желания тетушки, но меня пугала проволочка. Есть в моей
натуре и эта женская черта: если надумал что-нибудь сегодня, хочу, чтобы
желание мое исполнилось уже завтра. И так как мы находились в Германии,
близ Мюнхена и Вены, я стал вспоминать известных мне немецких художников.
Выбрал наконец два имени: Ленбаха и Ангели. Мне доводилось видеть
превосходные портреты кисти Ленбаха, но всё мужские. Кроме того, меня
раздражала самоуверенность и поверхностность этого мастера — их я прощаю
только французам, так как страстно влюблен во французскую живопись. Не
особенно нравились мне и женские портреты Ангели, но надо отдать ему
справедливость: в его манере есть тонкое изящество, а этого как раз и
требовало лицо Анельки. Притом ехать к Ленбаху было бы дальше, к Ангели же
нам по пути — довод, который стыдно приводить, если не хочешь прослыть
филистером. Но на этот раз все дело было во времени. «Мертвые мчатся
быстро», — сказал поэт. А влюбленные — еще быстрее. Да и все равно я
выбрал бы Ангели. Итак, я решил, что именно он будет писать портрет
Анельки. Вообще я не люблю портретов дам в бальных нарядах, но хотел
непременно, чтобы Анелька позировала в белом платье с фиалками. Тогда я,
глядя на ее портрет, смогу воображать, что она — прежняя моя Анелька.
Ничто на этом портрете не должно мне напоминать, что она теперь жена
Кромицкого. К тому же это белое платье мне дорого как воспоминание.
Я не мог дождаться утра — так мне не терпелось поговорить с тетей.
План свой я несколько изменил, рассудив, что если предоставлю ей заказать
портрет, то она непременно захочет обратиться к польскому художнику.
Поэтому я решил, что сам закажу портрет Анельки — в подарок тете к ее
именинам, которые будут в конце октября. Таким образом Анелька не сможет
отказаться позировать. И, разумеется, я закажу себе копию с этого
портрета.
Я почти не спал, но то была добрая ночь, ибо все часы ее были
заполнены такими размышлениями. Задремал я только около пяти, а в восемь
был уже на ногах. Сразу пошел к Штраубингеру и отправил в бюро «Дома
художников» телеграмму с запросом, в Вене ли сейчас Ангели. Вернувшись
оттуда домой к чаю, застал всех уже за столом и прямо приступил к делу.
— Анелька, — начал я, — должен тебе покаяться, сегодня ночью я вместо
того, чтобы спокойно спать, решал твою судьбу. И вот теперь прошу на это
твоего согласия.
Анелька испуганно уставилась на меня. Быть может, она подумала, что я
сошел с ума или решился на отчаянную откровенность в присутствии тети и
пани Целины. Но спокойное и даже равнодушное выражение моего лица рассеяло
ее подозрения, и она спросила:
— А что же ты решил?
Вместо ответа я обратился к тетушке:
— Я сначала хотел устроить вам сюрприз, но вижу, что это никак не
выйдет. Так что придется рассказать, какой подарок я придумал поднести вам
на именины.
И рассказал. Лучшего подарка для тети нельзя было и придумать (мой
портрет, и очень хороший, она получила еще года три назад), и она стала
горячо меня благодарить. Я заметил, что и Анелька довольна, и мне уже
одного этого было достаточно. Тотчас дамы начали с живостью обсуждать,
когда и кто будет писать портрет, как Анельке одеться, и так далее. Эти
вещи ведь чрезвычайно занимают женщин. А у меня были уже готовы ответы на
все их вопросы. Притом я сообразил, что могу воспользоваться случаем
получить еще кое-что, кроме портрета.
— Много времени на это не потребуется, — сказал я. — Я уже запросил
телеграммой, где сейчас Ангели, и думаю, что портрет не очень задержит наш
отъезд в Плошов. Анельке придется позировать раза четыре или пять, не
больше, а нам ведь все равно надо будет пробыть в Вене несколько дней
из-за Нотнагеля, так что это нас не задержит. Ангели может платье написать
позже, без Анели, а лицо за пять сеансов он закончит. Надо только заранее
послать ему фотографию Анельки, — ну, хотя бы ту, что тетя Целина привезла
с собой, — и прядку ее волос. Волосы я попрошу тебя, Анелька, срезать и
отдать мне сейчас же. Таким образом, Ангели до нашего приезда сделает
общий набросок, и потом ему останется только закончить портрет.
Может, то, что я говорил, было до некоторой степени и верно, но,
требуя от Анельки прядь ее волос, я рассчитывал на то, что ни одна из моих
дам незнакома с процессом писания портретов. Прядка нужна была не Ангели,
а мне. Ему она пригодилась бы только в том случае, если бы он писал
портрет с фотографии, а на это такой художник, как Ангели, ни за что не
согласится. Я же, требуя этот локон, делал вид, будто от него зависит
участь портрета. Через два часа после завтрака пришел ответ на мою
телеграмму: Ангели в Вене и кончает портрет княгини М. Я немедленно
написал ему и вложил в конверт фотографию, взятую у пани Целины. Когда
письмо было написано, я, увидев в окно гулявшую по саду Анельку, сошел к
ней.
— А где же твои волосы? Письмо надо отправить до двух.
Она побежала к себе в комнату и через несколько минут вернулась с
прядкой волос. Когда я брал у нее эту прядь, рука у меня немного дрожала,
но я смотрел Анельке прямо в глаза, спрашивая взглядом:
«Ты догадалась, что волосы твои я попросил для себя и они будут самым
драгоценным из всего, что у меня есть?»
Анелька ничего не сказала, только опустила глаза и покраснела, как
девушка, услышавшая первое признание в любви. Значит, догадалась! А я в
этот миг чувствовал, что за одно прикосновение ее губ не жаль отдать
жизнь. Любовь моя к ней по временам бывает так сильна, что переходит в
боль.
Ну вот, теперь я владею физической частицей моей Анельки. Добыл я ее
хитростью. Да, да, я, премудрый скептик, постоянно анализирующий и
наблюдающий себя со стороны, пускаюсь на хитрости, и чувства и поступки
мои достойны гётевского Зибеля.
Но я говорю себе: ну что ж, допустим, я сентиментален и смешон, но не
более. А кто знает, не глупее ли, смешнее и ничтожнее во сто крат тот
двойник мой, человек не сентиментальный, который все исследует и
осмысливает? Так анализировать — это все равно что ощипывать цветок.
Только губишь этим красоту жизни, а значит и счастье, то есть
единственное, ради чего стоит жить.
22 августа
После того как пани Целина закончила курс лечения, мы еще несколько
недель оставались здесь, ожидая, пока спадет жара на равнинах. И дождались
отвратительной ненастной погоды! Теперь опять ждем первого ясного дня,
чтобы двинуться отсюда в Вену. Но вот уже третий день здесь царит тьма
египетская. Всю неделю на вершинах гор скоплялись тучи, теперь они сползли
с этих высоких гнезд, где высиживали дождь и снег, и, надвинувшись на
Гаштейн, закрыли своим тяжелым лоном все небо над долиной. Мы живем в
такой мгле, что даже в полдень трудно отыскать дорогу от Штраубингера до
нашей виллы. Дома и деревья, горы и водопады — все скрыто в беловатом
сыром тумане, который стирает все очертания, оседает на предметах да,
кажется, и на душах. С двух часов дня приходится зажигать лампы. Дамы
кончают укладываться. Мы бы уже давно уехали, несмотря на туман, если бы
не то, что дорога в одном месте за Гофгаштейном размыта горными потоками.
У пани Целины опять начались мигрени; тетя получила от старого
Хвастовского письмо с вестями о сборе урожая и чуть не весь день ходила
большими шагами по столовой, вслух препираясь с Хвастовским и ругая его.
Анелька сегодня утром очень плохо выглядела. Она призналась нам, что с
вечера ей приснился тот кретин, который встретился нам на дороге к
Шрекбрюке. Проснувшись, она уже не спала до утра, и всю ночь ее мучил
какой-то нервный страх. Странно, что этот несчастный нищий произвел на нее
такое сильное впечатление! Я пытался развлечь ее веселой болтовней, и мне
это до некоторой степени удалось — вообще со времени нашего договора на
Шрекбрюке Анелька стала гораздо спокойнее, веселее и счастливее.
Видя это, я не смею больше роптать на судьбу, хотя мне часто
думается, что отношения между нами держатся на отсутствии всякой близости.
Заключая уговор, я хорошо знал, чего хочу и какие формы примет наша
любовь. А сейчас эти формы как-то расплываются, становятся все более
неопределенными и неуловимыми, как будто и они растворились в тумане,
окутавшем Гаштейн. Я все время чувствую, что Анелька не признает обещанных
мне прав, а настаивать на них не решаюсь. Не решаюсь потому, что всякая
борьба утомляет, тем более — борьба с любимым человеком. А я борюсь вот
уже полгода и, ровно ничего не добившись, измотался до такой степени, что
сейчас предпочитаю какой ни на есть покой прежним бесплодным усилиям.
Однако есть, пожалуй, и другая причина. Если настоящее положение
вещей и не таково, как я надеялся, зато оно явно расположило ко мне
Анельку. Ей кажется, что я люблю ее теперь любовью более возвышенной, и
она за это меня больше ценит (не смею сказать «любит»). Хотя внешне это ни
в чем не проявляется, я чувствую, что не ошибся, и это придает мне сил. Я
твержу себе: если таким путем можно укрепить ее любовь, терпи, не сходи с
этого пути, и авось дождешься, что любовь пересилит в ней волю к
сопротивлению.
Все люди, а в особенности женщины, считают, что так называемая
платоническая любовь — эт
...Закладка в соц.сетях
