Жанр: Электронное издание
bez_dogmata
...т в Лазурном гроте на Капри.
Какие тона были на ее обнаженных руках и плечах! И (что поделаешь, такая
уж у меня впечатлительная натура!) в эту минуту я был окончательно
покорен, Анелька так завладела моим сердцем, как будто ее красота была ее
заслугой. Желая ей доброй ночи, я долго и как-то совсем по-новому жал ей
руку, а она, не отнимая ее, сказала:
— Не доброй ночи, а доброго утра, доброго утра!
И если я не слеп, глаза ее говорили то же, что музыка ее голоса:
— Люблю, люблю!
— Да и я влюблен... почти.
Тетя, глядя на нас, что-то радостно пробормотала про себя. Я видел у
нее на глазах слезы.
Мы едем в Плошов.
Плошов, 5 февраля
Уже второй день мы в деревне. Дорога была чудесная. Солнце, мороз.
Снег скрипел под полозьями, искрился на полях. При закате бескрайняя белая
равнина отливала фиолетовым блеском. На липах у въезда в Плошов
оглушительно каркали и суетились целые стаи ворон.
Зима у нас суровая, но до чего же хороша! Есть в ней какая-то сила и
величие, а главное — смелая откровенность. Как откровенный друг режет тебе
правду в глаза без обиняков, так и она беспощадно хватает за уши. Зато ее
бодрящая свежесть передается людям. Все мы были довольны тем, что едем в
деревню. Кроме того, обе старушки радовались еще и тому, что их заветная
мечта близка к осуществлению, а я — тому, что плеча моего касалось плечо
сидевшей рядом Анельки. И, быть может, потому и она казалась такой
счастливой. Раза два она ни с того ни с сего, просто от избытка чувств,
поцеловала, наклонясь, руки у тетушки. К ней удивительно шло пушистое боа
и меховая шапочка, из-под которой едва видны были темные глаза, почти еще
детские, и разрумяненные морозом щеки. От нее так и веет молодостью.
В Плошове хорошо, тихо. Особенно люблю я в здешнем доме большие
старинные камины. Тетя лес бережет как зеницу ока, но все же дров не
жалеет, и камины топятся с утра до вечера, огонь в них гудит, трещит,
веселит душу. Вчера после обеда мы долго сидели у камина, я много
рассказывал о Риме и его достопримечательностях, и меня слушали с таким
благоговейным вниманием, что я даже в душе посмеялся над собой. Когда я
говорю, тетя не сводит глаз с лица Анельки, ревниво проверяя, выражает ли
оно надлежащий восторг. А восторга более чем достаточно. Вчера Анелька
сказала мне:
— Другой человек мог бы всю жизнь там прожить, но не увидеть и
половины тех красот, которые видишь ты.
А тетя немедленно вставила тоном, не допускающим возражений:
— Я всегда это говорила.
Хорошо, что здесь нет ни одного скептика вроде меня, иначе я оказался
бы в крайне неловком положении.
Некоторый диссонанс в общее настроение вносит только мать Анельки.
Эта женщина столько перенесла в жизни, столько у нее было забот, что
веселость покинула ее навсегда, ее словно побило морозом. Она просто
боится будущего, боится всякой перемены и безотчетно подозревает даже в
явном благополучии какую-то скрытую западню. Она была очень несчастлива с
мужем, а после его смерти переживала тысячи треволнений, пытаясь сохранить
свое поместье, большое, но сильно обремененное долгами. Вдобавок ко всему
она страдает мигренями.
Анелька же, как мне кажется, принадлежит к категории женщин (более
многочисленной у нас, чем это думают), которых никогда не волнуют дела
материальные. Это мне нравится, ибо как-никак доказывает, что у нее есть
высшие запросы. Впрочем, меня сейчас в ней все восхищает. Нежность растет
на почве чувственного влечения так же быстро, как трава после теплого
дождя. Сегодня утром я встретил в коридоре горничную, которая несла
Анельке платье и туфли. И меня почему-то особенно растрогали эти туфельки,
как будто обладание ими было венцом всех добродетелей Анельки.
Мы, мужчины, вообще ужасно податливы. Я держу палец на своем пульсе и
слежу за ходом любовной горячки. Пульс уже очень частый.
Плошов, 8 или 9 февраля
Тетя снова воюет с паном Хвастовским. Эта война настолько
своеобразна, что, право, стоит привести здесь какой-нибудь из их споров.
Тете они определенно нужны для возбуждения аппетита, Хвастовский же (к
слову сказать, он управляет Плошовом превосходно) — шляхтич вспыльчивый,
настоящий порох, и никому себя в обиду не даст, так что сражения между
ними бывают ожесточенные. Не успевают оба войти в столовую, как начинают
зловеще поглядывать друг на друга. За супом первый выпад делает обычно
тетушка, начиная, к примеру, так:
— Я невесть с каких пор допытываюсь у вас, пан Хвастовский, в каком
состоянии наша озимь, а вы как назло говорите о чем угодно, только не об
этом.
— Пани графиня, осенью она всходила хорошо. А теперь на ней лежит
снег толщиной в добрый метр — так что же я могу увидеть? Я же не господь
бог.
— Пан Хвастовский, не поминайте имя божие всуе!
— Я к нему под снег не заглядываю, значит, ничем его не оскорбляю.
— Так, по-вашему, это я его оскорбляю?
— Выходит, что так.
— Пан Хвастовский, вы несносный человек!
— Ох, сносный, сносный, потому что многое сношу.
Вот в таком духе, все разгораясь, идет перепалка. Редкий обед
проходит без колкостей с обеих сторон. Наконец тетушка умолкает и начинает
с ожесточением есть, словно вымещая свой гнев на кушаньях. У нее
действительно после этих ссор появляется замечательный аппетит. С каждым
блюдом настроение у нее улучшается и становится в конце концов совершенно
безоблачным. После обеда мы идем в гостиную пить черный кофе. Я веду под
руку мать Анели, а Хвастовский — тетушку, и оба беседуют самым мирным
образом. Тетя расспрашивает его об его сыновьях, он целует у нее руки. Они
ведь, в сущности, любят и уважают друг друга. Сыновей Хвастовского я
видывал еще в те времена, когда учился в университете. Они, кажется,
славные ребята, но отчаянные радикалы.
Анельку вначале немного пугали эти стычки за обедом. Но я ей
объяснил, что они не опасны, и теперь она, когда начинается спор между
тетушкой и управляющим, украдкой поглядывает на меня из-под длинных ресниц
и улыбается уголками губ. При этом она до того мила, что так бы и съел ее,
кажется! Ни у одной женщины не видел я таких почти алебастровых висков с
голубыми жилками на них.
12 февраля
И в природе и во мне происходят сущие Овидиевы метаморфозы. Мороз
сдал, солнце скрылось, и царит тьма египетская. Не могу подыскать более
подходящего слова для описания того, что делается вокруг, чем слово
«гниль». Нет, все-таки у нас ужасный климат! В Риме при самой плохой
погоде десять раз в день проглядывает солнце, а здесь вот уже два дня так
темно, что в комнатах с утра до ночи не тушат ламп. Эта черная противная
слякоть словно просачивается в мозг, окрашивает мысли в черное и душит их.
Она действует на меня убийственно. Да и не только на меня. Тетя и
Хвастовский ссорились сегодня яростнее обычного. Хвастовский утверждал,
что тетя, не позволяя рубить лес, портит его, так как старые деревья
погибают. А тетя на это отвечала, что и так у нас в Польше достаточно
вырубают лесов, и она не желает в этом участвовать. «Я старею, так пусть
себе и лес мой стареет». Эта логика напоминает мне анекдот про одного
шляхтича: владея обширными и превосходными землями, он в своем имении
обрабатывал лишь ровно столько, сколько «собака может обежать и облаять».
Ну, да что об этом толковать! Сегодня мать Анели, сама того не желая,
сильно испортила мне настроение. Встретившись со мной в оранжерее, она с
материнской гордостью, неприятно смахивавшей на хвастовство, стала мне
рассказывать, как один наш общий знакомый, Кромицкий, добивался руки
Анельки. Я слушал ее с таким ощущением, как будто мне кто вилкой
выковыривает занозу. Новость эта сразу охладила мое чувство к Анельке,
хотя она-то тут ничем не виновата. Вот точно так же, недавно лазурный свет
утра, очень красивший ее, вызвал во мне прилив нежности к ней, хотя в том
не было никакой ее заслуги. Эту обезьяну Кромицкого я знаю уже не один год
и терпеть его не могу. Он родом из австрийской Силезии, где, по его
словам, Кромицкие когда-то владели пожалованными им огромными имениями. В
Риме он всем рассказывал, что его предкам еще в XV веке дарован был
графский титул, и в отелях записывался «граф фон Кромицкий». Если бы не
черные глазки, похожие на жареные кофейные зерна, и черные же волосы, он
напоминал бы человечка, вырезанного для забавы из сырной корки — кожа у
него как раз такого цвета. Вообще у него лицо трупа, он всегда вызывал во
мне физическое отвращение. Фи, как ухаживание такого субъекта уронило в
моих глазах Анельку! Я прекрасно понимаю, что она не может отвечать за
Кромицкого и его намерения, но все-таки она мне стала неприятна.
Не знаю, с какой целью ее мать так распространялась об этом. Если она
хотела «пришпорить» меня, то сильно ошиблась. Пани П., конечно, женщина с
большими достоинствами, раз она сумела справиться с таким множеством
затруднений в жизни и воспитать такую дочь. Но она бестактна и может
порядком надоесть своими мигренями и макаронизмами.
— Признаюсь, я была за этот брак, — говорила она мне. — Порой я
просто изнемогаю под бременем забот. Я — женщина, в делах ничего не
смыслю, и если немного и научилась в них разбираться, потеряв на этом все
свое здоровье, то только потому, что это нужно было ради моего ребенка. А
Кромицкий — человек умный, оборотистый. У него крупнейшие дела в Одессе,
какие-то поставки, сделки с нефтью в Баку... que sais-je?* Но он не
польский подданный, и это, видимо, мешает его карьере. Вот я и думала, что
если он женится на Анеле, то очистит от долгов ее имение и, вступив во
владение им, сможет хлопотать о перемене подданства.
_______________
* почем я знаю? (фр.)
— А что же Анелька? — перебил я ее, потеряв терпение.
— Я видела, что Анельке он не особенно нравится, но она такая
преданная дочь... К тому же, когда я умру, некому будет о ней заботиться.
Так что...
Я больше ни о чем не спрашивал, потому что был раздражен до
крайности. Теперь мне ясно: брак этот не состоялся только потому, что не
захотела Анелька. А все-таки меня возмущает то, что она позволяла
ухаживать за собой такому противному субъекту, а главное — что могла хоть
секунду колебаться.
Будь я на ее месте, у меня бы просто нервы не выдержали. Но я забываю
об одном: не у всех такие нервы, как у меня, а Кромицкого, несмотря на его
землистый цвет лица и сходство с мертвой головой, женщины считают «видным
мужчиной».
Интересно, какие такие дела у него? Я забыл спросить, в Варшаве ли он
сейчас. Очень может быть, что здесь, — он, кажется, сюда наезжает каждую
зиму. А насчет его дел думаю только одно: может, они и блестящи, но вряд
ли имеют под собой солидную и прочную основу. Я отнюдь не делец и не сумел
бы провернуть ни одной биржевой сделки, но у меня хватает ума сознавать
это. Притом я наблюдателен и умею делать выводы. Поэтому я не верю в якобы
гениальные деловые способности нашей шляхты. Боюсь, что «оборотистость»
Кромицкого — отнюдь не наследственная или врожденная черта, а просто
особая форма невроза. Видал я подобные примеры. Появится вдруг на сцену
шляхтич-коммерсант; бывает даже, что поначалу ему везет, и он быстро
наживает состояние. Но я не встречал ни одного, который в конце концов не
стал бы банкротом.
Нет, такого рода способности либо наследуешь, либо приобретаешь
выучкой, начиная с азов. Сыновья Хвастовского, быть может, и пробьют себе
дорогу, потому что отец их по несчастной случайности потерял все, и они
начинают с азбуки. Но кто, имея состояние, берется за коммерческие дела
без специальных знаний и навыков, тот неизбежно сломает себе шею.
Повторяю, у наших шляхтичей это попросту невроз, лихорадка наживы.
Спекуляции не могут держаться на иллюзиях, а один бог знает, сколько в
этих шляхетских спекуляциях пустой игры фантазии.
Впрочем, желаю удачи господину «фон Кромицкому».
14 февраля
Pax! Pax! Pax!* Неприятного осадка как не бывало. До чего же чутка
Анелька! Я притворялся спокойным и веселым, и в моем обращении с нею была
разве только едва ощутимая тень нового, но она и эту тень уловила и
приняла к сердцу. Сегодня, когда мы, оставшись вдвоем (это бывает часто,
ибо нам умышленно стараются не мешать), просматривали альбомы, она вдруг
смутилась, переменилась в лице. Я тотчас понял, что она хочет мне что-то
сказать, но не решается. Через минуту мне пришла в голову шальная мысль,
что я сейчас услышу признание в любви. Но я тут же вспомнил, что имею дело
с полькой. Такая вот польская сопливая девчонка (или, если хотите, такая
королевна) скорее умрет, чем первая скажет «люблю». Если она на твой
вопрос пролепечет «да», и это уже с ее стороны великая милость.
_______________
* Мир (лат.).
Анелька быстро вывела меня из заблуждения. Она вдруг захлопнула
альбом и, немного запинаясь от смущения, спросила:
— Что с тобой, Леон? Ведь с тобой что-то случилось, правда?
Я стал ее уверять, что все в порядке, смеясь, успокаивал ее, но она,
качая головой, твердила свое:
— Вот уже два дня я вижу, что у тебя что-то на душе. Я понимаю,
такого человека, как ты, каждый пустяк может расстроить... и все себя
проверяю, не я ли в этом виновата, не сказала ли чего такого, или...
Голос ее дрогнул, но она храбро посмотрела мне в глаза:
— Я тебя ничем не обидела? Скажи.
Была минута, когда у меня чуть не сорвалось с языка: «Если мне чего
не хватает, так только тебя, моя драгоценная!» Но какой-то страх,
выражаясь языком Гомера, ухватил меня за волосы. Анелька тут была ни при
чем, я просто испугался, что сейчас щелкнет запор — и прощай моя свобода!
Я поцеловал у Анельки руку и сказал как можно веселее:
— Не беспокойся, моя дорогая, ничего со мной не случилось. Не тебе
обо мне, а мне следует заботиться, чтобы тебе было здесь хорошо. Ведь ты —
наша гостья.
И я вторично поцеловал ее ручку, на этот раз даже обе. Все это можно
было, на худой конец, отнести за счет родственных чувств, и — так жалка
натура человеческая! — это сознание придавало мне смелости, подобно
калитке, за которой можно укрыться. Я называю это жалкой трусостью, ибо
мне ведь придется отвечать только перед самим собой, а себя-то я уж, во
всяком случае, не обману. Да и страх ответственности, кажется, не
остановит меня, — чувства всегда вели меня, куда им было угодно, а чувства
мои к Анельке всецело властвуют надо мной. Вот еще и сейчас я ощущаю на
губах прикосновение ее руки — и блаженству моему, страстным желаниям нет
границ. Рано или поздно я сам захлопну ту калитку, через которую сегодня
мог бы еще бежать на свободу... А мог бы я и вправду бежать? Да, если бы
что-нибудь со стороны мне помогло.
А между тем мне уже совершенно ясно, что Анелька любит меня. Все
толкает меня к ней.
Сегодня я задал себе вопрос: если это неизбежно, зачем я медлю?
И ответ был таков: не хочу упустить ничего, хочу изведать полностью
все волнения, трепетные минуты, волшебство недосказанных слов, вопрошающих
взглядов, ожидания. Хочу своим романом насладиться полностью. Я упрекал
женщин в том, что для них внешние проявления чувства значат больше, чем
само чувство, а теперь и я стремлюсь не упустить ни единого из этих
проявлений. Когда человек уже не молод, они так ему нужны! Кроме того, я
часто замечал, что у мужчин с обостренной впечатлительностью появляется в
характере что-то женское. Я же, помимо всего, в любви немного эпикуреец.
После того разговора с Анелькой оба мы пришли в чудесное настроение.
Вечером я помогал ей вырезать из бумаги абажуры, чтобы можно было при этом
касаться ее рук и платья. Я нарочно мешал ей работать, а она расшалилась,
как ребенок, и по временам дурашливо взывала к тете, твердя однотонной
скороговоркой, как жалуются всегда маленькие девочки:
— Тетя, Леон меня дразнит!
21 февраля
Дернуло же меня поехать в Варшаву на прием к советнику С! Здесь были
одни мужчины. Советник усиленно старается собирать у себя представителей
различных лагерей, полагая, что за чаем с тартинками им легче будет прийти
к соглашению, хотя он сам вряд ли ясно себе представляет, в чем,
собственно, должно заключаться это соглашение. Я, как человек, живущий
почти постоянно за границей, приехал на это сборище для того, чтобы
узнать, что творится в умах моих соотечественников, и послушать их
рассуждения. Но шумная толчея вызывала скуку, все было так, как обычно
бывает на слишком многолюдных собраниях. Люди одинаковых взглядов
собирались отдельными группами и беседовали на интересующие их темы,
поддакивая друг другу, обмениваясь любезностями и так далее.
Я познакомился со многими здешними советниками, с представителями
прессы. За границей между писателем и журналистом — большая дистанция. Там
писатель в глазах общества — художник и мыслитель, журналист — ремесленник
(другого слова подобрать не могу). Здесь же, в Польше, такой разницы не
существует, и представителей обеих категорий окрестили одним общим именем:
литератор. Большинство из них одновременно и писатели и журналисты. И, как
правило, они — люди гораздо более порядочные, чем иностранные журналисты.
Не люблю газет и считаю, что они — бич человечества. Быстрота, с какой они
осведомляют публику о событиях, не искупает поверхностности этих сообщений
и того, что, вводя в заблуждение общественное мнение, они создают
неслыханную путаницу в умах. Этого не может не заметить всякий
непредубежденный человек. Газеты виноваты в том, что люди разучились
отличать правду от лжи, исчезло чувство справедливости, понятие о
законности и беззаконии, зло обнаглело, кривда заговорила языком правды, —
словом, душа человечества стала слепой и безнравственной.
На этом собрании был, между прочим, и Ставовский — по общему мнению,
самая умная голова во всем лагере крайних прогрессистов. Судя по его
выступлениям, он — человек способный, но страдает двумя болезнями:
болезнью печени и «ячеством». Он носится со своим «я», как с полным
стаканом воды, и всегда как будто хочет сказать: «Осторожнее, не то
пролью». Этот страх в силу внушения передается всем окружающим до такой
степени, что при Ставовском никто не смеет оспаривать его точку зрения.
Авторитет его держится еще и на другом: он верит в то, что говорит. Этого
человека напрасно считают скептиком. Напротив, у него темперамент
фанатика. Родись Ставовский несколько сот лет назад, он заседал бы в
трибунале и приговаривал бы людей к вырыванию языка за богохульство. В
наши дни его фанатизм обращен на другое, теперь Ставовский полон ненависти
к тому, что страстно защищал бы в те времена, но, в сущности, это — тот же
самый фанатизм.
Я приметил, что наши консерваторы вертятся вокруг Ставовского не
только из любопытства — это бы еще куда ни шло, — нет, они, кажется,
осторожно заигрывают с ним. У нас в Польше — а может, и везде? — эта
партия особой смелостью не отличается. Каждый консерватор, подходя к
Ставовскому, смотрел на него умильно, и на лбу у него как будто было
написано: «Хоть я и консерватор, однако...» Это «однако» было как бы
преддверием раскаяния и всякого рода уступок. Это было совершенно ясно, и
когда я, скептически относящийся ко всем партиям, заспорил со Ставовским
не как представитель определенного лагеря, а просто как человек, не
согласный с каким-то его мнением, подобная дерзость вызвала всеобщее
удивление. Речь шла о так называемых эксплуатируемых классах. Ставовский
начал разглагольствовать об их безвыходном положении, слабости,
неспособности обороняться, и вокруг него уже толпилось много народу, когда
я перебил его:
— Скажите, пожалуйста, вы признаете теорию Дарвина о борьбе за
существование?
Ставовский, естествовед по специальности, охотно перевел дискуссию на
эти новые рельсы.
— Конечно, признаю, — отвечал он.
— Тогда разрешите вам сказать, что вы непоследовательны. Вот если бы
я, как христианин, заступался за слабых, беззащитных, угнетенных, это было
бы резонно: мне Христос так велел. Но вы, с позиции борьбы за
существование, должны были бы сказать себе: «Они слабы и глупы,
следовательно, их удел — стать чьей-нибудь добычей, таков основной закон
природы. И, значит, черт с ними!» Почему же вы этого не говорите? Чем
объяснить такое противоречие?
Огорошила ли Ставовского непривычная для него оппозиция, или он в
самом деле до сих пор не задумывался над этим вопросом, — как бы то ни
было, он смутился, не знал, что ответить, и не догадался даже пустить в
ход слово «альтруизм», — слово, впрочем, довольно бессодержательное.
После такого конфуза наши консерваторы дружно перекочевали на мою
сторону, и я легко мог бы стать героем вечера. Но было уже поздно, меня
одолевала скука и хотелось вернуться еще до ночи в Плошов. Да и другие
гости понемногу стали расходиться.
Я был уже в шубе и в нетерпении искал свое пенсне, затесавшееся
куда-то между шубой и сюртуком, когда ко мне подошел Ставовский, только
сейчас, видно, придумав ответ, и начал:
— Вы у меня спрашивали, почему я...
Но я не дал ему договорить, потому что все еще искал пенсне и злился,
не находя его.
— По правде сказать, этот вопрос меня мало интересует, — отрезал я. —
Вы видите, уже поздно, все уходят. Кроме того, я приблизительно
догадываюсь, что вы можете мне сказать. Так что разрешите откланяться и
пожелать вам доброй ночи.
Кажется, я этой последней отповедью нажил себе в нем смертельного
врага.
В Плошов я приехал в первом часу ночи и вдруг — приятный сюрприз:
Анелька дожидалась меня в столовой, чтобы напоить чаем. Она была совсем
одета, только волосы уже причесаны на ночь. Радость, которую я
почувствовал, увидев ее, показала мне, как глубоко эта девушка закралась
ко мне в сердце. Что за милое существо и как она хороша в этой прическе,
когда косы заколоты низко на затылке! А ведь стоит мне сказать одно
слово — и через месяц-два я буду иметь право расплести эти косы,
распустить их по плечам! Не могу а думать об этом спокойно. Не верится
даже, что счастье так доступно человеку.
Я побранил ее за то, что она так поздно еще на ногах, но она
ответила:
— Мне ни чуточки не хотелось спать, и я попросила у мамы и тети
позволения дождаться тебя. Мама сначала твердила, что это неприлично, но я
ей объяснила, что мы с тобой родственники, значит, ничего тут такого нет.
И знаешь, кто меня поддержал? Тетя.
— Тетушка у нас молодчина! Напьешься со мной чаю?
— С удовольствием.
Она захлопотала, стала разливать чай в чашки. Я смотрел на ее
проворные красивые руки, и мне хотелось целовать их. Анелька время от
времени поднимала глаза, но, встречая мой взгляд, тотчас опускала их. За
чаем она стала меня расспрашивать, как я провел вечер. Мы говорили
вполголоса, хотя спальни тети и пани П. далеко от столовой и мы никак не
могли разбудить старушек. Между нами в этот вечер установилась такая
доверчивая и сердечная близость, какая бывает между любящими
родственниками. Я рассказывал Анельке о том, что видел, как рассказываешь
лучшему другу. Потом заговорил о том впечатлении, какое производит здешнее
общество на человека, приехавшего из чужих стран. Анеля притихла и слушала
меня, широко раскрыв глаза, счастливая тем, что я делюсь с ней своими
мыслями.
Когда я замолчал, она сказала:
— А почему бы тебе, Леон, не написать обо всем этом? Что такие мысли
не приходят в голову мне — это не удивительно, но они и никому здесь в
голову не приходят.
— Почему не пишу? Да по многим, очень многим причинам, я тебе это
объясню как-нибудь в другой раз. Между прочим, одна из причин та, что нет
у меня никого, кто бы почаще спрашивал вот так, как ты: «Почему ты ничего
не делаешь, Леон?»
Мы оба примолкли. Никогда еще ресницы Анельки не опускались так низко
на щеки, и я, кажется, почти слышал, почти видел, как билось под платьем
ее сердце. Ведь она действительно вправе была ожидать, что я сейчас
добавлю: «Хочешь быть всегда со мной и спрашивать меня об этом?» Но мне
так нравилась эта игра, когда словно скользишь вниз по скату и все висит
на волоске, я так наслаждался волнением этого сердца, которое точно билось
у меня на ладони, что мне не хотелось, чтобы это кончилось.
— Ну, покойной ночи, — сказал я через минуту.
Эта девушка — ангел. Она ничем не выдала своего разочарования. Встала
и с легкой грустью в голосе, но без малейшей досады ответила мне:
— Покойной ночи.
И мы, пожав друг другу руки, разошлись в разные стороны. Но, уже
открывая дверь, я вдруг остановился.
— Анелька!
Мы снова сошлись у стола.
— Скажи мне, но только совершенно откровенно — ты в душе не осуждаешь
меня за то, что я фантазер, чудак?
— Нет, что ты! Чудак? О нет! Иногда мне кажется, что ты — человек со
странностями, но я тут же говорю себе, что такие, как ты, всегда кажутся
другим странными.
— Еще один вопрос: когда тебе в первый раз пришло в голову, что я
странный человек?
Анелька вдруг покраснела. Как она была мила в
...Закладка в соц.сетях
