Жанр: Электронное издание
bez_dogmata
...е
всходы. Смотри же, чтобы в твоей жизни не выросло что-нибудь такое, что
станет несчастьем для тебя и твоих близких». В то время я посмеялся над
его словами, — а между тем как верно он предсказал мое будущее! Да и отец
не раз говорил со мной так, словно взор его проникал сквозь завесу
будущего. Но сейчас поздно вспоминать об этом. Знаю, что размышления эти
ни к чему не приведут, но не могу не предаваться им, потому что мне жаль
не только себя, но и Анельку. Со мной она была бы во сто раз счастливее,
чем с Кромицким. Может, я вначале и критиковал бы ее, находя в ней
множество недостатков, но все равно любил бы ее всем сердцем. Она была бы
моей, и, значит, на нее распространялась бы моя эгоистическая любовь к
самому себе. Ее недостатки я рассматривал бы как свои собственные, а ведь
себе человек все прощает и, как бы резко ни критиковал себя, всегда
заботится о своем благе, остается себе дорог. Так и Анелька была бы мне
дорога, а к тому же она настолько выше меня, что со временем стала бы моей
гордостью, лучшей и благороднейшей частью моей души, и, сознавая всю
неуместность моей критики, я перешел бы в ее веру, и она стала бы моей
спасительницей.
Да, так могло быть, но все загублено, испорчено, стало трагедией для
нее, трагедией и злом для меня.
7 июля
Перечитывая то, что писал вчера, я задумался над последней фразой, —
я писал, что любовь моя, будь она законной, могла бы спасти меня, а вместо
этого стала источником зла... С этой мыслью трудно примириться. Каким
образом любовь к такому чистому существу, как Анелька, может породить зло?
Объяснить это можно одним словом: любовь моя — любовь неправая. В конце
концов надо в этом сознаться. Если бы мне, человеку цивилизованному, с
впечатлительными нервами, человеку, который всегда жил в ладу с уголовным
кодексом уже хотя бы потому, что нравственные понятия не позволяют ему
жить иначе, два года назад кто-нибудь предсказал, что я буду целыми днями
и ночами думать о том, как бы любым способом, хотя бы убийством,
избавиться от человека, который стоит у меня на дороге, я счел бы такого
пророка сумасшедшим. Однако это так — вот до чего я дошел! Кромицкий
мешает мне жить, отнимает у меня землю, воду и воздух. Я не могу жить
оттого, что он живет на свете, — и потому ни на минуту не расстаюсь с
мыслью о его смерти. Если бы он умер, как просто разрешилось бы все!
Наступил бы конец всем страданиям. Ведь вот гипнотизер может сказать
своему медиуму: «Спи!» — и медиум засыпает. Так почему та же сила, но еще
более напряженная, не может усыпить кого-нибудь навеки? Побуждаемый этой
мыслью, я выписал себе недавно несколько книг о гипнотизме, а пока
невольно каждым взглядом говорю Кромицкому: «Умри!» — и если бы такого
внушения было достаточно, Кромицкого давно бы не было на свете. Между тем
он жив и здоров, остается, как и был, мужем Анельки, а я сознаю, что мое
поведение преступно, глупо, смешно, недостойно человека действия, — и все
сильнее и сильнее презираю себя.
Это не мешает мне, однако, по-прежнему «гипнотизировать» Кромицкого.
Вот так же иногда человек интеллигентный, когда врачи бессильны излечить
его от тяжелой болезни, обращается к знахарям. Я стремлюсь умертвить
соперника гипнотизмом, но при этом только яснее вижу свое ничтожество, и
мне становится еще хуже. Все-таки должен признаться: всякий раз, как я
остаюсь один, я ловлю себя на мыслях об уничтожении ненавистного соперника
любыми средствами, какие доступны человеку. Долгое время я носился с
мыслью убить его на дуэли. Но это ни к чему бы не привело. Анелька не
могла бы выйти за убийцу своего мужа. Потом я, как самый настоящий
преступник, стал обдумывать иные способы. И любопытно, что я придумал
множество таких, которых не могло бы раскрыть никакое человеческое
правосудие.
Ах, все это — глупости, пустые фантазии! Кромицкий может спать
спокойно — мои замыслы никогда не перейдут в действия. Я его не убью, хотя
бы знал, что отвечать за это не буду, как не отвечаешь за то, что раздавил
паука. Даже если бы мы с ним жили одни на необитаемом острове, я и тогда
не убил бы его. Но если бы возможно было разрезать пополам череп человека,
как яблоко, и увидеть скрытые в нем мысли, — все увидели бы, как червяк
преступления точит мой мозг. Более того: я отдаю себе ясный отчет, что не
убью Кромицкого вовсе не из высших нравственных побуждений, выраженных в
заповеди «Не убий!». Эту заповедь я уже в себе растоптал. Нет, не убью я
только потому, что, пожалуй, мне этого не позволят какие-то остатки
рыцарских традиций, а еще потому, что я, человек с утонченными нервами,
слишком далеко отошел от первобытного дикаря и не способен на жестокость.
Словом, физически убить я не способен, но мысленно я убиваю Кромицкого
каждый день. И потому задаю себе вопрос: не буду ли я отвечать за это
перед каким-то судом, который выше всякого суда человеческого, отвечать
так же, как за убийство свершенное?
Правда, если бы можно было, вскрыв череп, увидеть тайные мысли
человека, то, вероятно, даже в мозгу самого добродетельного из людей
нашлись бы такие мысли, от которых волосы у всех встали бы дыбом. Помню, в
детстве у меня был период такой набожности, что я молился горячо с утра до
вечера, но вместе с тем в минуты высшего религиозного экстаза в голове у
меня проносились всякие греховные мысли — как будто их мне навевал ветер
или нашептывал какой-то злой демон. Точно так же меня иногда посещали
кощунственные мысли о людях, которых я любил больше всего на свете и за
которых без колебания отдал бы жизнь. Помню, для меня, ребенка, это было
трагедией, я искренне страдал. Так вот я думаю, что за грешные или
преступные мысли мы не ответственны, ибо они порождены злом, которое мы
видим вокруг, и вовсе не свидетельствуют о зле, укоренившемся в нашей
душе. Вот почему человеку кажется, будто это бес нашептывает ему такие
мысли. И человек слышит их, но если он не склонен ко злу, то гонит их от
себя. В этом, пожалуй, даже есть некоторая заслуга.
Но со мной дело обстоит иначе. Мысль избавиться от Кромицкого
приходит ко мне не извне, она растет и крепнет внутри меня. Я уже
нравственно дошел до того, что способен убить, и если не решаюсь и не
решусь никогда на это, то, как я уже говорил, только из-за своих нервов.
Роль моего демона сводится к тому, что он издевается надо мной, шепча мне
в уши, будто убийство Кромицкого лишь доказало бы мою способность к
действию и вовсе не было бы преступнее, чем желание убить.
Вот оно, то распутье, на котором я сейчас стою. Никогда я не думал,
что зайду так далеко, и с удивлением смотрю в глубь своей души. Не знаю,
искупил ли я хотя бы отчасти это падение своими неслыханными муками. Знаю
только одно: тот, чья жизнь не укладывается в простой кодекс, признанный
Анелькой и людьми ей подобными, тот, у кого душа перехлестывает через край
такого сосуда, неизбежно будет повержен в прах.
9 июля
Сегодня в читальне Кромицкий указал мне какого-то англичанина,
которого сопровождала необыкновенно красивая женщина, и рассказал их
историю. Красавица эта, румынка по происхождению, была замужем за каким-то
разорившимся румынским боярином, англичанин же, встретив их в Остенде,
попросту купил ее у мужа. О таких случаях я слышал в жизни раз десять.
Кромицкий даже назвал мне сумму, уплаченную за красавицу. Рассказ его
произвел на меня странное впечатление. Я подумал: «Что ж, и это — способ.
Конечно, постыдный и для продающего и покупающего, зато простой». От
женщины в этих случаях можно скрыть сделку, а самой сделке придать по
возможности приличный вид. Я невольно стал «примерять» этот способ к
нашему положению. А что, если... Но у такого решения две стороны: по
отношению к Анельке оно мне представлялось гнусной профанацией, по
отношению же к Кромицкому — способом не только допустимым, но и могущим
удовлетворить мою ненависть и презрение к нему. Если бы он на это
согласился, тут-то и стало бы ясно, какой он мерзавец и каким чудовищным
преступлением было выдать за него Анельку. Тогда сразу были бы оправданы
все мои старания отнять у него жену. Но согласится ли он? «Ты его
ненавидишь и потому готов приписать ему самое дурное», — говорил я себе.
Однако, как я ни пытался быть объективным, я не мог забыть, что этот
человек продал Глухов, коварно воспользовавшись доверенностью, полученной
от жены, что он, в сущности, обманул Анельку и пани Целину, что, наконец,
жажда наживы в нем явно сильнее всего. И не я один считал его одержимым
«золотой лихорадкой». То же самое думал о нем и Снятынский, и моя тетушка,
и пани Целина. А нравственный недуг такого рода всегда может довести
человека до падения. Разумеется, все будет зависеть от состояния его дел.
А каково оно, никто из нас толком не знает. Тетя предполагает, что
неблагополучно. Мне думается, что он все свои деньги вложил в какое-то
предприятие, рассчитывая получить от этого посева обильный урожай. Но
получит ли? В этом он и сам, по-видимому, не уверен, и оттого он в
постоянной тревоге и шлет десятки писем молодому Хвастовскому, своему
уполномоченному на Востоке...
Мне вдруг пришло в голову, что можно ведь от этого самого
Хвастовского узнать о положении дел. Но на это нужно время. Пожалуй,
съезжу на день в Вену, увижусь с доктором Хвастовским (он там работает в
клинике) и через него, быть может, что-нибудь узнаю: братья, наверно,
переписываются. А пока постараюсь выведать кое-что у самого Кромицкого, —
очень осторожно, чтобы не возбудить у него подозрений. Прежде всего я
завтра же спрошу у него, что он думает о том румынском боярине, который
продал жену англичанину. Предвижу, что Кромицкий не будет со мной до конца
откровенным, но постараюсь хоть отчасти этого добиться, а остальное угадаю
сам.
Все эти размышления и замыслы меня немного оживили. Самое страшное —
страдать пассивно, сложа руки, и я рад всему, что выводит меня из этого
состояния. «Вот завтра и послезавтра ты по крайней мере что-то
предпримешь, попробуешь что-то сделать для своей любви», — твержу я себе и
в этом черпаю бодрость. От полнейшей инертности перехожу к лихорадочной
деятельности. Мой мозг и чувства нуждаются в разрядке. Я дал Анельке
слово, что не покончу с собой, так что и этого выхода у меня уже нет. А
так жить, как я живу, больше невозможно. Если путь, на который я хочу
вступить, позорен, то, во всяком случае, для Кромицкого он будет позорнее,
чем для меня. Я должен их разлучить не только ради себя, но и ради
Анельки...
У меня, кажется, самая настоящая лихорадка. Здешние купанья полезны
всем, только не мне.
10 июля
Даже здесь, в Гаштейне, бывают знойные дни. Что за пекло! Анелька
носит платья из белой фланели, так одеваются англичанки для игры в теннис.
По утрам мы пьем кофе на воздухе. Анелька приходит с купанья свежая, как
снег на восходе солнца. Мягкая ткань платья как-то особенно рельефно
обрисовывает ее стройное тело, а утреннее солнце освещает ее так ярко, что
я вижу каждый волосок ее бровей и ресниц, вижу пушок на нежных щеках.
Волосы ее кажутся мокрыми и в этом утреннем освещении еще светлее, а
глаза — прозрачнее. Как она молода, как прелестна! В ней — вся моя жизнь,
в ней все, чего я жажду. Нет, не откажусь я от нее, не смогу! Гляжу на нее
и теряю голову от упоения и вместе от мучительного сознания, что вот сидит
с нею рядом — муж. Нет, так продолжаться не может, пусть она будет ничья,
только бы ему не принадлежала!
Анелька отчасти понимает, какая боль терзает мне нервы, — но только
отчасти. Мужа она не любит, но жить с ним считает своей законной
обязанностью, я же при одной этой мысли скрежещу зубами, потому что мне
кажется, что, покоряясь этой «законности», она себя позорит, опошляет! А
этого я не могу позволить даже ей. Лучше бы она умерла! Тогда она будет
моей, ибо этот «законный муж» останется здесь, на земле, а я — нет.
Поэтому у меня больше прав на нее.
Со мной по временам творится что-то странное. Когда я очень устану,
измучаюсь, когда моему мозгу, перенапряженному мыслями об одном и том же,
дано увидеть какие-то дали, которых в нормальном состоянии не видишь,
бывают у меня минуты уверенности, что Анелька судьбой предназначена мне,
что каким-то образом она уже стала или станет моей. Уверенность эта так
глубока, что я, очнувшись, с удивлением вспоминаю о существовании
Кромицкого. Быть может, в такие минуты я перехожу границу, которую люди
при жизни обычно не переходят, и вижу все таким, каким оно должно бы быть
в действительности, но существует лишь в идеале? Почему эти два мира не
соответствуют друг другу? Как это возможно? Не знаю. Не раз пытался я это
понять, но теряюсь. Такое несоответствие непостижимо, и я чувствую только,
что в нем корень несовершенства и зла. Это сознание меня поддерживает:
ведь в таком случае то, что Анелька — жена Кромицкого, тоже проявление
зла.
11 июля
Снова разочарование, снова рушились мои планы, хотя есть еще искра
надежды, что это крушение не окончательное. Я говорил сегодня с Кромицким
о румыне, продавшем жену, и, чтобы вызвать Кромицкого на откровенность,
придумал целую историю.
Мы встретили у водопада англичанина с купленной женой. Я тотчас стал
восторгаться ее необычайной красотой, потом добавил:
— Мне здешний врач рассказывал, как совершилась эта купля-продажа. Ты
слишком сурово судишь молдавского боярина.
— Он мне прежде всего смешон, — отозвался Кромицкий.
— Видишь ли, имеются смягчающие обстоятельства. Боярин этот —
владелец крупных кожевенных заводов и вел дело на чужие деньги, полученные
в виде ссуд. Неожиданно ввоз шкур в Румынию был запрещен ввиду эпизоотии.
Боярин знал, что если он не продержится до конца карантина, то не только
сам обанкротится, но и разорит сотни семей, доверивших ему свои деньги.
Ну, что же, коли ты купец, так должен соблюдать купеческую честность. Быть
может, их этика отличается от общепринятой, но кто ее признал...
— Тот вправе продать даже свою жену? — подхватил Кромицкий. — Ну,
нет! Нельзя ради одних обязанностей жертвовать другими, да еще, быть
может, более священными...
Высказавшись, как подобает человеку порядочному, Кромицкий этим до
крайности разочаровал и разозлил меня. Впрочем, я не отчаивался, зная, что
у самого дрянного человека всегда имеется запас громких фраз. И я
продолжал:
Ты одного не принял во внимание, мой милый: ведь, разорившись, этот
человек обрек бы на нищету вместе с собой и свою жену. Отнять у близкого
человека последний кусок хлеба — это, согласись, странный способ выполнять
свои обязанности по отношению к нему.
— Вот не подозревал, что ты станешь так трезво рассуждать! — сказал
Кромицкий.
«Дурак! — подумал я. — Ты не понимаешь, что это точка зрения не моя,
а та, которую я хочу внушить тебе!»
— Я просто пытаюсь войти в положение этого мужа, — сказал я вслух. —
А может, жена его не любила? Может, она любила англичанина и муж знал об
этом?
— В таком случае они оба друг друга стоят.
— Не в этом дело. Надо смотреть глубже. Если она, полюбив
англичанина, оставалась все же верна мужу, то она лучше, чем ты полагаешь.
Ну, а муж... Может, он и подлец, не знаю. Но скажи, что делать мужу, когда
к нему приходит другой человек и говорит: вы — двойной банкрот, ибо у вас
есть долги, которых вы не в состоянии уплатить, и жена, которая вас не
любит. Разведитесь с этой женщиной, и тогда я, во-первых, обеспечу ей
богатую и, насколько это от меня зависит, счастливую жизнь, во-вторых,
уплачу все ваши долги. И это только так говорится: «Продал! Продал!» — а,
собственно, какая же тут продажа? Ты учти, что купец этот, согласившись на
такую сделку, избавил от страданий любимую женщину (и еще вопрос, не
правильнее ли такое понимание своих обязанностей) и одновременно избавил
от нужды всех тех, кто ему доверился...
Кромицкий подумал с минуту, вынул из глаза монокль и сказал:
— Дорогой мой, льщу себя надеждой, что в коммерческих делах я понимаю
больше тебя, но в дискуссии с тобой вступать не могу, так как ты меня
мигом загонишь в угол. Если бы ты не получил в наследство миллионов и стал
адвокатом, ты бы все равно их нажил... После того как ты эту историю мне
представил в таком виде, я уж, ей-богу, не знаю, что думать об этом
румынском хлыще. Одно знаю: тут был какой-то сговор относительно жены, и,
значит, что ни говори, это грязное дело. А поскольку я сам в некотором
роде купец, скажу тебе еще вот что: у банкрота всегда есть выход — либо
вторично сколотить состояние и заплатить старые долги, либо пустить себе
пулю в лоб. В последнем случае он за неимением денег расплачивается
кровью, а жену, если она у него есть, избавляет от себя и дает ей
возможность найти новое счастье.
Меня распирала тайная ярость, и я дорого дал бы за то, чтобы можно
было крикнуть ему: «Ты тоже банкрот, хотя бы потому, что жена тебя не
любит! Видишь этот водопад? Бросайся же в него, избавь жену от себя и
открой ей новую жизнь, в которой она будет во сто раз счастливее!»
Но я молчал, переживая новое и полное горечи открытие, что Кромицкий,
хоть он и жалкий человек, способный на такие поступки, как, например,
продажа Глухова и злоупотребление доверием жены, — все-таки не такая
подлая душонка, как я воображал. Это было для меня разочарованием,
разрушало те планы, за которые я в последнее время цеплялся из последних
сил. Теперь я снова ощущал свою беспомощность, снова впереди зияла
пустота, и я словно повис в воздухе. Но я не хотел выпускать из рук
последней соломинки, хорошо понимая, что смогу кое-как жить, только если
буду действовать, буду что-то предпринимать, — иначе я сойду с ума.
«Подготовлю хотя бы почву для будущего и на всякий случай заставлю
Кромицкого освоиться с мыслью о разлуке с Анелькой», — говорил я себе.
Повторяю, я не знал, каково его материальное положение, но допускал,
что тот, кто занимается коммерцией, имеет одинаковые шансы и разбогатеть и
все потерять. И я сказал:
— Не знаю, насколько твои слова совместимы с купеческой моралью, но
должен с удовольствием признать, что они достойны благородного человека.
Значит, если я верно тебя понял, ты утверждаешь, что муж, которому грозит
разорение, не вправе увлечь за собой жену в бездну нищеты?
— Я сказал только, что продать жену при всех обстоятельствах —
подлость. Вообще же говоря, жена должна делить участь мужа. Нечего
сказать, хороша та жена, которая согласна расторгнуть брак только потому,
что муж обеднел!
— Ну, может, жена и не согласится, но муж может развестись с нею и
помимо ее воли. Каждый должен помнить свой долг... Притом, если жена
видит, что развод с ней может спасти мужа, то правильно понятый долг велит
ей согласиться на это.
— О таких вещах даже говорить противно.
— Почему? Или ты уже жалеешь румына?
— Боже упаси! В моих глазах он всегда останется подлецом.
— Тебе недостает объективности. Но это и не удивительно: человеку, у
которого все идет как по маслу, никогда не понять психологии банкрота. Для
этого надо быть философом, а философия несовместима с погоней за
миллионами...
Я больше не хотел продолжать этот разговор — мне было невыразимо
противно собственное коварство и лицемерие. Я воображал, будто мне
удалось-таки посеять какое-то зерно, — правда, слишком ничтожное, чтобы
оно могло дать всходы. Все-таки я по крайней мере снова ухватился за
какую-то нить. Одно наблюдение меня воодушевило. Когда я стал внушать
Кромицкому (делая вид, будто это его собственное мнение), что разорившийся
муж должен дать жене свободу, на лице его выразилось беспокойство и
смущение. А при упоминании о его миллионах он тихонько вздохнул. Делать из
этого вывод, что ему грозит разорение, было бы преждевременно, но я
предполагаю, что дела его не особенно надежны и могут принять дурной
оборот.
Я решил это проверить. Во мне как будто сидело два человека. Один
мысленно твердил Кромицкому: «Если ты хоть чуточку пошатнешься, я помогу
тебе упасть. И, хотя бы мне пришлось пожертвовать всем своим состоянием, я
одним ударом свалю тебя. Тогда я буду иметь дело с разбитым человеком, и
посмотрим, не найдешь ли ты для предложенной мною сделки более приличного
названия, чем «подлость».
Но, думая так, я в то же время ясно сознавал, что подобный образ
действий не в моем характере. Вероятно, я о чем-то таком или слышал, или
читал, и если бы не мое отчаянное положение, ни за что не пошел бы на то,
что мне претит и чуждо моей натуре. Деньги не играют в моей жизни никакой
роли, никогда не были для меня ни средством, ни целью. Я не способен
действовать таким оружием. Понимая, как унизительно было бы и для меня и
для Анельки вводить этот элемент в наши отношения, я испытывал нестерпимое
омерзение и спрашивал себя: «Неужели ты не остановишься и перед таким
нравственным падением? Неужели и эта чаша не минет тебя? Смотри, ты все
больше опускаешься — ведь прежде тебе и в голову не пришло бы поступить
таким образом. А в довершение всего ты, быть может, и этим ничего не
добьешься и только окончательно опротивеешь самому себе».
В самом деле, прежде, когда тетя иногда заговаривала о денежных делах
Кромицкого и откровенно высказывала вслух подозрение, что они
неблагополучны, меня это коробило. Предвидя, что он может когда-нибудь
обратиться ко мне за помощью или предложить мне участвовать в его
операциях, я давал себе слово решительно отказать ему и в том и в другом,
настолько мне претила мысль, что в мои отношения с Анелькой вмешиваются
деньги. Помню, я видел в этом доказательство своей щепетильности и
благородства. А сейчас я дошел до того, что хватаюсь за это оружие, как
банкир, который всю жизнь воевал только им.
Вижу совершенно ясно, что мои поступки и мысли хуже, чем я сам, — и
часто не отдаю себе отчета, как же это случилось. Вероятно, причина в том,
что я застрял на бездорожье и не могу выбраться на верный путь. Я люблю
женщину высокой души, люблю горячо, однако это создает только ложное
положение и заколдованный круг, в котором портится мой характер и даже
исчезает тонкость чувств. В былые времена, когда случались минуты падения
и я отбрасывал прочь всякую мораль, у меня всегда оставалось что-то
взамен, эстетическое чувство, что ли, помогавшее мне различать зло. Теперь
не осталось и этого чувства, вернее — оно бессильно. Ах, если бы я по
крайней мере утратил душевную брезгливость! Но я сохранил ее полностью.
Только теперь она перестала быть для меня уздой, сдерживающим началом и
только усиливает мои терзания. В душе моей больше нет места ни для чего,
кроме любви к Анельке, но сознанию ведь и не требуется никакого места. Оно
сохраняется и в любви, и в ненависти, и в боли, так же, как рак гнездится
в больном организме. Кто не был в таком положении, как я, тот не может
себе его представить. Я знал, конечно, что треволнения любви бывают весьма
мучительны, но не вполне верил этому. Я не представлял себе, что эти муки
бывают так реальны и невыносимы. Только теперь я познал разницу между
«знать» и «верить» и по-настоящему понимаю слова французского мыслителя:
«Мы знаем, что должны умереть, но не верим в это».
12 июля
Сегодня сердце мое бьется неровно, в голове шум, и при воспоминании о
том, что произошло, каждый нерв во мне дрожит как в лихорадке.
День был прекрасный, а лунный вечер еще прекраснее. Мы решили
совершить прогулку в Гофгаштейн, и только одна пани Целина захотела
остаться дома. Тетушка, я и Кромицкий вышли к воротам виллы, Кромицкий
отправился к Штраубингеру напять коляску, а мы с тетей остались ждать
Анельку, которая почему-то замешкалась у себя в комнате. Так как она долго
не выходила, я побежал за нею и встретил ее на крутой наружной лестнице,
которая со второго этажа виллы ведет прямо в сад.
Луна освещала только другую сторону дома, на этой же было совсем
темно, а лестница — винтовая и почти отвесная. Поэтому Анелька спускалась
очень медленно. Наступила минута, когда ноги ее оказались на уровне моей
головы, и в ту же минуту я бережно обнял их обеими руками и стал жадно
целовать. Я сознавал, что придется расплачиваться потом за эту минуту
счастья, но не в силах был от нее отказаться. К тому же бог знает, как
благоговейно касались мои губы этих дорогих ножек, от которых не могли
оторваться, и какими муками я заслужил эту минуту. Если бы Анелька не
противилась, я поставил бы ее ножку к себе на голову в знак того, что я
навсегда ее слуга и раб. Но она вырвалась и отступила на верхнюю
ступеньку. Тогда я соскочил вниз и закричал громко, чтобы стоявшая у ворот
тетя меня услышала:
— Анелька сейчас идет!
Теперь Анельке не оставалось ничего другого, как сойти вниз, и она
могла это сделать без всякой опаски, так как я пошел вперед. В эту ми
...Закладка в соц.сетях
